Текст книги "Наладчик (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Я мысленно, но очень громко присвистнул. Охренеть. Просто охренеть!

Похоже, моя кармическая привычка заводить нужные связи снова сорвала грандиозный джекпот. Второй человек во всей области!

В моем времени это уровень губернатора региона или всесильного федерального замминистра. Люди, которые открывают любые двери пинком ноги и решают судьбы предприятий одним небрежным росчерком золотого пера «Паркер».

– Всё уладил, Гена, – дядя хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. – Иди обратно к администратору, скажи, что ты от меня. Никаких проблем больше не будет. Отдыхайте.

– Огромное, человеческое спасибо. Век не забуду. Но у меня к вам есть еще одно, крайне серьезное дело. Государственной, я бы сказал, важности. Не телефонный разговор, – я решил брать быка за рога, прекрасно помня о той биологической бомбе, что уже тикала под городом.

Но именно в этот момент в прихожей резко, пронзительно и требовательно зазвонил обычный городской телефон. Дядя взял трубку. Его радушное лицо мгновенно, за секунду потемнело и посерьезнело, приобретя землистый оттенок.

– Да. Слушаю. Что⁈ Когда подтвердили? Из Москвы звонили? Понял. Выезжаю немедленно. Соберите штаб.

Он бросил трубку мимо рычага, чертыхнулся, положил ее на место и повернулся к нам, уже на ходу торопливо застегивая пиджак и хватая с тумбочки портфель.

– Гена, извини, дорогой. Вызывают в обком срочно. Приходи ко мне вечером, часам к восьми. Попробуем домашней еды, посидим, расскажете о Москве, чем живёт нынешняя молодёжь, тогда и поговорим спокойно обо всех твоих важных делах. Договорились?

– Договорились. Удачи вам, – я кивнул, провожая его взглядом.

Я выскочил на улицу. Жара, казалось, стала еще более невыносимой, плотной и душной. Быстрым, пружинистым шагом, не обращая внимания на пот, заливающий глаза, я направился обратно в гостиницу.

Мои «орлы» всё так же сидели на продавленном дерматиновом диване в фойе. Лица у них были такие, словно они уже получили приговор к расстрелу и ждали конвоя. Шуруп пытался уныло расковырять пальцем дырку в обивке. Кабан мрачно, исподлобья сверлил тяжелым взглядом несчастный пыльный фикус, словно тот был виноват во всех их бедах.

Я подошел к ним, заговорщицки подмигнул и уверенным, размашистым, абсолютно хозяйским шагом направился прямиком к стойке регистрации.

Суровая тетка-администратор, завидев меня, инстинктивно подобралась, как пантера перед прыжком. Она явно была готова снова открыть заградительный огонь на поражение. Ее рука с красным маникюром уже потянулась к телефонной трубке, чтобы выполнить свою угрозу про милицию.

Я небрежно облокотился на полированную стойку, выдержал грозную, театральную паузу, глядя ей прямо в глаза, и негромко, но очень внятно, по слогам произнес имя и отчество дяди Давида. И после паузы веско добавил:

– Я от него.

То, что произошло в следующую секунду, нужно было снимать на цветную кинопленку и показывать студентам ВГИКа как эталонный мастер-класс по мгновенному сценическому перевоплощению.

Суровое, каменное, изрезанное глубокими морщинами недовольства лицо администраторши вдруг дрогнуло. Словно по старой, закопченной штукатурке пошли трещины, из-под которых пробился яркий свет.

И в ту же секунду ее физиономия расплылась в улыбке. Причём в такой феноменально широкой, что я всерьез испугался, как бы у нее не вывихнулись челюстные суставы.

Еще какую-то жалкую минуту назад она смотрела на нас, как товарищ Ленин на мировую буржуазию с броневика! А сейчас, казалось, была готова не просто выдать нам ключи, а выскочить из-за стойки и станцевать передо мной зажигательную лезгинку с саблями прямо на этом пыльном ковре.

– Ой, батюшки! Что же вы сразу-то не сказали, родненькие! – заворковала она фальцетом, голосом диснеевской принцессы, суетливо, обеими руками пряча свою проклятую табличку «МЕСТ НЕТ» куда-то глубоко под стол. – Молодые люди, мальчики, паспорта ваши красненькие, пожалуйста, дайте! Минуточку, буквально одну секундочку, сейчас всё в лучшем виде оформим! Люкс на третьем этаже! Теневая сторона, солнце печь не будет, вода горячая по графику есть! Вам полотенца дополнительные пушистые не нужны? А чаечку с дороги, с лимончиком, не желаете? Я мигом организую!

Я с абсолютно каменным, непроницаемым лицом Штирлица положил на стойку наши паспорта. И всей кожей спины, всем своим существом чувствовал, как у сидящих позади Кабана и Шурупа медленно, но неотвратимо отвисли челюсти и с воображаемым грохотом упали на ковровую дорожку гостиницы «Астраханская».

Глава 16

«Если в сильную жару вы натерли ноги жесткими туфлями, а под рукой нет бактерицидного пластыря, выручит тонкая пленка, снятая с внутренней стороны скорлупы сырого яйца, или обычный лист подорожника, предварительно промытый и слегка размятый в пальцах. Приложите к мозоли – боль быстро утихнет, а ранка затянется без воспалений.»

Маленькие хитрости

К вечеру раскаленная астраханская сковородка немного остыла. Солнце сменило гнев на милость, окрасив небо над Волгой в густые багровые тона. В воздухе наконец-то зазвенели долгожданные цикады.

Мы, умытые, переодетые и морально готовые к погружению в пучину южного гостеприимства, явились по указанному адресу. Квартира второго секретаря обкома партии встретила нас так, как и положено встречать дорогих гостей на Кавказе, даже если этот Кавказ временно переместился в дельту Волги.

Стол в просторной гостиной жалобно стонал под тяжестью выставленных яств. Супруга Георгия Шавловича, дородная, румяная пышка и хохотушка по имени Светлана (надо же, тезка моей зазнобы!), порхала вокруг нас с легкостью бабочки, несмотря на свои габариты.

– Кушайте, мальчики, кушайте! Вы же с дороги. Ох, а худенькие такие! – щебетала она, подкладывая и без того одуревшему от счастья Шурупу третью порцию нежнейшего картофельного пюре с истекающими соком домашними котлетами.

Астраханские овощи и фрукты здесь были настоящим произведением сельскохозяйственного искусства. Помидоры, огромные, как пушечные ядра, лопались от малейшего прикосновения ножа, истекали сладким, сахарным соком. Зелень благоухала так, что кружилась голова. А рыба…

О, эта рыба! На огромном блюде в центре стола возлежали балыки, копченые спинки и вяленая вобла. Рыбка лоснилась жирком, светилась на просвет янтарем и смотрела на нас этак призывно, с немым укором: «Ну что же вы сидите? Съешьте меня немедленно, да с холодным пивком запейте!».

Сам Георгий Шавлович, переодевшийся в домашнюю, просторную рубашку, сиял, как начищенный медный таз. Он радовался племяннику Давиду, шутил, травил байки и с гордостью выставил на стол бутыль с домашним вином.

– Давай, Гена! За встречу! За молодость! – гремел он, поднимая рог с рубиновым напитком. – Чтобы вы у меня тут отдохнули так, как ни на одном курорте не отдыхают!

Кабан уже расстегнул верхнюю пуговицу на брюках, уничтожая салаты в промышленных масштабах. Шуруп блаженно жмурился. Давид довольно уплетал мясо. Все были расслаблены, сыты и абсолютно, непрошибаемо беспечны.

Я отпил терпкого вина, вытер губы салфеткой и понял: пора. Если я не пробью эту стену сытого благодушия сейчас, завтра может быть поздно.

– Георгий Шавлович, – я отодвинул тарелку и посмотрел на хозяина дома серьезным, тяжелым взглядом. – Отдых шикарный. И стол у вас царский. Но я приехал сюда не живот набивать. Послушайте меня внимательно. Там, на границе с Ираном, где сейчас строится гидроузел, и плотина «Дружба» на реке Аракс… ежедневно через границу туда-сюда снуют около двух тысяч иранских рабочих. А у них там, на севере страны, уже вовсю полыхает эпидемия холеры Эль-Тор.

В комнате на секунду повисла тишина. Только звякнула вилка, которую уронил Шуруп.

– И эта дрянь уже почти здесь, – жестко продолжил я. – Или будет здесь со дня на день. Вопрос не в том, придет ли она, а в том, когда начнут падать люди прямо на улицах. Нам нужно…

– Вай, Гена, дорогой! – Георгий Шавлович добродушно, но решительно отмахнулся от меня огромной ладонью, как от назойливой мухи. – Какая холера-шмолера? Какие иранцы? Это всё там, далеко! За горами, за морями! У нас тут Волга, солнце, арбузы! Наша советская медицина лучшая в мире, ни одна зараза не проскочит!

Он налил себе еще вина и засмеялся.

– Ты лучше выпей, закуси! Посмотри, какая осетрина! А то сидишь, как старый дед на партсобрании, честное слово! Молодой парень, а мысли чёрные!

Светлана звонко рассмеялась, подкладывая мне на тарелку еще один кусок рыбы. Давид хихикнул, глядя на дядю. И даже мои боевые товарищи… Витька Шуруп глуповато подхихикивал шуткам хозяина, а Кабан, не отрываясь от жевания, только согласно промычал с набитым ртом.

Меня словно обухом по голове ударило. Я с кристальной ясностью осознал одну обидную, унизительную вещь. Вахтанг Шавлович в Москве отправил со мной своего единственного сына не потому, что доверил мне его жизнь в условиях эпидемии. Он отправил его просто потому, что не поверил ни единому моему слову. Как не верит сейчас его брат, как не верят мои собственные друзья.

Для них я – не тертый жизнью кадровый офицер с колоссальным опытом. Для них я – всего лишь восемнадцатилетний сопляк, пэтушник, у которого на губах молоко не обсохло. Начитался передовиц в газетах, наслушался «вражеских голосов» и теперь строит из себя геополитического аналитика.

Они улыбались. Искренне, по-доброму. Они просто не принимали меня всерьез. Твою же дивизию!

В моей прошлой жизни за такое пренебрежение к агентурным данным я бы уже снимал с них погоны. Но здесь и сейчас я был бессилен. Как бороться с этой глухой, железобетонной стеной снисходительности? Упрашивать? Пугать? Бесполезно!

Значит, нужно было бить их же оружием. Нужно было сломать их картину мира так, чтобы у них челюсти об стол лязгнули. Установить непререкаемый, абсолютный авторитет. И я знал, как это сделать.

Я медленно поднялся из-за стола. Разговоры стихли.

– Не верите, значит, в мои аналитические способности? – я усмехнулся, глядя на Георгия Шавловича сверху вниз. – Считаете, что я пацан, который просто нагнетает панику? Хорошо. Давайте заключим пари. Скоро по телевизору начнут показывать полуфинал Чемпионата мира в Мексике. Италия против ФРГ. Давайте на него заключим пари?

Георгий Шавлович откинулся на спинку стула и весело прищурился.

– О! Футбол – это мужской разговор! И чего тут спорить, Гена? У немцев машина, а не команда. Беккенбауэр, Мюллер! Они этих итальянцев в асфальт закатают. У макаронников шансов нет.

– Вы так думаете? – я покачал головой с легкой, снисходительной полуулыбкой. – А я утверждаю, что такого матча, как сегодня, мир футбола не видел и вряд ли когда-нибудь еще увидит. Италия выиграет. Но выиграет она с таким счетом и по такому сценарию, который не придумает ни один голливудский сценарист.

Я достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку.

– Чтобы доказать вам, что я примерно знаю то, чего не знает никто из вас, я прямо сейчас запишу счет и исход матча. Это всё исходя из того самого анализа, над которым вы все сейчас смеётесь.

Я размашисто написал на листе в клетку: «4:3 в пользу Италии. Выиграют в дополнительное время». Сложил листок вчетверо и убрал обратно в карман.

– Если я ошибаюсь хотя бы в одной цифре, – я обвел тяжелым взглядом притихшую компанию, – я публично, при всех вас извиняюсь, признаю себя малолетним фантазером и обязуюсь молчать в тряпочку всю дорогу, пока мы не уедем обратно в Москву. Но если я прав… Вы будете слушать каждое мое слово и выполнять мои приказы беспрекословно, когда здесь начнется ад. По рукам?

Георгий Шавлович захохотал так, что задрожал хрусталь в серванте.

– Дерзкий ты, Гена! Ох, дерзкий! Угадать счет в таком матче? Это фантастика! По рукам! Давай смотреть твою сказку!

Мы перебрались в гостиную. Черно-белый пузатый «Рекорд» прогрелся, и на экране замелькали кадры из далекой, залитой мексиканским солнцем «Ацтеки».

Болели мы, естественно, за итальянцев. В семидесятом году память о войне была еще слишком свежа, раны кровоточили, и болеть за немцев, для советского человека было психологически тяжело.

Игра началась живо. И уже на восьмой минуте Роберто Бонинсенья мощным ударом вколотил мяч в ворота сборной ФРГ. 1:0.

– Случайность! – отмахнулся Георгий Шавлович, потягивая вино. – Сейчас немецкая машина заведется, и всё встанет на свои места.

Но матч превратился в вязкую, изматывающую рубку. Во втором тайме лидер немцев, Франц Беккенбауэр, неудачно упал. Крупный план показал его перекошенное от боли лицо – зафиксировали вывих ключицы.

– Всё, отыгрался фриц, – констатировал Кабан.

– А вот и нет, – тихо сказал я. – У немцев уже сделаны две разрешенные замены. Он останется на поле.

И точно. Через пару минут Беккенбауэр, с примотанной к туловищу эластичным бинтом рукой, героически вернулся на газон. Георгий Шавлович удивленно покосился на меня, но промолчал.

Время таяло. Шла последняя, девяностая минута основного времени. Итальянцы уже готовились праздновать победу.

– Ну что, аналитик? – хмыкнул второй секретарь обкома, похлопывая меня по плечу. – Всё так, как ты задумывал? Макаронники вроде как выиграли?

– Матч не окончен, пока судья не дал свисток, – ледяным тоном отозвался я.

И в этот самый момент, на последних секундах добавленного времени, немец Карл-Хайнц Шнеллингер в отчаянном прыжке замыкает прострел и вколачивает мяч в сетку ворот итальянцев! 1:1!

Зал на экране взорвался. Георгий Шавлович выронил сигарету изо рта. Шуруп схватился за голову.

– Дополнительное время, – констатировал я, откидываясь на спинку дивана. – Приготовьтесь увидеть колоссальную игру! Лучше сбегайте в туалет, чтобы потом не пропустить ни секунды!

Начался овертайм. То, что происходило на поле дальше, действительно не поддавалось никакой логике.

Девяносто четвертая минута. Мяч летит в штрафную Италии. Защитник Фабрицио Полетти совершает чудовищную, детскую ошибку. Мяч от его ноги нелепо отскакивает прямо в собственные ворота! Герд Мюллер, который просто боролся рядом и даже не коснулся мяча, победно вскидывает руки. Судья записывает гол на немца. 2:1 в пользу ФРГ!

– Твою мать… – выдохнул Кабан.

– Спокойно, – процедил я. – Это только начало.

Девяносто восьмая минута. Розыгрыш штрафного. Итальянец Тарчизио Бурньич ловит немцев на грубейшей ошибке в центре штрафной и хладнокровно расстреливает ворота. 2:2!

Проходит еще несколько минут, и Луиджи Рива, поймав кураж, кладет третий мяч в сетку ворот ФРГ. 3:2! Италия снова впереди!

Георгий Шавлович сидел на краю кресла, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Его лоб блестел от пота. Он уже не смотрел на меня, он был полностью, без остатка поглощен этой валидольной мясорубкой на экране.

Сто десятая минута. Угловой у ворот Италии. Навес. И вездесущий Герд Мюллер, выпрыгнув выше всех, головой проталкивает мяч в ворота, аккурат мимо застывшего у штанги Джанни Риверы. 3:3!

– Фантастика… – прошептал дядя Давида. – Такого просто не бывает…

– Смотрите внимательно, – я указал пальцем на экран. – Сейчас будет развязка.

Итальянцы разыгрывают мяч с центра поля. Молниеносная, отчаянная атака. Мяч летит в штрафную немцев. И тот самый Джанни Ривера, который секунду назад стал антигероем, пропустив мяч у штанги, в касание, ювелирным ударом отправляет кожаный снаряд в сетку ворот ФРГ!

4:3!!!

Мексиканский стадион сошел с ума. Комментатор надрывал связки. Звучит финальный свисток. Италия выходит в финал Чемпионата мира!!!

В просторной астраханской гостиной повисла абсолютная, звенящая, вакуумная тишина. Было слышно только, как тяжело, со свистом дышит Георгий Шавлович, да как гудит трансформатор в старом телевизоре.

Все медленно, как по команде, синхронно повернули головы в мою сторону.

Я не стал торопиться. Выдержал театральную, мхатовскую паузу. Неспешно запустил руку во внутренний карман пиджака. Достал сложенный вчетверо тетрадный листок. Развернул его, тщательно разгладил сгибы на столе перед вторым секретарем обкома партии.

«4:3 в пользу Италии. Выиграют в дополнительное время».

Чернила на бумаге выглядели как приговор.

Георгий Шавлович посмотрел на листок. Потом перевел взгляд на меня. Смуглая, загорелая кожа партийного босса на глазах приобрела пепельно-серый, почти белый оттенок. Светлана охнула и прижала руки к груди. У Шурупа отвисла челюсть, а Кабан смотрел на меня с таким первобытным, суеверным ужасом, словно у меня за спиной только что выросли черные перепончатые крылья.

Я сложил руки на груди и посмотрел на бледного хозяина дома взглядом полковника, принимающего капитуляцию.

– Ну что, Георгий Шавлович, – негромко, но так, что слова падали, как свинцовые гири, произнес я. – Теперь вы готовы выслушать, как именно мы будем спасать этот город от эпидемии холеры?

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как в углу надсадно гудит компрессор старого холодильника «ЗиЛ», а за окном, в густой южной ночи, редкий автомобиль шуршит шинами по плавящемуся асфальту. На экране телевизора «Рекорд» футболисты в лазурных и белых майках, вымотанные до предела, падали на мексиканский газон, а здесь, в астраханской квартире, время словно застыло в капле янтаря.

Я не сводил взгляда с Георгия Шавловича. На его широком лбу блестели крупные капли пота, и это был не только следствие духоты. Он смотрел на мой тетрадный листок так, будто там было написано не число забитых голов, а зашифрованный приказ о его собственном расстреле.

Его пухлая рука, еще минуту назад уверенно сжимавшая рог с вином, теперь мелко дрожала, и рубиновые капли «Киндзмараули» медленно стекали по пальцам, пачкая белоснежную скатерть.

– Это… это невозможно, – наконец выдавил он, и голос его прозвучал так, будто он только что проглотил кусок сухого льда. – Ты не мог знать. Никто не мог знать. Четыре-три… В дополнительное время… После того, как немцы сравняли на девяностой… Это же не футбол, это чертовщина какая-то!

Шуруп сидел с открытым ртом, и в его глазах, обычно полных подросткового озорства, сейчас плескался суеверный, почти религиозный ужас. Он смотрел на меня так, словно я только что при нем превратил воду в вино, а потом обратно в керосин.

Кабан, этот глыбообразный детина, перестал жевать свой кусок балыка и замер, боясь пошевелиться. Даже Давид, который обычно относился ко мне с легким скепсисом городского пижона, теперь сжался, словно почувствовал присутствие чего-то очень большого и опасного.

Я медленно протянул руку и забрал листок со стола. Тщательно, уголок к уголку, сложил его и засунул обратно в карман пиджака. Жест был сугубо армейский – так прячут в планшет карту с нанесенными позициями противника.

– Послушайте меня сейчас очень внимательно, – заговорил я, и мой голос, лишенный всяких эмоций, ударил по их ушам, как лязг затвора. – В нашем мире, Георгий Шавлович, за такие «угадайки» не дают конфет. За них платят жизнью. И сейчас я предлагаю вам сделку, от которой зависит, будете ли вы завтра пить этот коньяк или будете выть от боли в инфекционном бараке.

Я подался вперед, уперев локти в стол, сокращая дистанцию до минимума. В нос ударил густой аромат жареного мяса, переспелых помидоров и дорогого табака – запахи благополучной, сытой жизни, которая вот-вот должна была закончиться.

– Вы – второй секретарь обкома. У вас в руках логистика, склады, транспорт, милиция. У вас есть власть, но вы слепы, как котята в подвале. А я вижу. Я вижу, как через пару недель ваш рыбный край превратится в ловушку. Холера Эль-Тор не спрашивает партбилет. Она будет бить по кишечнику так, что человек высохнет за несколько дней, превращаясь в живую мумию. И первым делом она ударит по портам и рынкам.

Георгий Шавлович сглотнул, и я увидел, как на его шее забилась жилка. Он уже не был тем вальяжным хозяином жизни. Он был функционером, который внезапно осознал, что его уютный мир стоит на пороховой бочке, а фитиль уже зажжен.

– Что ты хочешь? – хрипло спросил он. – Денег? Власть? Что надо?

– Мне не нужны ваши деньги, – я жестко усмехнулся. – В зоне карантина они будут стоить меньше, чем рулон туалетной бумаги. Мне нужны ресурсы. Слушайте приказ… то есть, рекомендации.

Я начал загибать пальцы, чеканя пункты, как на оперативном совещании в Генштабе:

– Первое. Завтра же, под любым предлогом – плановая проверка, модернизация, что угодно – вы забиваете все складские мощности города хлорной известью, чистым спиртом и антибиотиками тетрациклиновой группы. Ищите их на военных складах, трясите аптекоуправление.

– Второе. Все точки общепита, все ларьки с квасом и газировкой должны быть закрыты «на санитарный день», который продлится… пока я не скажу.

– Третье. Водоканал. Хлорирование воды нужно поднять до максимума уже завтра утром. Люди будут жаловаться, что вода воняет – плевать. Пусть воняет жизнью, а не пахнет смертью.

Георгий Шавлович слушал, и я видел, как в его мозгу проворачиваются шестеренки партийной логики. Он понимал, что за такие самовольные действия без отмашки из Москвы его могут стереть в порошок. Но он также смотрел на листок в моем кармане. Четыре-три. Италия-ФРГ.

– Это… это же паника, Гена, – прошептал он. – Меня же снимут. Обком не поймет. Москва пришлет комиссию…

– Москва пришлет войска, когда трупы начнут вывозить грузовиками! – я почти выкрикнул это, и Давид вздрогнул. – Вы хотите ждать официального подтверждения? Когда по радио объявят «ситуация под контролем», это будет значить, что город уже закрыт, и вы из него не выйдете.

Я встал, подошел к окну и раздвинул тяжелые шторы. За стеклом Астрахань спала в душном мареве.

– Посмотрите туда, Георгий Шавлович. Там люди. Они сейчас празднуют победу Италии, они пьют воду из колонок, они едят вашу воблу и не знают, что смерть уже плывет по Волге. У вас есть шанс стать человеком, который спас этот город, а не тем, кто просто выполнял инструкции, пока всё рушилось. У вас есть шанс отправиться в Москву, к брату! И отправиться героем. Если просохатите его, то дальше дорожка будет направлена только вниз.

Я обернулся. В комнате было душно, но Светлану, жену Георгия, заметно забила крупная дрожь. Она подошла к мужу и положила руку ему на плечо.

– Жора… – тихо сказала она. – Он ведь не ошибается. Посмотри на него. У него глаза… не как у мальчишки. Послушай его.

Секретарь обкома долго сидел неподвижно. Его взгляд блуждал по остаткам роскошного ужина, по лицу племянника, по моим рукам. Наконец, он тяжело выдохнул и поднялся. В его походке появилась какая-то новая, свинцовая тяжесть.

– Хорошо, – сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Завтра в восемь утра я жду тебя у черного входа в обком. Заедет машина. Мы поедем на склады. Если ты прав, Гена… Если ты действительно прав…

Он замолчал, не договорив. Но мне и не нужно было продолжение. Я знал, что я прав. Я знал это на семьдесят пять лет вперед.

– А теперь, – я обернулся к Кабану и Шурупу, которые сидели как пришибленные, – Мы отправляемся спать. Завтра начинается настоящая работа. Кабан, ты со мной. Будешь работать экспедитором и, если надо, «силовым аргументом». Шуруп – ты на связи. Светочку я устрою в безопасное место.

Этой ночью я долго не мог уснуть в гостиничном номере, слушая, как Кабан и Шуруп ворочаются на своих койках. Воздух был липким и соленым. Где-то там, в темноте, невидимый враг уже заходил в дельту Волги. Но на этот раз у города был я. Старый солдат в молодом теле, вооруженный памятью будущего. И я не собирался отдавать Астрахань без боя.