Текст книги "Наладчик (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 7

Ну и кто же у нас может быть таким вот удачливым грабителем? Таким вот незаметным и вездесущим, на которого нельзя подумать?

Кто же этот фраерок, что ни низок, ни высок? Тот, у кого есть доступ ко всем графикам, потому что он сам организует комсомольские рейды и проверки. Тот, кто громче всех орет с трибуны о пролетарской морали и клеймит западный империализм…

Да, тут действует «Комсомольский прожектор», и комсомольцы могут для улучшения качества обслуживания прошерстить и Универмаг! А уже там, пока все отвлечены на проверку, можно втихаря и слепок снять. Даже для неумелого ворюги потребуется меньше минуты.

«Периодически проводятся Всесоюзные рейды „Комсомольского прожектора“ по актуальным проблемам народного хозяйства: соблюдению режима экономии, повышению качества продукции, внедрению новой техники, охране природы, улучшению работы предприятий сферы обслуживания и др. Действуя на инициативных, самодеятельных началах, вскрывая недостатки, разрабатывая конструктивные предложения, добиваясь практических результатов, „Комсомолький прожектор“ является одним из примеров развития советской демократии и широких прав молодёжи в общественно-политической жизни СССР!» Вроде бы так писалось об этом движении молодёжи, которое процветало в СССР и которое на индивидуальных началах начало возрождаться для борьбы с просрочкой в моём времени.

Правда, в моём времени это делается больше для контента, а как только подписчиков наберут, то срать эти самые блогеры хотели и на просрочку, и на магазины… Там уже в дело вступает реклама, с которой можно стричь купоны и переключаться на менее опасные вещи.

Я припомнил сегодняшний день. След протектора на пыльном подоконнике. А ведь я лично приметил эти модные чехословацкие ботинки на ногах нашего дорогого комсорга – Артура Залихватова! Пока что он самая явная фигура. Вернее, одна из двух. Второй по-любому был Рябой. Ну не мог карманник так лихо приподняться в тот же день, когда было совершено ограбление. Ни хрена я не верил в такие совпадения!

Папенькин сынок, карьерист, мечтающий о красивой жизни, но вынужденный играть роль правильного советского мальчика. Рябой мог быть просто его нанятой «шестеркой», чтобы вскрыть окно, сымитировать взлом для отвода глаз или сбыть украденное.

Я медленно поднял глаза на Архипа Ильича. Старик понимающе кивнул, словно прочитав мои мысли.

– Спасибо за игру, Архип Ильич, – я встал из-за стола, чувствуя, как внутри просыпается забытый охотничий азарт. – Кажется, я понял, где искать нашу пропажу.

– Будь осторожен, Геннадий, – тихо бросил мне вслед ветеран ГРУ, поглаживая набалдашник трости. – Если только домыслы, то придержи их до полного раскрытия. Без железных доказательств не прижмешь.

Но я и не собирался идти в лобовую. У отца Артура хорошие связи в райкоме, чуть что – отмажут, дело замнут, а еще и меня виноватым сделают, пришив клевету на комсомол. Нет, тут нужна была многоходовочка в лучших традициях специальных операций.

Мне нужна была наживка, которую этот комсомольский карась заглотит целиком, и я точно знал, из чего ее слепить. Осталось навострить Витьку Шурупа и начать операцию по дезинформации противника.

* * *

Витька «Шуруп» ворвался в нашу комнату в общаге так, словно за ним гналась вся милиция района. Я как раз сидел у окна, неторопливо цедил мутноватый, отдававший веником чай из граненого стакана в подстаканнике. Это была роскошь поездных удавов, выменянная у коменданта, и прикидывал в уме детали предстоящей операции.

Весеннее солнце лениво пробивалось сквозь пыльное стекло, по коридору разносился стойкий запах жареной мойвы и хозяйственного мыла. Обычный советский быт.

Шуруп пыхтел, как перегретый радиатор ЗИЛа. Его вечно перемазанный мазутом нос блестел от испарины, а вихор на макушке стоял торчком.

– Гена! Узнал! – с порога выпалил он, с грохотом плюхаясь на скрипучую панцирную сетку кровати. – Твоя правда на все сто! Рябой со вчерашнего вечера гудит. В пивнушке-«стекляшке» у вокзала всем «Три топора» ставил, корешам хвастался, что скоро в Сочи отчаливает – в белых штанах щеголять стане. Говорит, фартануло по-крупному, обыграл одного залётного на хорошую пачечку и теперь он король жизни.

Я сделал небольшой глоток, поморщился от привкуса соды в чае и кивнул, мерно барабаня пальцами по столешнице.

– Молодец, боец. Вольно. Разведданные подтвердились, – я усмехнулся, глядя на его раскрасневшееся лицо. – Только вот Рябой – это так, пешка. Шестерка на подхвате. У него мозгов не хватит форточку отжать, не наследив, и тем более сейф вскрыть без автогена. Рябой – это только руки. Причем руки грязные и болтливые. А нам с тобой нужна голова. И голова эта сейчас, зуб даю, сидит в комитете комсомола, потеет в своей наглаженной рубашечке и трясется от страха.

– Кто?

– Артур в пальто!

Шуруп округлил глаза так, что стал похож на филина.

– Артур⁈ Да ну, бред, Гена… Он же правильный весь из себя, за идеалы Ленина глотку порвет! На субботнике больше всех орал и махал руками!

– Эх, Витя, молодо-зелено… Идейные, они порой самые скользкие, – я тяжело вздохнул, на секунду почувствовав свинцовый груз своих семидесяти пяти прожитых лет. – Мечтают о мировом коммунизме с высокой трибуны, а сами спят и видят себя в импортных джинсах с пачкой «Мальборо» в зубах. Но так просто его не взять! У меня есть одна задумка, которую ты поможешь сделать, – я наклонился к нему поближе, инстинктивно понизив голос до заговорщицкого шепота, как перед вылазкой за линию фронта. – Завтра с самого утра ты должен пустить по училищу слух. Только очень аккуратно, понял? Не на комсомольском собрании ори, а так… по секрету всему свету. Расскажи самым главным трепачам.

– Что говорить-то? – Витька подобрался.

Для него это было как кино про разведчиков.

– Скажешь с круглыми глазами, что у Сидорчука в подсобке Универмага криминалисты нашли идеальные отпечатки пальцев. Прямо с дверцы сейфа сняли. И что завтра после обеда, прямо с Лубянки, приезжает суровый спец с чемоданчиком. Будут всех магазинных и тех, кто хоть раз в руках ключи от подсобки держал, по пальчикам прокатывать. Слово «дактилоскопия» выговорить сможешь?

– Дакти… ло… скопия. Смогу! – азартно кивнул Шуруп, шевеля губами и запоминая мудреное слово.

– Вот и отлично. Ещё пустишь слух, что недавно «Комсомольский прожектор» освещал Универмаг. И представителей этого прожектора тоже попросят пальчики откатать. Наживку мы забросим, пусть клиент дозревает. А теперь мне пора навестить нашего местного Анискина. Будем брать власть в свои руки.

* * *

Опорный пункт милиции встретил меня густым, хоть топор вешай, запахом застарелой табачной гари, мастики для пола и казенной штемпельной краски. Старшина Федор Иванович Сидорчук сидел за обшарпанным казенным столом прямо под суровым, пронзительным взглядом портрета Дзержинского. Участковый с остервенением стучал двумя пальцами-сардельками по тугим клавишам пишущей машинки, периодически чертыхаясь. Увидев меня в дверях, он сдвину густые брови и тяжело вздохнул.

– Мордов? Тебе чего не спится, студент? Я тут «висяк» с Универмагом оформляю, протоколы шью, мне не до твоих шуточек. Шел бы ты… молодости радоваться.

Я молча закрыл за собой обитую дерматином дверь, щелкнул хлипким замком, пододвинул расшатанный стул и по-хозяйски сел напротив старшины. Взглянул ему прямо в глаза – тяжелым, свинцовым взглядом кадрового офицера, прошедшего не одну горячую точку.

– Федор Иваныч, я знаю, кто взял кассу, – ровно и тихо сказал я. – И знаю, у кого сейчас лежат деньги.

Сидорчук замер. Машинка звякнула кареткой и затихла. Он медленно достал папиросу «Беломорканал», механически продул мундштук, но прикуривать не стал.

– Ты это… не играй со мной в Пинкертона, пацан. Если воду мутишь или авторитет перед девками набиваешь – в обезьянник посажу за милую душу. И мастеру твоему Ивану Степановичу телегу накатаю.

– Никакой воды. Чистый спирт, товарищ старшина, – я невозмутимо облокотился на стол. – Взял наш тот, кто имел доступ к ключам. А думается мне, что это наш комсорг. А Рябой у него на подхвате шестерил, как барыга для сбыта. Я уже пустил через свои каналы слух про отпечатки пальцев на сейфе и спеца с Лубянки. Так вот, наш комсорг парень нервный, избалованный, явно пороху не нюхал. Сегодня ночью у него по-любому сдадут нервы. Он пойдет перепрятывать деньги или передавать их Рябому, чтобы избавиться от улик. Предлагаю устроить засаду. Только нужно узнать где именно!

Сидорчук тяжело, со свистом вздохнул, помял папиросу в пожелтевших пальцах.

– Залихватов? Сын секретаря райкома? Да ты хоть понимаешь, на кого батон крошишь? Если ты ошибся, Мордов, я не просто погон лишусь. Меня с дерьмом сожрут, я на пенсию позорную дворником пойду снег кидать. А тебя по сто тридцатой статье пущу за клевету!

– Если я ошибся, Федор Иваныч, можете меня лично на гауптвахту… тьфу, в камеру к уркаганам определить, – твердо ответил я. – Но давайте смотреть правде в глаза. Если дело уйдет в ОБХСС и далее, то вам по шапке дадут за недосмотр на участке. А если мы его сегодня ночью возьмем с поличным – это раскрытие века по нашему району. Без шума, без пыли, все лавры ваши. Соглашайтесь, товарищ старшина. Противник заглотнул наживку, надо подсекать.

Сидорчук смотрел на меня долгую минуту. В его выцветших глазах фронтовика боролись въевшийся страх перед номенклатурой и настоящий милицейский азарт. Азарт победил.

– Ладно, Мордов, – он тяжело опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. – Твоя взяла. Только смотри мне. Если ты меня под статью подведешь – я тебя лично по этапу пущу. С конфискацией. С тобой, умником, на параде не проедешься, с тобой только по ночному дозору. Значит так, план.

План был прост, как три копейки, но при этом изящен, как балерина на пуантах. Моя задача – найти Рябого. Найти и вывести на чистую воду. Выведать, куда подевались деньги и кто его старший подельник. Задача нетривиальная, учитывая, что Рябой – мелкий жулик, который на допросах сразу в обморок падает.

– Где его искать? – спросил я, уже представляя себе этот контингент. – На вокзале? На рынке?

– Да что его искать, – отмахнулся Сидорчук. – Этот фраерок сейчас по-любому в «стекляшке» у вокзала сидит. Там вся эта шваль привокзальная собирается. Заходишь, садишься рядом. Примечай, как себя ведет, что буровит. Потом цепляешь его на язык. Ты у нас, как я погляжу, актер еще тот. Только смотри мне, без самодеятельности! И чтобы без мордобоя!

Я кивнул. Мордобой – это последнее дело, когда надо выведать информацию. Тем более, когда руки чешутся сломать челюсть этому уроду. Надо действовать тоньше.

– Вы бы тоже могли рядом встать. Только это… Вам бы прикид какой попроще. И кепочку, чтобы лицо скрыть, – усмехнулся я в ответ. – А уж я разведу его на разговорец.

* * *

Пивнуха-«стекляшка» у вокзала встретила меня оглушительным гулом, прокуренным до невозможности воздухом и запахом дешевого пива. Обстановка, доложу я вам, располагала к задушевным беседам о бренности бытия и несправедливости мирового порядка.

Народу было немало. Заляпанные столы, облезлые стулья, сбившиеся в кучу мужики с помятыми рожами. Одни хлебали пиво из граненых кружек, другие догонялись «бормотухой», третьи вели философские беседы на повышенных тонах.

Рябой, в миру Семён Валерьевич Рябцев, обнаружился в самом дальнем углу, за высоким круглым столом без стульев. Он стоял, покачиваясь, как мачта в шторм, и с нежностью обнимал литровую кружку с жёлтой жидкостью, увенчанной подозрительно стойкой «мыльной» пеной. На нем были те самые джинсы «Вранглер» – новенькие, жесткие, как жесть, они смотрелись на его тощей фигуре как седло на корове.

Я взял в буфете две кружки «Жигулевского» – одну себе для маскировки, вторую как пропуск в зону доверия, и неспешно направился к объекту. Шуруп остался снаружи, «пасти» вход, изображая невинный интерес к расписанию электричек.

– Свободно, шеф? – я по-хозяйски пристроил кружки на липкую поверхность стола. – Гляжу, праздник жизни в самом разгаре? Пошёл в отрыв? А у меня стипендию как раз сегодня в путяге дали, тоже надо оторваться.

Рябой мутно глянул на меня. Лицо его, густо усыпанное оспинками, напоминало лунный пейзаж после метеоритного дождя. Он попытался сфокусировать взгляд, узнал во мне «пацана из ПТУ», и криво усмехнулся, обнажив щербатый ряд зубов.

– О, технарь… – просипел он. – Чё, стипуху обмывашь? Нормально так…

– Генка! – протянул я руку, чуть подвинув кружку с пивом к Рябому.

– Семён, – пожал он в ответ, кивнув на предложенное. – Рыбу будешь? Таранька вон, осталась. На стипуху-то сильно не разгуляешься.

– Да какая там стипуха, Семён, – я сокрушенно вздохнул, отпивая глоток (пиво было безбожно разбавлено водой, но сейчас это было неважно). – Крохи. Вот смотрю на тебя – человек в фирме, при штанах козырных, глаз горит. Видать, фортуна тебя в десны чмокнула.

Рябцев самодовольно выпятил грудь. Его правая рука непроизвольно дернулась к мочке уха и начала ее яростно почесывать.

«Ага, первый пошел, – отметил мой внутренний аналитик. – Классический жест дискомфорта при попытке скрыть правду»

– Фортуна – баба капризная, – философски изрек Рябой, прикладываясь к банке. – Лю-ю-юбит смелых. Я вот, может, скоро в Сочи отчалю. Там, знаешь, пальмы, море… и никаких тебе м-мусоров.

– Сочи – это красиво, – кивнул я, придвигаясь ближе. – В Сочи сейчас хорошо. Только знаешь, Семён… Слышал я сегодня одну сказку. Хочешь, расскажу? Интересную.

Рябой хмыкнул, вытирая пену с верхней губы:

– Ну, трави, сказочник.

– Жили-были в одном лесу два серых волка, – я начал тихим, вкрадчивым голосом, внимательно следя за его зрачками. – Один волк был старый, тертый, по помойкам шнырял, крохи тырил у зайцев по карманам. А второй прямо молодой, борзый, из хорошей стаи, шерстка лоснится, рычит красиво, а зубы еще молочные. И решили они залезть в дупло к одной простодушной Белочке. Белочка та закрома недавно набила – листочки разные, эликсиры согревающие…

Рябцев замер. Край кружки задрожал у его губ. Он моргнул три раза подряд, быстро-быстро.

Попадание в десятку. Вегетативная нервная реакция на триггер. Ну а чё? Нормально идём. Всё по протоколу.

– Ну и? – голос Рябого стал сухим, как прошлогодняя листва.

– Залезли, значит. Орешки выгребли, хвостом следы замели. Молодой волк в свою нору убежал, а старому пару горстей кинул – мол, гуляй, серый, купи себе шкуру заграничную. Но вот ведь незадача… – я сделал паузу, отхлебнул пива и посмотрел Рябому прямо в зрачки, которые начали стремительно расширяться. – Охотники в лесу всполошились. Волкодавов с цепей спустили. Говорят, отпечатки лап на дупле нашли. И волкодавы эти точно знают: молодой волк орехи далеко унести не мог. Слишком уж они большие для его норы.

Рябой вдруг начал икать. Тяжело, натужно. Он судорожно схватился за край стола, рыгнул и проговорил:

– Чё ты… чё ты несешь, Гендос? Какие волки? Какая Белочка? Может, шёл бы ты, а?

– Сказка же это, Семён. Метафора, – я улыбнулся ледяной улыбкой. – Только в этой сказке есть один нюанс.

Рябой сглотнул. Значит, нюанс и в самом деле был. Если не дёрнулся на выход, то деньги не у него дома. А что это могло означать? Что они спрятаны где-то поблизости от Универмага. Вот только где?

– Решили спрятать волки награбленное. Не стали нести с собой, так как карманов у волков нет, или волкодавы рядом оказались? Куда вот они направились? На север, на юг, на запад? На восток?

При упоминании запада Рябой дернулся, как от удара током. Его взгляд непроизвольно метнулся в сторону окна, а потом он резко уставился на свои ботинки. Так, теперь нужно по реальности рубануть, отбросив в сторону сказочный тон.

– И вот побежали они от Универмага мимо дома под номером семнадцать, потом девятнадцать, потом двадцать один обогнули. И ПТУ-31 тоже…

Рябой снова сглотнул.

Да ладно! Ну не может же быть так легко!

– А уже во дворе путяги решили спрятать наворованное, чтобы не палиться. Взяли себе по чуть-чуть и решили встретиться, когда всё слегка подутихнет. Чтобы без палева раздербанить куш, да и разойтись, как в море корабли. А что там у белочки будет – то насрать. То не их забота. Где бабки, Рябой? – спросил я в лоб.

– Не знаю я… Ничего не знаю. Хреновая у тебя какая-то сказка. Дурацкая! Пошёл бы ты на…

– Слышь, Семён, – я перегнулся через стол, сокращая дистанцию до минимума. Пахнуло кислятиной и страхом. – Ты парень неглупый. Зачем тебе за чужие амбиции на лесоповал ехать? Молодой-то волк папу позовет, его отмажут. А тебя по-любому крайним сделают. Скажут: «Рябой всё придумал, Рябой вскрыл, а я просто рядом стоял или мимо проходил». Знаешь, где сейчас эти орешки? Они в гаражах путяги, верно? Или в котельной?

Рябцев сжал кулаки. Его лицо пошло багровыми пятнами.

– Артур… сука… обещал, что всё чисто будет! А сам… – он вдруг осекся, поняв, что сболтнул лишнего, и дико оглянулся по сторонам.

– Всё правильно, Семён. Выдыхай, – я похлопал его по плечу. – Ты всё правильно сказал.

– Конечно всё правильно, – раздался голос рядом. – Быстрее сядешь – быстрее выйдешь. Это правильно!

Рябой вздрогнул и оглянулся. Нашим соседом под кепочкой оказался Сидорчук. Старшина выглядел монументально – в расстегнутой рубашке с закатанными рукавами, с тяжелым взглядом и прилипшей к губе папироской. Прямо и не узнать участкового!

Рябой обмяк. Весь его гонор, все мечты о Сочи и белых штанах лопнули, как пузырь жвачки у Эдика.

– Всё… – прошептал он. – Допился на хрен…

– Семён Валерьевич Рябцев, – басом прогудел Сидорчук, подходя к столу. – Пройдемте, гражданин. Есть разговор с некоторыми последствиями. Будешь дёргаться – последствия начнутся наноситься сразу.

Сидорчук профессионально подхватил Рябого под локоть. Тот даже не сопротивлялся.

– Ну что, Геннадий? – участковый глянул на меня. – Есть прикидки на то, куда сныкали?

– Где-то на территории путяги, Федор Иванович. Залихватов побоялся деньги домой нести, спрятал на нейтральной территории. Ждите гостя. Артурчик сегодня обязательно придет проверить свои сокровища – слух про дактилоскопию должен сработать. Да и про то, что Рябого замели, тоже скоро будет известно. Очко у него сыграет, вот зуб даю!

– Добро, – Сидорчук поправил фуражку. – Пошли, Рябцев. Сочи отменяется. Магадан по сути тоже неплохой курорт. А что? Воздух свежий, природа первозданная. Спорт и расписание…

Когда они вышли, я допил свое выдохшееся пиво. Горькое. Явно немилосердно разбодяженное. Впрочем, при вокзале всегда так, что беляши, что пиво – пассажиры возьмут с собой, а уж что плохое, что хорошее… Поезд уже увёз терпилу!

– Шуруп! – крикнул я в окно. – Снимайся с поста! Идем в засаду. Сегодня у нас по плану – торжественная сдача комсомольских взносов в особо крупных размерах.

За окном сгущались сумерки апреля 1970-го. Над Москвой зажигались фонари.

Глава 8

«Нужно выпросить у родителей пустой флакон из-под шампуня, литровую бутылку „Белизны“ или какую-то другую пластиковую емкость и проковырять гвоздем отверстие в пробке. Еще штрих – вставить в получившуюся дырку половинку шариковой ручки без стержня, и закрепить ее, чтобы не пропускала воду, например, пластилином. Вуаля – дальнобойная брызгалка готова!».

Маленькие хитрости

Апрельская ночь опустилась на Москву чернильными сумерками. Воздух заметно похолодал, запахло сырой землей, набухающими почками и той специфической городской пылью, которая оседает на асфальт после вечерней поливалки.

Территория ПТУ-31 в этот час напоминала зону отчуждения. Темные корпуса, спящие станки в мастерских и только одинокий фонарь поскрипывал на ветру у главного входа. Он словно жаловался на нелёгкую жизнь и одновременно выхватывал из мрака кусок щербатого асфальта.

Мы с участковым Сидорчуком залегли в пока ещё только набухающих листочками кустах сирени, возле чугунного забора. Позиция была выбрана по всем правилам тактики: отличный сектор обзора на левую пристройку – там, где хранился всякий списанный хлам и куда даже днем редко кто совался.

Наш доблестный сторож, дед Андрей Валерьевич Шпаков, вооруженный двустволкой, заряженной солью, и фонариком «Летучая мышь», попытался было сорвать спецоперацию. Он вынырнул из темноты, как партизан из землянки, грозно клацнул затвором и хрипло скомандовал:

– А ну, кто там в кустах шебуршит⁈ Стреляю без предупреждения, хулиганье!

Сидорчук, чертыхнувшись сквозь зубы, вынужден был приподняться. В свете фонарика блеснула красная книжечка с гербом.

– Отставить стрельбу, отец. Милиция работает. Засада у нас тут. Иди к себе в будку, чай пей и нос не высовывай, пока не позову. Понял?

Шпаков мгновенно сдулся, приложил руку к треуху и растворился в темноте, бормоча извинения. Прямо солдат невидимого фронта. Правда, его кряхтение иногда слышалось то справа, то слева. Но это он явно просто так показывал, что бдит и даже на секунду не прилёг.

Моя личная армия тоже была расставлена по точкам. Витька Шуруп, дрожа от холода и возбуждения, изображал куст возле центрального входа. А с противоположной стороны пристройки, в тени старой трансформаторной будки, тяжело дышали Кабан и двое его самых крепких сподручных.

Я пообещал Сереге, что если мы сегодня возьмем «несуна», то я лично организую им банкет, который затмит первомайскую демонстрацию. Кабан идеей проникся и теперь сидел тихо, как мышь под веником, сжимая в пудовых кулаках обрезок черенка от лопаты.

Время тянулось медленно, как старый гречишный мёд. Сидорчук рядом со мной сопел, изредка почесывал усы.

– Генка, – зашептал он мне в самое ухо, обдавая запахом табака. – А вдруг твой слух про дактилоскопию не сработал? Вдруг он не придет?

– Придет, Федор Иваныч. Куда он денется с подводной лодки, – так же тихо ответил я. – Такие, как наш Артурчик, больше всего на свете боятся за свою шкуру. У него сейчас в голове только одна мысль: если завтра изымут деньги с его отпечатками, папа из райкома его не спасет. Ему надо перепрятать кэш. Или уничтожить улики.

На часах, которые я экспроприировал у Шурупа (мои-то командирские остались в 2026-м), стрелки сошлись на цифре двенадцать. Полночь. Время привидений и страшных дел.

И тут со стороны глухого переулка послышался легкий шорох. Мягкий скрип гравия под подошвами. Тень, более плотная, чем окружающий мрак, бесшумно перемахнула через низкую ограду и скользнула вдоль кирпичной стены. Фигура двигалась осторожно, прижимаясь к стене и то и дело замирая, прислушиваясь к ночным звукам.

Сидорчук рядом со мной подобрался. Его мышцы напряглись, как у старого боевого пса. Он положил руку на кобуру и подался вперед, готовый выпрыгнуть из сирени.

Я железной хваткой вцепился ему в предплечье.

– Стоять, – выдохнул я едва слышно. – Куда рвешься, старшина?

– Так вот же он! Брать надо! – возмущенно зашипел участковый, пытаясь вырвать руку.

– Что ты ему предъявишь? Что он воздухом ночью дышит? – мой шепот был холодным и рассудочным. – Если он сейчас пустой, он тебе скажет, что гулял, звезды считал. Нет вещдоков – нет дела. Берем на выходе. Когда груз будет в руках.

Сидорчук скрипнул зубами, но мою правоту признал. Мы вжались в стылую землю.

Фигура тем временем достигла пристройки. В тусклом свете луны было видно, как клиент озирается, затем присаживается на корточки возле старой, заросшей бурьяном вентиляционной решетки, ведущей в подвал. Послышался скрежет металла. Он отодвинул решетку, пошарил рукой в темноте и с натужным кряхтением вытащил наружу объемистый газетный сверток, плотно перетянутый бечевкой.

Клиент поднялся. Отряхнул колени. Прижал сверток к груди, как родное дитя, и, воровато оглянувшись, двинулся в обратный путь.

Пора.

– Давай! – рявкнул я.

Мы вылетели из кустов сирени, как два черта из табакерки.

Я не стал тратить время на уставные крики милиции. В кровь ударил адреналин, мозг автоматически подгрузил рефлексы из другой эпохи, и ночную территорию путяги огласил мой громовой рык:

– Всем стоять! Ласты в гору! Работает ОМОН!!! Мордой в пол, сука!!!

Сидорчук, выскочивший следом, на секунду споткнулся от моего вопля. Какой еще к лешему ОМОН в семидесятом году? Что это за зверь такой? Но звуковое оружие сработало идеально.

Фигура со свертком от ужаса подпрыгнула на месте. Сверток едва не выпал из трясущихся рук. Однако инстинкт самосохранения оказался сильнее страха. Клиент резко развернулся на каблуках и, прижимая добычу к животу, рванул в сторону гаражей с такой скоростью, словно сдавал норматив на мастера спорта по спринту.

– Стой! Стрелять буду! – гаркнул Сидорчук, выхватывая табельный Макаров.

– Я сам! Не стреляй! – бросил я на ходу.

В темноте пуля – дура, еще зацепит пацана, то потом греха не оберешься.

Началась погоня. Молодое тело, подстегиваемое опытом старого вояки, работало как идеальная машина. Я прыгнул на штабель старых поддонов, оттуда – на ржавую крышу гаражного бокса.

Беглец летел вперед, перепрыгивал через канавы и спотыкался о строительный мусор. За нами, ломая кусты и тяжело топая кирзачами, ломилась бригада Кабана, а следом, пыхтя, как паровоз, бежал Сидорчук.

Мы неслись по лабиринту из кирпичных пристроек, заборов и сараев. Парень был быстр, но он бежал на панике, хаотично, сбивая дыхание. А я шел ровно, экономя силы, срезая углы и загоняя его в тупик.

Беглец понял, что впереди стена, и попытался метнуться вправо, к пожарной лестнице.

Ошибочка, щенок!

Я сделал резкий рывок, сократил дистанцию до двух метров. Тело само сгруппировалось. Классическая подсечка прошла точно, как учили – жесткая, бьющая точно под опорную ногу.

Хрясь!

Артур охнул, потерял равновесие и рухнул лицом в прошлогоднюю грязь. Газетный сверток вырвался из его рук, ударился о бетонный столбик, бечевка лопнула.

В ночном воздухе, словно осенние листья, закружились, разлетаясь по грязным лужам, хрустящие банковские упаковки – ещё пахнущие типографской краской десятки и четвертаки. Пятьдесят тысяч советских рублей устроили пролетарский салют в подворотне.

Я не стал любоваться листопадом. Прыжком оказался сверху, коленом жестко вжал между лопаток, выбив из легких беглеца остатки кислорода. Заломил руки за спину. Рефлекторно похлопал по карманам в поисках пластиковых стяжек, чертыхнулся, вспомнил, какой сейчас год, и одним движением выдернул из своих брюк кожаный ремень. Секунда, другая и запястья клиента были намертво стянуты сыромятной кожей.

Почти как месяц назад, когда брал «языка». В прошлой жизни, в той…

– Лежать. Не дергаться, – спокойно сказал я.

Сзади раздался грохот. Это Кабан, не рассчитав тормозной путь, врезался в железную бочку. Следом подбежал запыхавшийся Сидорчук. Участковый хрипел, держась за бок, пистолет ходил ходуном в его руке.

– Взял? – просипел старшина.

– Упакован и готов к отправке, товарищ старшина, – я встал с поверженного противника, одергивая куртку. – Посветите-ка на героя социалистического труда.

Сидорчук щелкнул тумблером трофейного фонарика. Желтый луч прорезал темноту, скользнул по разбросанным пачкам денег (Кабан при виде такого богатства издал звук, похожий на скулеж, и даже снял кепку) и, наконец, уперся в перепачканное грязью лицо задержанного.

Прилизанная прическа безнадежно растрепалась. На скуле красовалась ссадина. Модные чехословацкие ботинки были уделаны в глине по самые щиколотки.

Комсорг Артур Залихватов щурился от слепящего света и мелко, жалко трясся. Его губы дрожали, а в глазах стояли слезы. Вся его райкомовская спесь, вся надменность и плакатная правильность растворились без остатка, оставив только насмерть перепуганного мальчишку.

– Артурчик… – выдохнул Сидорчук, опуская пистолет. В голосе милиционера смешались горечь, разочарование и брезгливость. – Эх ты, паскуда… Ленина с трибуны цитировал, а сам кассу выставил.

– Это не я! – вдруг тонко, по-бабьи заверещал комсорг, пытаясь извернуться в грязи. – Меня заставили! Это Рябой всё придумал! Папа вам всем покажет! Вы не имеете права! Я член комитета!

Я подошел ближе, присел на корточки и заглянул ему в глаза. Артур поперхнулся своими криками и замолчал.

– Знаешь, Залихватов, – негромко сказал я. – В одном старом фильме, который ты ещё не смотрел, есть хорошая фраза: «Вор должен сидеть в тюрьме». И мне плевать, чей ты сын. Ты подставил Светочку, ты чуть не посадил Зою Михайловну. Ты нарушил мой покой и попытался испортить мне майские праздники. А за такое, комсомолец, надо отвечать.

Кабан, стоявший позади с разинутым ртом, вдруг хрипло добавил:

– И за ЗИЛ убитый тоже ответишь, гнида. Мы том моторе все руки стерли! Из-за тебя, скотина!

Сидорчук тяжело вздохнул, убирая пистолет в кобуру.

– Поднимай его, Серега. И помоги деньги собрать, до последней копеечки. А мы с тобой, Мордов… – старшина посмотрел на меня, качая головой. – Мы с тобой завтра будем рапорты писать. Длинные. И про твои шпионские штучки, и про «ОМОН» этот твой непонятный. Что за слово-то такое матерное?

– Аббревиатура, Федор Иваныч, – я усмехнулся, глядя, как Кабан без особых церемоний рывком ставит скулящего Артура на ноги. – Отряд Милиции Особого Назначения. Дарю идею для рационализаторского предложения в министерство. Еще генералом станете.

Старшина только крякнул и махнул рукой.

* * *

Дальше всё пошло по накатанной колее, в лучших, негласных, щедро смазанных бюрократическим салом традициях советской номенклатуры. Скандал замяли так виртуозно, что ни один комар носа не подточит. Когда влиятельный папаша из райкома узнал, на чём именно погорел его ненаглядный, идеально прилизанный сыночек, то, по слухам, едва не заработал обширный инфаркт прямо в своём кабинете с дубовыми панелями.

Ещё бы! Это же не фарцовка по мелочи или пьянка с голыми девками в сауне! Это совсем другое – подрыв устоев, взлом сейфа и хищение социалистической собственности в особо крупных размерах. За такое в тысяча девятьсот семидесятом по головке не гладили, тут пахло расстрельной девяносто третьей статьёй, ведь было там около пятидесяти тысяч! А статья вступала в действие после десяти тысяч!

Чтобы не сесть в лужу перед суровыми дядями из обкома, не лишиться спецпайков, госдачи и персональной «Волги», а главное – не пускать дело по уголовной линии с несмываемым клеймом на всю семью, папаша включил все свои скрытые рычаги.

Деньги и товар в Универмаг вернулись тихо, словно по мановению волшебной палочки, строго по описи и, разумеется, задним числом. Будто и не было никакой дерзкой кражи, а произошла досадная инвентаризационная ошибка. Всё не вышло за границы нашего района. Папашке пришлось очень сильно напрячься. Буквально, порвать жопу на британский флаг.

А самого Артурчика, нашего несостоявшегося Аль Капоне, под максимально благовидным предлогом «повышения комсомольской сознательности, отклика на зов Партии и трудовой закалки характера», спешно услали куда-то далеко за седой Урал, на Всесоюзную ударную стройку.