Текст книги "Наладчик (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 11

Операция «Культурный шок» требовала не только тщательной технической подготовки, паяльников и чехословацких барабанов, но и грамотного, бронебойного административного ресурса. Любой командир знает: если уж ты решил устроить диверсию в тылу врага – а исполнение рока в советском ПТУ в семидесятом году приравнивалось именно к этому, то тебе нужна надежная «крыша».

Если уж ломать стереотипы и рвать шаблоны, то делать это нужно с правильной, статусной аудиторией в партере. А кто у нас лучшая аудитория? Правильно, большое начальство. Причем такое начальство, которое будет нам аплодировать и кричать «Браво!», даже если мы половину аккордов пустим мимо нот.

Вот поэтому я и попёрся в то самое место, в котором меня считали врагом народа под номером один. Следующим за мной мог быть только Гитлер.

Райком партии встретил меня привычной для таких мест монументальной, давящей тишиной. После залитой жарким майским солнцем, пыльной улицы, где ревели грузовики и летел в глаза тополиный пух, здесь царил свой микроклимат.

Паркетные полы подчёркивали звуки шагов. В прохладном воздухе висел солидный запах мастики для натирания паркета, хорошей типографской краски и дорогого, импортного табака.

Храм развитого социализма, не иначе! Ну да, а вместо икон на стенах висят вожди мирового пролетариата и сподручные.

Я уверенно, пружинистым шагом поднялся на нужный этаж, миновал пару скучающих товарищей в строгих костюмах. Меня проводили внимательными взглядами, но ничего не сказали. А чего скажешь человеку в костюме с комсомольским значком на груди, а также идеальной причёской и блестящими ботинками?

Только что «здрасте». Но мне даже этого не сказали. А что до костюма… пришлось клянчить у соседа Кабана, Митрофанова. Он как раз собрался в нём идти на получение диплома, но до той поры ещё было время, так что возможность закусить ветчиной дорогой коньяк решил дело в мою пользу.

Приемная Михаила Аркадьевича Залихватова, первого секретаря райкома и, по совместительству, папаши нашего ссыльного комсорга-несуна Артура, выглядела так, как и положено выглядеть преддверию локального партийного Олимпа. Темный мореный дуб, натуральная кожа кресел для посетителей, полированные панели на стенах и кадки с раскидистыми, ухоженными фикусами. Тишина нарушалась лишь мерным стрекотом пишущей машинки.

На страже заветной двери сидела молодая секретарша – классическая советская пери. У нее была сложная, залакированная намертво прическа-«бабетта», и импортная блузка, не скрывающая выдающихся достоинств. Увидев меня, молодого и интересного, но незаписанного на приём, она тут же вскинулась.

– Молодой человек, вы куда это прете⁈ – возмущенно зазвенел ее голос, а наманикюренный пальчик указал на дверь. – Приема нет! У Михаила Аркадьевича важное государственное совещание! Нужно записаться!

Я без лишних слов направился к двери. Ага, не тут-то было. Девушка вскочила на длинные ноги и метнулась молнией к обитой дерматином двери. Как будто грудью закрыла амбразуру. И должен признаться – этой грудью можно закрыть не только амбразуру!

– Простите, девушка, мне на пару слов перемолвиться! – проговорил я. – Я только туда и обратно. Кстати, вы не замужем? А то мой поход тогда сократится в два раза, а потом я сразу же вернусь, чтобы позвать вас в ЗАГС.

– Никакая я вам не девушка, товарищ! Людмила Прокофьевна, если уж намерены обращаться. А Михаила Аркадьевича сейчас нет приёма, – в огромных глазищах мелькнула напускная строгость. – Вы можете записаться на…

– Людочка, солнце мое ясное, – я включил обаяние на максимальную мощность, ослепительно, по-голливудски улыбнувшись и чуть понизив голос до интимного, обволакивающего бархата. – Ну какое, скажите на милость, может быть совещание, когда такие бездонные глаза пропадают в скучной приемной? Я бы на месте Михаила Аркадьевича перенёс свой кабинет сюда и только и делал, что целыми днями любовался вашей красотой. Да-да-да! Я буквально на одну секундочку. По вопросу первостепенной, архиважной государственной необходимости. Спасение репутации комсомола не терпит отлагательств!

Она на мгновение зависла от такого откровенного, наглого напора. Привыкла, что просители тут мнутся, потеют и блеют, а тут какой-то пацан сыплет комплиментами тоном взрослого, уверенного в себе мужика.

И этих долей секунды мне с лихвой хватило. Ловко, как заправский слаломист на горном спуске, я обошел ее слева, скользнул к массивной дубовой двери и, даже не подумав постучать, по-хозяйски завалился в святая святых.

Кабинет подавлял размерами. Длинный стол для заседаний, крытый зеленым сукном, графины с водой. А в самом конце, за огромным Т-образным столом, прямо под суровым, отеческим портретом дорогого Леонида Ильича, сидел сам Михаил Аркадьевич.

Увидев меня, секретарь райкома сначала непонимающе нахмурился, затем побледнел, а потом начал стремительно, некрасивыми бугристыми пятнами наливаться густым, багровым цветом переспелой свеклы. Он-то, в отличие от наивной Людочки, прекрасно знал мою физиономию. Знал до мельчайших черточек.

Знал, кто именно прищучил его ненаглядного Артурчика с поличным на краже пятидесяти тысяч рублей. Знал, кто вынудил его, влиятельного партийного бонзу, рвать жилы, заминать уголовное дело, унижаться перед начальством МВД и спешно паковать сынуле чемоданы на суровые таежные севера, спасая семью от несмываемого позора и расстрельной статьи.

Я с порога примирительно вскинул обе руки вверх, демонстрируя абсолютно пустые ладони и самую миролюбивую физиономию:

– Спокойствие, Михаил Аркадьевич! Сдаюсь без боя! Оружия при себе не имею! Пришел исключительно с мирной, можно сказать, высокой культурной миссией!

– Вон отсюда!!! – вдруг дико, срываясь на визг, взревел Залихватов-старший. Он вскочил со своего начальственного кресла так резко, что-то жалобно скрипнуло и отлетело к стене. – Пошел вон, щенок! Гнида! Чтобы я тебя в этом здании больше никогда не видел!

В этот момент массивная дверь за моей спиной распахнулась, и в кабинет просунулась возмущенная, красная как рак, Людочка. Она мертвой хваткой вцепилась коготками в рукав пиджака, пытаясь утянуть обратно в приемную:

– Хулиган! А ну выходите, кому говорят! Я сейчас милицию вызову!

Ох, женщины… С ними всегда нужно нежно, но предельно решительно.

Я плавно, почти танцевальным па, скользящим движением выскользнул из цепкого захвата. Взял за локоток, изящно крутанул секретаршу вокруг своей оси и, придав ей легкое, но выверенное ускорение классическим движением руки, прямо как при броске шара в боулинге, отправил прямиком в коридор.

Людочке, чтобы не распластаться на паркете, пришлось мелко, суматошно и очень быстро перебирать своими стройными ножками в туфлях на каблучках. Она пулей вылетела из кабинета, издав сдавленный писк. Я же живо, с глухим стуком захлопнул тяжелую дубовую створку и для верности плотно подпер медную ручку тяжелым стулом.

– Я милицию вызову! Псих ненормальный! – донесся из-за двери ее приглушенный, полный негодования визг, сопровождаемый стуком кулачков по дубовой панели.

– Пусть вызывает, нам с товарищем первым секретарем скрывать нечего, – философски заметил я, поворачиваясь к обалдевшему партийному боссу.

Я быстро, по-хозяйски прошагал к длинному приставному столу для заседаний, отодвинул одно из кресел и с нескрываемым удовольствием плюхнулся на его мягкую кожаную обивку. Закинул ногу на ногу.

– Михаил Аркадьевич, ну зачем столько лишней экспрессии? Мы же в приличном заведении. Давайте поговорим мирно. Как взрослые, серьезные люди, у которых есть общие интересы.

Моя первобытная, немыслимая для советского подростка наглость и высшая степень охреневания стали для партийного босса последней каплей. Пластик его самообладания с треском лопнул.

Залихватов подскочил ко мне с перекошенным от ярости лицом. Он схватил меня за грудки обеими руками, сминая ткань пиджака. Ух, не порвал бы от такого старания! Даже попытался сдернуть с кресла, видимо, решив вышвырнуть меня из кабинета лично, в обход секретарши.

Зря он это затеял. Ох, зря. Руководящая работа в мягких кабинетах, спецпайки и отсутствие нормальных физических нагрузок сильно расслабляют мышцы. А я в свои прошлые семьдесят пять таких «борцов» пачками укладывал.

Мои руки сработали на чистом, вбитом в подкорку спинномозговом автомате. Почти никакой силы, голая физика. Жесткий, молниеносный кистевой захват из арсенала боевого самбо – я наложил свои ладони поверх его пухлых рук. Короткий, резкий скручивающий разворот корпуса, выбивающий у противника точку опоры, – и я использую массу и инерцию самого секретаря против него самого.

Эффектный, но очень аккуратный бросок. Воздух со свистом вышел из легких чиновника. С тяжелым, глухим кряхтением первый секретарь райкома оторвался от пола и мешком плюхнулся на дорогой кожаный диван в углу кабинета. Пружины жалобно звякнули.

Залихватов судорожно схватился за сердце, его лицо приобрело сероватый оттенок. Он лежал на подушках, тяжело, со свистом хватая ртом кондиционированный воздух, словно выброшенная на берег рыба. В глазах плескался первобытный шок: его, хозяина района, только что размотал какой-то сопляк в его же собственном кабинете!

Я невозмутимо встал, подошел к небольшому столику с подносом, снял перевернутый стаканчик с хрустального графина. Налил до краев прохладной, чистой воды – стекло тихо, мелодично звякнуло о стекло. Подошел к дивану и протянул воду ему.

– Выпейте, Михаил Аркадьевич. Сосуды в вашем возрасте беречь надо, инфаркты нынче помолодели. И я снова, настойчиво предлагаю: давайте поговорим мирно. Без рукоприкладства.

– Иди… иди в ад… ко всем чертям, мразь… – простонал он, брезгливо отодвигая стакан дрожащей, пухлой рукой.

Капельки воды пролились на его дорогие шерстяные брюки. Явно шиты на заказ. За такие брюки в общаге все студенты передрались бы!

Я снисходительно усмехнулся, поставил стакан на стол и присел на краешек кресла напротив него.

– Михаил Аркадьевич, ну как вам не стыдно? Вы же видный номенклатурный работник, коммунист с многолетним стажем, идеологический компас для молодежи, а поминаете всуе религиозный опиум для народа. Какой ад? Какие черти? Бросьте эти сказки. Их там давно уже нет.

Я подался вперед, уперев локти в колени, и заглянул в его испуганные, злые глаза.

– Они все давно спустились на землю. И прекрасно живут себе в капиталистических странах, угнетают рабочий класс, пьют кровь трудового народа. И вот чтобы их оттуда изгнать окончательно, чтобы мировая революция победила, нам с вами просто необходимо объединиться. Молодому, дерзкому поколению и старшему, умудренному опытом. Смычка, так сказать, бесценного партийного опыта и кипучего комсомольского задора. Разве я не прав?

– Какого хрена тебе от меня надо⁈ – прохрипел Залихватов, немного придя в себя. Он сел на диване, поправил съехавший набок галстук и уставился на меня с лютой, бессильной ненавистью. – Денег? Учебу закрыть? Говори, чего приперся!

– Сущую безделицу, – я вальяжно откинулся на спинку кресла. – Я официально приглашаю вас на отчетное контрольное выступление в наше славное ПТУ-31. Оно состоится совсем скоро. Очень прошу вас оказать нашему скромному учебному заведению честь, приехать, сесть в первом ряду и… громко, от души, с искренней улыбкой похлопать, когда на сцене будет выступать мой музыкальный коллектив. Только и всего. Присутствие прессы и фотографа из районной газеты мы обеспечим.

Секретарь райкома вытаращил глаза так, словно я только что попросил его снять штаны и станцевать вприсядку на Красной площади под бой курантов.

Его губы беззвучно зашевелились, мозг отчаянно пытался найти логику в происходящем безумии. Заломать первое лицо района ради… аплодисментов на концерте ПТУ⁈

– Да пошел ты в ад! – снова, уже с каким-то отчаянием выплюнул он, тяжело дыша. – Психопат малолетний!

Я сокрушенно покачал головой, цокнул языком, всем своим видом выражая глубокую, искреннюю печаль от его непонятливости.

– А вот это вы зря, товарищ первый секретарь. Очень зря. Если я пойду в ад, то могу по дороге совершенно случайно, чисто по ошибке, заглянуть в городскую прокуратуру. Или на Лубянку. И знаете… – я понизил голос до угрожающего, стального шепота. – Замятое дело вашего одаренного сына Артура может вдруг заиграть новыми, крайне неприятными красками. Всплывут новые обстоятельства. Свидетели. Покажут пальцем, кто именно нажал на тормоза, кто звонил начальнику милиции.

Я выразительно кивнул на пустующее роскошное кресло за Т-образным столом, прямо под добрым взглядом Брежнева.

– И вот то шикарное, насиженное место очень быстро освободится. Потому что предыдущий владелец, покрывавший расхитителя социалистической собственности в особо крупных размерах, вылетит оттуда со свистом. Как пробка из бутылки теплого «Советского» шампанского. А дальше что будет? Суд, конфискация, лишение партбилета и путевка вслед за сыночком, комаров кормить.

В кабинете повисла тяжелая, густая, почти осязаемая тишина. Было слышно только, как за открытым окном гудят троллейбусы, да как с присвистом дышит Залихватов. Мелкие капельки пота выступили на его широком лбу.

– Это… это шантаж? – наконец выдавил он, нервно облизав пересохшие губы.

Его взгляд метнулся к телефону, но он не сделал даже попытки потянуться к трубке.

– Что вы, Михаил Аркадьевич! Разве ж это шантаж? – я широко, дружелюбно развел руками. – Это малая, микроскопическая толика расплаты за то уголовное деяние, которое совершил ваш наследник. Ведь у нас в стране как принято считать? Дети за родителей не отвечают. А вот родители за своих детей, за их воспитание, за их гнилой моральный облик, должны ответить в полной мере. По всей строгости закона и партийной совести. Разве не так пишут в передовицах газеты «Правда»?

Залихватов поджал губы, превратив их в тонкую, бескровную линию. Его плечи поникли, грузное тело как-то разом осело, сдулось. Он понял, что проиграл.

Против лома нет приема, особенно когда лом держит человек, которому абсолютно нечего терять и который досконально знает твои самые болевые точки. А ради кресла и свободы этот функционер будет хлопать не то что року, а хоть похоронному маршу.

– Откуда ты вообще взялся на мою голову, такой деловой? – тихо, с какой-то обреченной, философской тоской спросил он, разглядывая меня так, словно видел впервые в жизни.

Я легко, пружинисто поднялся с кресла. Одернул полы костюма, поправил воротник и широко, от всей души усмехнулся:

– Из простого народа, Михаил Аркадьевич. Из самого что ни на есть глубинного, простого народа. До встречи на концерте! И не забудьте: аплодировать нужно громко и с воодушевлением! Иначе акустика в зале плохая, я могу не расслышать с первого ряда.

Я подошел к двери, убрал тяжелый стул. Распахнул дубовую створку, дружелюбно подмигнул ошарашенной Людочке. Она так и стояла в коридоре с прижатыми к груди руками. Стояла не одна, а в компании прибежавшего вахтера.

– Молодой человек! Вы чего тут шалите? – спросил слегка ошарашенный вахтёр.

– Товарищ, никакой шалости не было. Небольшое недопонимание было, но мы с товарищем Залихватовым его успешно разрулили. Теперь я вынужден удалиться, чтобы не занимать ваше время. Прошу прощения за беспокойство, – улыбнулся я крайне обезоруживающей улыбкой и неспешным шагом победителя направился к выходу.

Операция по обеспечению безоговорочной лояльности руководства прошла блестяще, без единого выстрела. Теперь наш концерт мог пройти под железобетонной защитой самой партии. И это даёт шанс на то, что песня доиграет до конца прежде, чем вырубят электричество!

Глава 12

На календаре конец мая. В актовом зале ПТУ-31 пахнет свежей краской, дешёвым лаком для волос и страхом перед начальством. На сцене после речей и выступлений глав ПТУ начался концерт.

Худо-бедно, но разные номера выступили, а после настало наше время. На сцену вышли мы: я со своей «палено-стратокастерной» гитарой, Шуруп, вцепившийся в гриф баса как в поручень в автобусе, и Давид за чехословацкими барабанами, готовый выплеснуть всю кавказскую экспрессию на радость папе-директору базы.

Синтезатора не было, но нам согласилась подыграть на пианино Клавдия Петровна. Как оказалось, у вахтёрши нашего общежития были свои таланты. И когда я в разговоре с ней упомянул, что нам не хватает клавишника в группу, то она, потупив глазки, сказала, что в своё время давила клавиши в музыкальной школе.

И теперь наша группа вышла на сцену. Мы нарядились в костюмы (музыканты должны выступать в костюмах. Это только загнивающий запад мог позволить своим певцам выступать в лохмотьях и дырявых джинсах)

В первом ряду, как каменный гость, застыл первый секретарь райкома Залихватов-старший. Лицо как монумент, а вот взгляд – расстрельный. Рядом уселся улыбчивый директор плодовоовощной базы. Возле них расположилось руководство ПТУ. Вторыми рядами сел люд попроще. Кабан с пацанами по привычке устроились на галёрке.

Я подошел к микрофону, поправил стойку и посмотрел в зал.

– Товарищи! – мой голос, усиленный ламповым «радиоузлом» Гаврилова, прозвучал так, будто я объявлял о взятии Рейхстага. – Специально к юбилею Владимира Ильича и в честь подвига советского народа. Наша авторская композиция… «Гром над страною». Песня о тех, кто ковал победу в тылу и на фронте.

Я сделал глубокий вдох и ударил по струнам самодельным медиатором, выточенным из трехкопеечной монеты. Наш модернизированный, собранный на коленке ламповый усилитель от армейского радиоузла взвыл и выдал такой сочный, жирный, рычащий звук, что с потолка актового зала на гипсовый бюст Ленина слегка осыпалась старая штукатурка.

Тот самый легендарный, первобытный рифф: «Та-та-тааа, та-та-та-тааа» разорвал спертый воздух зала на куски. Шуруп яростно рванул толстые струны на басу, Давид обрушил палочки на барабаны, задавая мощный, первобытно-чеканный ритм. Клавдия Петровна ударила по клавишам пианино.

Я видел, как директор ПТУ дёрнулся в своём кресле, услышав рев гитары. Однако, мы должны были начать песню до того, как рубильник отрежет нас от электричества. Поэтому решено было чуточку сократить проигрыш. Конечно, в ущерб реальной композиции, но… До реальной композиции был ещё год. А мы уже лабали её кавер на советской сцене!

Играя на гитаре, я подступил к микрофону и запел:

Мы вышли из пожаров,

Из пепла и руин.

Сквозь гром стальных ударов

Мы заняли Берлин!

Сталь закаляет волю,

В тайге гудят станки,

Везде прорвёмся с боем!

Мы – Партии полки!

Гром над страною!

И гордо реет стяг!

Гром над страною…

В Донбассовких забоях!

Где уголь – кость и кровь!

На мирных новостройках

Мы строим жизни новь!

Нам Никсон не преграда,

И дружен нам Вьетнам,

Наша страна – отрада

Пример всем странам там!

В этот момент я мотнул головой в сторону запада. Это был такой намёк, что прочитать его не смог бы только слепоглухонемой. Я видел поджатые губы начальства. Видел тревогу в их глазах, но…

Наш текст был идеологически выдержан, так что не докопаешься!

А вот остальному люду в зале явно понравилось. На лицах расцвели улыбки, молодёжь даже начала пританцовывать. Старшее поколение пока ещё хмурило брови, но перед нашим задором разве устоишь?

Гром над страною!

И гордо реет стяг!

Гром над страною…

Ракеты рвутся к звёздам,

Гагарин – наш герой!

И капстранами поздно

Тянуться к нам с мольбой!

Мы – молодая смена,

Из ПТУ спецы!

Нам море по колено —

Мы правды кузнецы!

Припев:

Гром над страною!

И гордо реет стяг!

Гром над страною!

Я закончил на таком мощном аккорде, что гитара взвыла, как сирена. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как у Шурупа капает пот на ботинок.

И тут… Залихватов-старший медленно поднялся. Я уже приготовился к этапированию, но он… начал хлопать. Сначала медленно, веско, а потом всё быстрее.

– Вот! – гаркнул он на весь зал, оборачиваясь к свите. – Вот она, идеологически верная музыка! Не западный визг, а мощь! Напор! Пролетарская ярость! Молодец, Мордов!

Я вытер лоб рукавом и подмигнул Светочке, которая в пятом ряду сияла, как тридцать три прожектора.

– Как говорил классик: «Танцуют все!» – крикнул я и ударил по струнам снова, начиная «Мой адрес Советский Союз».

Зал сначала замер, оцепенел в культурном шоке от невиданного напора децибелов, а потом буквально взорвался. Энергия, копившаяся в этих ребятах, выплеснулась наружу лавиной. Местные стиляги в задних рядах начали неистово отбивать ритм, девчонки завизжали, позабыв про комсомольскую скромность.

Я краем глаза смотрел на первый ряд. Военрук Гаврилов, улыбаясь во весь рот, довольно кивал головой в такт, перекрикивая грохот и толкая локтем мастера: «Мощно бьет по ушам, Степаныч! Отличная система подавления вражеской пехоты!».

Участковый Сидорчук притоптывал своим начищенным хромовым сапогом, явно вспоминая, как под трофейную гармонь лихо отплясывал где-нибудь в предместьях Берлина весной сорок пятого. А Светочка… Светочка смотрела на меня широко распахнутыми, сияющими глазами.

Мы произвели абсолютный, безоговорочный фурор. Наш концерт стал легендой ПТУ-31 еще до того, как стих последний аккорд. Витька Шуруп в один вечер превратился в местную рок-звезду, мгновенно излечившись от своей «битловской» депрессии.

Когда после концерта, в фойе, толпа раскрасневшихся девчонок окружила его, требуя автографы, он смотрел на меня через их головы с таким благоговением, словно я был сошедшим с небес божеством.

Вечером, когда стемнело, я провожал Свету по тихим аллеям городского парка. Она крепко, доверительно держала меня под руку, прижимаясь теплым плечом. Воздух густо пах цветущей сиренью, из автоматов с газировкой доносилось тихое гудение.

В моем 2026-м парки были другими – нашпигованные камерами, залитые светом, с людьми, уткнувшимися в светящиеся прямоугольники смартфонов. А здесь… здесь была жизнь в её первозданном, ламповом виде. Щербатый асфальт, выкрашенные в жуткий зеленый цвет скамейки и небо – глубокое, как колодец, не затянутое смогом мегаполиса.

– Гена, ты такой… необычный, – прошептала она, глядя на меня снизу-вверх своими огромными глазами. – Ты как будто старше всех нас. Умнее. И всё на свете умеешь. Рядом с тобой так… надежно.

Я лишь мягко улыбнулся в ответ, глубоко вдохнув этот пьянящий весенний воздух.

Я хмыкнул про себя. Знала бы ты, Светочка, насколько я старше. На целую жизнь, пару-тройку локальных войн. Но вслух, разумеется, выдал только многозначительную, слегка усталую улыбку бывалого романтика.

– Просто я много читаю, Светлана Юрьевна. И предпочитаю смотреть на вещи чуть шире, чем пишут в передовицах, – я мягко погладил её тонкие пальчики, лежащие на моем локте.

Всю эту пасторальную романтику момента грубо прервал звук, который в любой эпохе и при любом политическом строе безошибочно сигнализирует о надвигающемся геморрое. Звук этот представлял собой нестройный, пьяный гогот и шарканье подошв по асфальту.

Из тени раскидистого куста акации на освещенную тусклым желтым фонарем аллею вывалились три живописные фигуры. Классическое трио местной гопоты на вечернем променаде. Расхристанные рубашки, брюки-клеш, помятые физиономии и густое амбре дешевого портвейна, перебивающее даже нежный запах цветущей сирени.

– Опа-на! Какие люди к нам на блюде! – радостно осклабился центральный, обладатель пышной, грязной шевелюры и фиксы на переднем зубе.

Он покачнулся, сфокусировал на нас мутный взгляд и преградил дорогу. Двое его дружков синхронно встали по флангам, отрезая пути к отступлению.

Светочка испуганно пискнула и инстинктивно спряталась за мою спину, вцепившись в куртку так, что затрещали швы.

– Слышь, студент, – процедил левый, поигрывая в кармане чем-то подозрительно звенящим. – Ты чей вообще будешь? С какого раёна? Давай-ка мелочишку на поправку здоровья пролетариата. Ну, или девчонку нам оставь, мы ее сами до дома проводим. С ветерком и песнями. Да, чика? Мы же весёлые! С нами ик! Не соскучишься!

Я мысленно вздохнул.

Ну вот что за люди?

Никакого уважения к чужому времени и чужим романтическим планам. В моем 2026-м за такое предложение можно было легко получить струю из перцового баллончика в хлебало, удар шокером, или из травмата в левое яйцо, а здесь приходилось действовать по старинке.

Я не стал принимать картинную боевую стойку или пугать их милицией. Я задвинул Светочку поглубже за спину и, вальяжно заложив руки в карманы, включил режим переговорщика ООН.

– Товарищи отдыхающие, – мой голос звучал ровно, скучно и абсолютно не соответствовал напряженности ситуации. – Предлагаю решить этот незначительный инцидент исключительно дипломатическим путем, в духе мирного сосуществования двух систем. Вы сейчас делаете синхронный шаг назад, растворяетесь в кустах, и мы делаем вид, что этой неловкой встречи не было. Консенсус?

– Чего-о-о? – вытянул лицо Фиксатый, явно не обремененный знанием международной политики. – Ты кого в кусты послал, интеллигент недобитый⁈ Ты рамсы попутал!

– Давай ему в торец пропишем, Витек! – радостно поддержал правый, потирая костяшки кулаков.

Их неумолимо тянуло на приключения! Портвейн бурлил в крови и требовал выхода кинетической энергии.

– Господа, ну вы же нарушаете базовую конвенцию уличной этики, – я укоризненно покачал головой, не сводя с них цепкого взгляда и периферийным зрением просчитывая дистанцию до каждого. – По законам послевоенного времени, парня, идущего с девушкой, не трогают. Это же классика! Поэтому давайте сделаем так: я сейчас провожу Светлану Юрьевну до дома, чтобы она не волновалась. А на обратном пути, минут через десять, я с превеликим удовольствием загляну к вам на скамеечку. И мы детально, с глубоким погружением в предмет, обговорим все детали творящегося в мире беспредела. А также уточним – кто кому и куда должен прописать.

Фиксатый издевательски заржал, брызнув слюной на асфальт.

– Ты посмотри, как чешет! Прямо как лектор из общества «Знание»! Минут через десять он придет! Ага, ищи дураков! Срулишь дворами, ищи тебя потом! Да мы тебя сейчас прямо здесь по асфальту размажем, а кралю твою все втроём под кустом…

– Закрой свою пасть! – рявкнул я. – Не смей выражаться перед дамой!

Светочка за спиной уже начинала мелко, крупнокалиберно дрожать от ужаса.

– Да ты, сука-а-а!!!

Вечер перестал быть томным. Эти три осла рванули в атаку.

Мир сузился до размеров освещенного пятачка аллеи. Время, как это всегда бывает в моменты смертельной опасности, послушно замедлило свой бег, превратившись в густое, тягучее желе.

Я видел всё с пугающей, кристальной четкостью: перекошенные в пьяном азарте рты, летящие капли слюны Фиксатого, неуклюжую, заваленную вперед геометрию их тел.

По сравнению с тренированными боевиками в горах или матерыми наемниками из моей прошлой жизни, эти трое двигались как мухи в сиропе.

Молодое тело сработало на опережение. Я сделал короткий, пружинистый шаг навстречу левому, который уже с кряхтением замахивался для богатырского, «деревенского» удара в челюсть, вкладывая в него весь свой вес.

Мягкий, текучий, как у воды, уклон корпуса – и его летящий кулак рассек воздух. Он с шелестом пролетел над моим левым плечом, обдав меня кислым запахом немытого тела и застарелого табака. Он провалился в пустоту, потеряв равновесие. Моя правая рука метнулась вверх, жестко, как стальными клещами, перехватывая потное запястье.

Я не стал бить. Я использовал биомеханику. Резкий рывок на себя, добавляя ему ускорения, а левая рука нанесла короткий, сухой, рубящий удар основанием ладони снизу вверх – точно под локтевой сустав на излом.

Хрясь!

Звук ломающейся кости и рвущихся сухожилий раздался в тишине парка с такой жуткой отчетливостью, будто кто-то переломил толстую сухую ветку прямо над ухом. Вибрация от этого перелома даже отдалась мне в предплечье. Парень истошно, по-бабьи завыл – тонко, на одной звенящей ноте. Вся его уличная спесь испарилась в секунду. Он кулем осел на асфальт, пуская слюни от болевого шока и баюкая неестественно, под непривычным углом вывернутую руку.

Фиксатый, шедший по центру, охренев от такой внезапной и жестокой трансформации «интеллигента», у которого вместо испуга вдруг прорезались рефлексы машины для убийства, замешкался. Всего на долю секунды. Его зрачки расширились, пытаясь осознать, почему его верный кореш вдруг катается по земле и воет.

Этого мгновения мне хватило с головой. Я не стал отпускать инициативу. Жестко крутнувшись на опорной ноге, вкладывая в удар бедро и таз, я впечатал носок ботинка прямо ему под коленную чашечку.

Снова мерзкий, влажный хруст. На этот раз судьба угробила мениск противника. Предводитель гоп-компании утробно хрюкнул. Его нога подломилась, он согнулся пополам, инстинктивно опуская голову вперед, навстречу своей судьбе. И тут же поймал мой встречный удар коленом точно в выставленную челюсть.

Удар получился страшным по силе. Клацнули зубы. Я отчетливо услышал, как звякнула, отлетая на асфальт, его блестящая фикса. В желтом свете паркового фонаря веером брызнула кровь вперемешку со слюной, повиснув на миг в воздухе красным нимбом.

Глаза любителя чужих девушек мгновенно закатились под лоб, обнажив белки, и он рухнул навзничь. Затылок с глухим, мясным стуком отскочил от асфальта, а тело безвольной тряпичной куклой сползло в глубокий нокаут прямо на стриженый газон.

«По газонам не ходить!» – гласила аккуратная белая табличка неподалеку. Но он ходить вроде как и не собирался. По крайней мере, ближайшие минут «нанадцать». В этот раз я силу не контролировал – когда угрожают твоей женщине, гуманизм отправляется в отпуск.

Третий увидел, как за какие-то три секунды его боевые товарищи превратились в стонущие и кровоточащие декорации Парка культуры и отдыха. От этого боевой дух покинул товарища и он резко затормозил. Он так отчаянно пытался остановиться, что его дешевые туфли взвизгнули по асфальту.

Алкогольный угар слетел мгновенно, словно нырнул после бани в полынью. Он посмотрел на меня. Я дружески взглянул в ответ. Постарался изобразить взгляд пираньи. Похоже, что получилось.

Парень перевел взгляд на лежащих в отключке дружков, нервно сглотнул, развернулся на сто восемьдесят градусов и с грацией спасающегося от волков лося, помчался во тьму аллей. Он напрочь забыл про пролетарскую солидарность, жажду приключений и свою велосипедную цепь, которая звякала где-то вдали, пока топот его ног не стих окончательно.

Я выдохнул. Адреналин начал медленно отступать, возвращая миру звуки и запахи. В воздухе, перебивая аромат сирени, теперь отчетливо висел металлический, ржавый привкус свежей крови и запах чужого страха.

Дыхание было абсолютно ровным. Пульс – как у космонавта перед стартом. Только коленки чуть подрагивали, от выброса адреналина.