Текст книги "Наладчик (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 4

«Метод с горячей кастрюлей (или просто струей горячей воды), поставленной на металлическую крышку банки, – физика в действии! Металл расширяется от нагрева, и крышка снимается легче»

Маленькие хитрости

Кабан сплюнул шелуху от семечек мне под ноги. Дать бы ему за это леща, но я пока сдержался. Он мне нужен, как и его свита.

А его свита, трое таких же крепких, пропахших бензином и дешевым табаком парней в засаленных телогрейках, угрожающе подобралась. В их нехитрой внутривидовой иерархии я был существом бесправным, созданным исключительно для того, чтобы бегать за куревом и получать подзатыльники.

Да-да, и это мне тоже подсказала услужливая память. Тут не очень уважали Мордова. Мордовали его, другими словами. Но это было до той поры, пока тело не занял очень неинтеллигентный военный.

И сейчас я не отступил ни на миллиметр. Наоборот, чуть подался вперед, плавно вторгаясь в личное пространство вожака. Смотрел прямо в глаза, не моргая. В прошлой жизни мне доводилось усмирять десяток пьяных десантников в день ВДВ, так что нависающая надо мной туша ПТУшного авторитета впечатляла не больше, чем обоссанная табуретка.

– Ты берега не попутал, Мордов? – басом, с хрипотцой поинтересовался Кабан, надвигаясь на меня. – Какая осетрина? Ты на стипуху свою только кильку в томате купишь, и то если пустые бутылки сдашь. А за сказки про Леннона можно и в бубен получить. Мы тут языком чесать не любим.

– А я не чешу, Серега. Я предлагаю конкретную сделку, – ровно ответил я, не меняя позы. – В субботу этот напомаженный павлин Залихватов хочет устроить мне показательную казнь. Повесил на меня мертвый движок от ЗИЛа! Да-да, того самого, напрочь убитого. Я его, конечно, могу и сам перебрать, только времени жалко, да и не успею. А вы – лучшие мотористы в этой богадельне! И об этом вся Москва знает!

Лесть, поданная с каменным лицом и лёгким флёром агрессии, как ни странно сработала. Парни за спиной Кабана переглянулись, приосанились. Сам вожак чуть сбавил градус агрессии, но недоверия не убавил.

– И чё? Нам-то какой резон в мазуте ковыряться на выходных? Мы норму по уборке территории сдадим и в парк, на танцы-обжиманцы!

– Танцы никуда не денутся. А вот царская уха, да ещё с кое-чем интересным… – я театрально вздохнул и, не делая резких движений, достал из внутреннего кармана сложенный уголком клочок газеты. Осторожно развернул. – Понюхай. Только не чихай, это стоит больше, чем твой мопед.

Кабан недоверчиво склонился над моей ладонью. Втянул носом воздух. Его ноздри расширились. Настоящий шафран и свежемолотый индийский перец ударили по рецепторам советского хулигана с мощностью баллистической ракеты.

– Мать честная… – выдохнул один из его свиты, тоже уловив аромат. – Чем это так шибает? Аж слюна пошла.

– Это, господа пролетарии, запах красивой жизни. И это только приправа! – я аккуратно свернул кулечек и спрятал обратно. – В субботу, к трем часам дня, на пустыре за гаражами будет стоять котел. Отвечаю всем, чем только могу ответить! В котелке будет кипеть охрененный бульон, а потом туда отправится пара килограммов отборной красной рыбы. С дымком, с водочкой… тьфу ты, с бутылкой крепкого пятизвёздочного чая. Мы же комсомольцы! – подмигнул я заговорщицки. – Вы перебираете движок под моим чутким руководством. Работаете быстро, четко, как на пит-стопе гонок «Формулы-1». Я вас кормлю так, что вы пальцы оближете, причём не только на руках! А после ужина посидим у костра, и я сыграю вам «Girl» битлов. Один в один, с правильным текстом и переводом.

Кабан тяжело засопел, переваривая информацию. В его глазах боролись дворовые понятия и первобытный голод молодого, растущего организма.

– Если рыбы не будет, Мордов… – наконец, с угрозой произнес он, поднимая пудовый кулак. – Мы из тебя самого уху сварим. На машинном масле. Забились! В субботу в десять утра мы на пустыре. Инструмент твой.

– Договорились, – я коротко кивнул и, не дожидаясь рукопожатия, развернулся.

Первая фаза операции прошла блестяще. Ударная группировка сформирована. Осталось дело за малым!

* * *

В пятницу вечером я стоял у обшарпанной металлической двери служебного входа Универмага. Моросил мелкий, противный весенний дождик, но настроения он не портил.

Ровно в девятнадцать ноль-ноль дверь скрипнула. В образовавшуюся щель высунулась монументальная прическа Зои Михайловны, прикрытая сверху веселеньким платком. Заведующая огляделась с конспиративностью матерого резидента разведки и поманила меня пухлым пальцем.

– Геночка, – жарко зашептала она, впихивая мне в руки тяжелый, обернутый в несколько слоев серой оберточной бумаги сверток. От свертка одуряюще пахло рыбьим жиром. – Держи. Как договаривались. Тут нерка, хвосты и голова горбуши для навара. Чуть с ревизией не попалась из-за тебя, сорванец! Но всё нормально прошло. Похоже, что ты счастье приносишь!

– Родина вас не забудет, Зоя Михайловна, – я галантно, насколько позволял тяжелый сверток, склонил голову. – Как там наш финский пациент?

– Шепчет! – она счастливо всплеснула руками. – Морозит так, что хоть пингвинов разводи. Ты прямо чудотворец, Гена. Слушай… а ты в субботу вечером после своего субботника свободен? Может, зашел бы… на чай? Я как раз заливное по твоему рецепту сделаю. С шафраном.

В ее голосе прозвучали такие томные нотки, что мой внутренний семидесятипятилетний полковник нервно икнул. Зоя Михайловна была женщиной видной, но масштаб ее личности и габаритов требовал танковых клиньев, а не легкой кавалерии. И для меня семидесятипятилетнего она была девчонка в самом соку, но вот для меня восемнадцатилетнего она годилась в матери.

Надо бы как-то галантно съехать, чтобы не обидеть свою нужную подругу из продуктового рая.

– Сочту за честь, Зоя Михайловна, – я включил дипломатию на полную мощность, плавно отступая в спасительную тень подворотни. – Но, боюсь, после битвы с мотором от меня будет пахнуть так, что ваше шикарное заливное скиснет. Оставим это до лучших времен. Кстати, Светочка сегодня работает?

Заведующая недовольно поджала губы, поняв маневр. Ну да, не совсем галантно получилось. Грубовато даже. Но, я же старый солдат и не знаю слов любви! По крайней мере, не научился галантно съезжать.

– Работает твоя Светочка. Ходит весь день красная как рак, ценники путает. Из-за тебя, пострел? Смотри мне, девка она хорошая, честная. Если обидишь, то лично в холодильнике заморожу!

– Обидеть такую красоту – преступление перед человечеством, – искренне ответил я. – Вы же вдвоём являетесь украшением этого магазина. Ведь только из-за вас сюда люди и ходят!

– Ой, да вали уже, подлиза, – махнула на меня полная рука.

Но вот по покрасневшим щекам было заметно, что я смог свою грубость чуточку замазать.

– Спокойной ночи, Зоя Михайловна.

Я бережно прижал к груди бесценную нерку и растворился в вечерней сумерках. Армия была готова к маршу. Провиант получен. Завтра начнется главное сражение.

* * *

Субботнее утро 18 апреля выдалось на удивление солнечным и ясным. Город гудел, как растревоженный улей. Из репродукторов на столбах гремели бравурные марши, повсюду мелькали красные флаги и кумачовые повязки на рукавах. Всесоюзный Ленинский коммунистический субботник стартовал.

На пустыре за гаражами ПТУ тоже закипела работа.

Витька Шуруп, бледный от недосыпа и нервного напряжения, суетился вокруг расстеленного на земле огромного куска брезента. На нем, как хирургические инструменты перед сложнейшей операцией, были тщательно разложены гаечные ключи, торцевые головки, съемники, щетки по металлу и пара банок с керосином для промывки.

В центре композиции, подвешенный на мощной цепной тали к толстой ветке старого тополя, болтался он. Мотор! Сердце ЗИЛ-164. Глыба ржавого чугуна, покрытая многолетними слоями засохшей грязи и масла.

Без десяти десять на пустыре появилась бригада Кабана. Четверо хмурых, невыспавшихся парней подошли вразвалочку, поигрывая монтировками.

– Ну что, Суворов, где обещанная уха? – с порога заявил Кабан и окинул презрительным взглядом висящий на цепях двигатель. – Да ты чё? На это что ли? Да тут работы на неделю. Коленвал небось прикипел насмерть. Ох, мля-а-а! Ну и чё тут? Мы щас пару гаек сорвем и пойдем по домам. Надо бы смазать парой рюмок чая…

– Уха будет тогда, когда этот кусок металлолома заурчит, как сытый кот, – спокойно ответил я, сбрасывая куртку и оставаясь в чистой клетчатой рубашке. Закатал рукава. – Пара рюмок чая будет перед ней, для разжигания аппетита. А пока всем слушать вводную! Я командую, вы исполняете. Без пререканий и самодеятельности! Шуруп на подаче инструмента. Серега, ты с Лехой скидываешь поддон картера. Остальные снимают головку блока. Если сорвете хоть одну шпильку – будете высверливать зубами. Время пошло!

Мой голос, внезапно обретший лязгающие, стальные интонации строевого командира, хлестнул по расслабленным ПТУшникам, как кнут. Они на секунду опешили. Привычная картина мира рухнула: хилый лентяй раздавал команды так, будто у него на плечах блестели майорские звезды, а за спиной стоял заградотряд с оружием наизготовку.

– Чего встали? – рявкнул я, видя их замешательство. – Керосин в руки и отмачивать гайки! Бегом! Марш!

И они побежали. Магия уверенного тона и четко поставленной задачи сделала свое дело. Спустя пять минут над пустырем стоял только лязг металла, тяжелое дыхание и отборный, многоэтажный мат, без которого не откручивалась ни одна прикипевшая деталь советского автопрома.

Я ходил вокруг них, заложив руки за спину. Не притрагиваясь к ключам, я дирижировал этим техническим оркестром. У меня получалось соблюдать баланс между командованием и отмазыванием от работы.

– Кабан, не рви резьбу, дурмашина! Аккуратно, в раскачку! Шуруп, дай ему вдшку… тьфу, то есть тормозухи капни на болт! Леха, не стучи кувалдой по блоку, это тебе не наковальня! Через деревянную проставку, нежнее, как с девушкой! Во! Красава!

Ближе к двум часам дня, после изнурительной борьбы, когда с парней уже сошло семь потов, а коленвал так и не поддался, в рядах наметился бунт.

– Да ну его в качель! – Кабан в сердцах швырнул ключ на брезент и вытер потное лицо грязным рукавом. – Закис намертво! Тут автогеном резать надо. Всё, Мордов, концерт окончен. Не заведем мы его.

Я посмотрел на тяжело дышащих, измотанных парней. Пора было применять главное оружие. Тактическое кулинарное вмешательство.

– Перекур пятнадцать минут, – скомандовал я. – Витя, тащи дрова.

Я подошел к заранее сложенному очагу из кирпичей, над которым висел походный котелок литров на десять. Запалил огонь. Вода в котелке уже была готова.

Пока бригада Кабана, тяжело дыша, курила в сторонке и с ненавистью косилась на неподдающийся двигатель, и с не меньшей ненавистью на меня – я начал священнодействовать.

Сначала в кипяток отправились две крупные, нечищеные луковицы в золотистой шелухе и пучок кореньев петрушки. Затем – щедрая горсть черного перца горошком, того самого, от Эдика-Америки. Вода забурлила, принимая в себя ароматы специй. Следом в котел полетели хвосты и голова горбуши – для наваристой, чуть липкой базы. Картошечка, лаврушечка, морковка…

Минут через двадцать я шумовкой выловил разваренные остатки и торжественно, на глазах у завороженно наблюдающих механиков, опустил в прозрачный, янтарный бульон куски благородной, нежно-розовой нерки.

Воздух над пустырем изменился. Едкий запах бензина и старой смазки отступил под натиском густого, сладковато-пряного аромата царской ухи. Когда я бросил в котел крошечную щепотку шафрана и влил рюмку настоящей водки «для кристаллизации», Кабан издал звук, похожий на стон раненого лося.

– Гена… – хрипло позвал он, незаметно для себя перейдя на уважительное имя. – Брат. Оно когда готово будет? У меня аж желудок к позвоночнику прилип.

– Будет готово ровно в тот момент, когда вы провернете этот чертов коленвал и выставите зажигание, – безжалостно отрезал я, помешивая варево деревянной ложкой с длинной ручкой. – Еда ждет победителей. А лузеры могут идти в столовую, там тетя Тоня синие макароны с комбижиром на тарелку шлёпнет.

Этого оскорбления бригада не стерпела. С утробным рыком четверо здоровенных парней бросились к двигателю. Они работали так, как не работали стахановцы. В их движениях появилась ярость, умноженная на первобытный голод.

К трем часам дня невозможное случилось. Коленвал, обильно политый керосином, тормозной жидкостью и матерными заклинаниями, сдался с противным скрипом. Поршни с новыми кольцами, выбитые Шурупом на складе, со смачным чавканьем вошли в очищенные цилиндры. Головка блока легла на место, и Кабан лично, с нежностью сапера, протянул шпильки динамометрическим ключом.

Без пятнадцати три я, не испачкав даже манжет рубашки, подошел к собранному агрегату. Витька Шуруп, черный от мазута, как шахтер после смены, дрожащими руками подцепил провода от старого аккумулятора к катушке. В бутылке из-под водки, примотанной изолентой к радиатору, плескался бензин, напрямую соединенный с карбюратором.

– Ну, с Богом, – выдохнул я.

Я замкнул контакты на втягивающем реле стартера отверткой.

Стартер натужно взвизгнул, провернул тяжелый коленвал раз, другой… Двигатель кашлянул, выплюнул из коллектора облако сизого дыма, чихнул в карбюратор и вдруг… подхватил.

Он затарахтел. Сначала неровно, с перебоями, троя и содрогаясь на подвесах, но с каждой секундой всё ровнее и увереннее. Старое железное сердце, которому Залихватов подписал смертный приговор, забилось, оглушая пустырь басовитым рыком.

– Работает!!! – дико заорал Шуруп, подпрыгивая на месте. – Етить твою мать! Работает!

Бригада Кабана стояла кругом и смотрела на трясущийся ЗИЛовский мотор так, словно они только что своими руками запустили ракету на Марс. В их глазах светилось неподдельное, чистое рабочее счастье.

Я удовлетворенно кивнул, бросил отвертку на брезент и подошел к котлу.

– Отбой боевой тревоги. Мойте руки, пролетариат. Банкет объявляю открытым.

К тому моменту, когда в гаражах ПТУ начали собираться проверяющие, на нашем пустыре царила атмосфера первомайской маевки. Пятеро измазанных механиков сидели на деревянных ящиках, благоговейно орудуя алюминиевыми ложками. В их тарелках плескалось золотистое чудо кулинарии. Куски нежнейшей нерки таяли во рту, пряный бульон согревал кровь, а шафран оставлял долгое, благородное послевкусие.

Две рюмки чая ребята уже употребили. Одну сначала, вторую во время. Блаженство разливалось на чумазых лицах, как мартовское половодье по земле.

Я сидел на пустом ведре чуть поодаль, перебирая струны старой, потертой гитары. Пальцы привыкали к жесткому металлу, высекая из инструмента первые аккорды.

– Is there anybody going to listen to my story… – тихо, с хрипотцой, подражая Джону, запел я, переводя текст на ходу для своих благодарных слушателей:

– Кто-нибудь послушает мою историю… О девушке, что пришла в мою жизнь…

Кабан, зачерпнув очередную ложку ухи, замер с закрытыми глазами.

– Душевно поешь, Мордов, – пробасил он с набитым ртом. – И уха… мировецкая. Я за такую уху тебе на дипломный проект лично движок от «Чайки» соберу.

После одной песни были спеты ещё три. Ребята разомлели, закурили. Идиллия была нарушена грубо и бесцеремонно.

Кусты сирени зашуршали, и на поляну вывалилась официальная делегация. Впереди вышагивал комсорг Артур Залихватов, раскрасневшийся от предвкушения расправы. За ним тяжело ступал мастер Иван Степанович. А замыкал процессию участковый, старшина Сидорчук – крепкий, усатый мужик с пудовыми кулаками, в идеально сидящей форме с колодками медалей за Великую Отечественную.

– Ага! Попались! – торжествующе взвизгнул Артур, указывая пальцем на нашу живописную группу. – Распитие спиртных напитков на территории училища! Во время Ленинского субботника! Саботаж и разложение! Товарищ старшина, фиксируйте!

Сидорчук нахмурил кустистые брови, надвигаясь на нас как линкор на шлюпки. Кабан и его ребята инстинктивно вжали головы в плечи – участкового в районе уважали до дрожи в коленках. Шуруп попытался спрятаться за пустую бочку.

Я неспешно отложил гитару на перевернутый ящик. Поднялся. Одернул рубашку. И шагнул навстречу старшине милиции.

Выступил, чеканя шаг. Ровно за два метра до Сидорчука я остановился, вытянулся по стойке «смирно», так, что хрустнули позвонки, и вскинул подбородок.

– Товарищ старшина! Комсомольская бригада в составе шести человек успешно завершила выполнение повышенного обязательства к столетию Владимира Ильича Ленина! – мой голос, усиленный командирским металлом, ударил по барабанным перепонкам присутствующих. – Двигатель ЗИЛ-164 для подшефного колхоза восстановлен из капитально неисправного состояния, запущен и готов к эксплуатации! Спиртные напитки отсутствуют, личный состав принимает горячую пищу в соответствии с уставом и… нормами котлового довольствия! Докладывал бригадир Мордов!

В повисшей тишине было слышно, как вдалеке чирикнул какой-то шальной воробей. Похоже, он со всеми вместе охренел от того, что я объявил себя бригадиром.

Сидорчук, прошедший пехотные мясорубки сорок четвертого, остановился как вкопанный. Его рука, рефлекторно отреагировавшая на идеальный, уставной рапорт старшего по званию (а тон у меня был именно такой), дернулась к козырьку фуражки.

Он вовремя спохватился, но в глазах старого солдата мелькнуло абсолютное, непередаваемое смятение. Он смотрел на восемнадцатилетнего пацана, а видел перед собой кадрового офицера.

Иван Степанович, стоявший позади, шумно выдохнул, глядя на тарахтящий на подвесах двигатель.

– Да ну… быть того не может, – прошептал мастер, подходя к ЗИЛу как к привидению. Он потрогал горячий блок цилиндров искалеченной рукой. – Завели… Собрали из пепла! Охренеть, растудыть мою качель!

– Это очковтирательство! – взвизгнул Залихватов, понимая, что его триумф ускользает. – Они тут пьянствуют! Товарищ старшина, понюхайте их котелок! Там наверняка самогон!

Сидорчук тяжело перевел взгляд на комсорга, затем на котел, из которого всё еще поднимался божественный аромат. Старшина потянул носом воздух. Его суровое лицо дрогнуло.

– Самогоном тут не пахнет, Залихватов, – густым басом произнес участковый, подходя к костру. Он заглянул в котел, увидел янтарный бульон и куски красной рыбы. Сглотнул. – Тут пахнет… ресторанной кухней.

Я, моментально, шагнул к котлу, зачерпнул полную миску самой наваристой ухи и с полупоклоном протянул участковому.

– Прошу на снятие пробы, товарищ старшина. По всей строгости закона. Как фронтовик фронтовику… то есть, как комсомолец ветерану. Со всем уважением и почётом! Прошу присаживайтесь. Кабан, уступи место старшему!

Сидорчук механически взял миску, обтёртую ложку. Попробовал и… Его глаза округлились. Он медленно опустился на свободный ящик, забыв про Залихватова, про субботник и про свои обязанности.

– Мать честная… – пробормотал старшина, орудуя ложкой. – Я такую уху последний раз в сорок пятом ел, когда мы в Кенигсберге немецкие склады взяли… Откуда у вас это, хлопцы?

– Снабжение работает, Федор Иванович, – я скромно потупил взор. – Всё для фронта, всё для победы. Ну, а с мотором… Подшефный колхоз будет доволен.

Залихватов стоял красный как вареный рак. Его план показательной порки провалился с треском. Мастер Иван Степанович подошел ко мне, тяжело положил руку на плечо и покачал головой.

– Ну, Мордов… Ну, артист. Уел комсомола. Уел. С меня причитается. Практику за семестр можешь считать закрытой.

– От души, Иван Степанович! Может, тоже ушицы? Тут ещё осталось. На вас хватит, а вот на Залихватова увы – не рассчитал.

Комсорг поджал губы, попытался меня прожечь взглядом, за что получил тайком показанную фигу. После этого он с психом развернулся и умчался прочь.

Операция «Апрельские тезисы» завершилась полной и безоговорочной капитуляцией всех сил противника!

Глава 5

«Засор в кухонной раковине, образовавшийся из-за жировых отложений, который не удаляется с помощью вантуза, можно устранить народными методами. Засыпьте в слив столовую ложку питьевой соды. После того, как она растворится, промойте слив уксусом»

Маленькие хитрости

Короче говоря, после триумфального воскрешения мертвого колхозного ЗИЛа жизнь, казалось, окончательно вошла в приятное русло. Я негласно стал в ПТУ-31 кем-то вроде серого кардинала.

Наш суровый мастер Иван Степанович теперь смотрел на меня с мистическим трепетом, словно на живое воплощение передового рабочего класса, Витька Шуруп с радостным энтузиазмом крутил замасленные гайки за двоих, а я, как заправский интендант, регулярно снабжал нас деликатесами, не забывая при этом очаровывать робкую Светочку и ее монументальную начальницу Зою Михайловну.

Но любой кадровый офицер, понюхавший пороху, знает как «Отче наш»: чтобы успешно вести наступление на фронте и не получить удар в спину, у тебя должен быть железобетонный, прикрытый со всех сторон тыл. А моим тылом, моей личной крепостью и казармой было наше славное краснокирпичное общежитие ПТУ.

Пэтушная общага образца 1970 года – это вообще особый, замкнутый мир со своей экосистемой. Шаг за порог – и тебя сшибает с ног густая, почти осязаемая смесь запахов. Тут тебе и жареная на комбижире или маргарине картошка с луком, и едкий дух коричневого хозяйственного мыла из умывальников.

А также кислый шлейф дешевого курева «Памир» пополам с ядреным одеколоном «Шипр», которым пацаны щедро поливались перед танцами. И все это густо приправлено амбре бурлящего, не находящего выхода юношеского тестостерона.

Управлял всем этим первобытным броуновским движением суровый двуглавый матриархальный цербер. На первом рубеже обороны, за столом на вахте, сидела наша вездесущая Клавдия Петровна – человек-радар, старушка в неизменном пуховом платке, способная перехватывать и анализировать любую визуальную и акустическую информацию в разы эффективнее, чем все хваленые спутники АНБ США в моем 2026-м. Мимо неё ни один таракан без документов не проскальзывал!

А на самих этажах безраздельно царила комендантша Тамара Георгиевна – монументальная дама пятидесяти лет с жесткой, как проволока, химической завивкой. У неё был громовой голос, от которого дребезжали стекла в рекреации, и тяжелая судьба брошенной мужем женщины.

Обычные пацаны, вчерашние школьники, боялись этих двоих до медвежьей болезни. При виде комендантши они прятали за спину самодельные кипятильники из лезвий, суетливо шкерились по темным углам и позорно пытались пролезть в узкие окна умывальников после официального отбоя. Ну чисто малые дети, ей-богу, смотреть тошно.

У меня же, с высоты моего реального жизненного опыта, седин, морщин и семидесяти пяти лет за плечами, подход к женщинам бальзаковского и глубоко пенсионного возраста был отработан до автоматизма.

Женщине, независимо от эпохи и строя, что нужно? Немного искреннего внимания, грамотная забота и главное – чтобы в ней видели настоящую даму, а не безликую казенную обслугу или мегеру-надзирательницу.

Начал я, как учили в диверсионной школе, с малого – с разведки боем и прикормки объекта. Как-то раз, возвращаясь от своей продуктовой феи Зои Михайловны, я предусмотрительно прихватил из ее бездонных запасов пачку хорошего индийского чая «со слоном» и пузатую баночку дефицитного клубничного джема. Всего-то и нужно было сделать грамотную разводку на проводке, чтобы не искрила понапрасну.

Конечно, тем самым перешёл дорогу местным электрикам, которые устроили из Универмага кормушку, но каждый крутится как может. И если они накрутили в распределительных щитках так, что незнающего человека убить может с полпинка, то их ни грамма не жаль. Пусть ищут халяву в другом месте, а Зоя Михайловна при возникшей проблеме будет обращаться к тому, у кого руки нормально заточены.

И вот, я дождался вечера, когда поток бредущих студентов схлынет, и решительно постучал в каморку к Клавдии Петровне.

Та, едва завидев меня на пороге, сперва ощетинилась, как старый ёж, поправила сползающие на нос очки и сжала губы в тонкую линию:

– Мордов! Ты чего тут трешься? Опять, небось, девку какую-нибудь с улицы протащить хочешь под покровом темноты? Даже не надейся, не выйдет! У меня глаз-алмаз, я вас, кобелей малолетних, насквозь вижу!

– Клавдия Петровна, голубушка вы наша, – я чуть приглушил голос, включил свой самый бархатный, обволакивающий баритон и слегка кивнул, прямо как английский лорд. – Ну какие девки, право слово, когда рядом такие роскошные, умудренные жизнью женщины? Я вот смотрю, вы тут на сквозняке сидите, мерзнете у двери, радио слушаете в одиночестве. А я вам чайку настоящего принес. Не пыль грузинскую, а экспортный, индийский. Заварите, согрейтесь. И, кстати… не могу не отметить: шаль эта пуховая вам невероятно к лицу. Так удивительно подчеркивает цвет ваших глаз.

Она аж воздухом поперхнулась. Речевой аппарат дал сбой. Какой там восемнадцатилетний прыщавый оболтус скажет взрослой женщине про цвет глаз, да еще с такой спокойной, мужской уверенностью?

Клавдия Петровна густо пошла пятнами, недоверчиво взяла пачку чая, но лед тронулся. Тигр был поглажен по макушке.

Через неделю я, вооружившись инструментом, мимоходом починил ей расшатанный стул на вахте, чтобы не скрипел, и занес на тарелочке пару домашних заварных эклеров, которые накануне виртуозно испек на засиженной мухами общей кухне.

И всё! Форт Нокс пал безоговорочно. Для суровой Клавдии Петровны я мгновенно перешел в категорию «наш Генечка, золотые руки», которому отныне разрешалось приходить хоть в час ночи, и для которого всегда придерживали свежие сплетни.

С комендантшей Тамарой Георгиевной пришлось действовать тоньше. Калибр другой, броня толще. Она была женщиной начальственной, властной, привыкшей командовать.

Как-то под вечер она устроила внезапный рейд по комнатам, ну прямо чистое гестапо. Распахнула дверь к нам с Шурупом и наметанным взглядом тут же вычислила под кроватью самодельную электроплитку – спираль на кирпиче. По меркам пожарной безопасности это страшный криминал, почти диверсия. Витька побледнел и вжался в стену, готовясь к расстрелу на месте.

Тамара Георгиевна грозно выпятила необъятную грудь, набрала в легкие побольше воздуха, чтобы разразиться классической тирадой про исключение из рядов ВЛКСМ, неминуемое отчисление и позор на все училище. И тут в игру вступил я.

Я не стал лепетать оправдания. Спокойно, по-хозяйски, не торопясь встал со скрипучей койки. Подошел к ней вплотную и мягко, но непреклонно взял у нее из рук сломанный штепсель от здоровенного казенного пылесоса «Тайфун», который она с проклятиями таскала за собой по этажам. И за три минуты, пока она оторопело хлопала густо накрашенными ресницами, профессионально его перебрал, ловко зачистив окислившиеся контакты перочинным ножом.

– Тамара Георгиевна, – негромко сказал я, глядя прямо ей в глаза тяжелым, абсолютно мужским, изучающим взглядом. – Ну зачем же вы такие тяжести сами носите? Надорветесь ведь. У вас стать, осанка королевы, вам бы на южных курортах отдыхать, по набережным фланировать, а не с малолетними балбесами тут воевать в пыли. Вы в следующий раз просто скажите мне, я сам приду и всё починю. А плитка… ну, вы же сами понимаете, молодой растущий организм требует горячего, домашнего питания. Столовским варевом сыт не будешь. Мы же аккуратно, на керамической подставке. Головой отвечаю.

Комендантша моргнула раз, другой. Густо, пятнами, покраснела сквозь пудру. Вся ее начальственная спесь куда-то разом испарилась. Она пробормотала что-то невнятное, вроде «смотри у меня, Мордов, доиграешься», забрала штепсель и поспешно ретировалась в коридор.

С тех пор на нашу запрещенную плитку она упорно закрывала глаза, а я взял за правило иногда заходить к ней в кабинет – подкрутить провисшие петли на скрипучем шкафу, починить настольную лампу или просто налить из графина чаю и, участливо кивая, послушать её долгие, тягучие жалобы на нерадивого бывшего мужа, который променял такую роскошную женщину на какую-то буфетчицу.

Может, кто-то назовёт меня подлизой, но я такому человеку предложу назвать соседей по общей площадке. И готов ручаться своей головой, что только процентов десять справятся с такой задачей. В моём времени мы слишком замкнулись на себе и на своих семьях, чтобы узнать про других людей, и чтобы просто, по-человечески им помочь.

И я просто помогал, так как нельзя срать там, где спишь и ешь. Ну, а за помощь получал информацию и некоторую послабуху. Мы были маленькой коммунной!

Так, тыл был обеспечен на все сто процентов. Линия обороны выстроена. Но идиллию, как это обычно бывает в армии, однажды нарушили неучтенные факторы. А именно – соседи.

Был поздний вечер четверга. За окном мерно шумел теплый майский дождь. Я лежал на своей продавленной панцирной сетке, закинув руки за голову, и в свете тусклой лампочки анализировал геополитическую обстановку по свежим передовицам «Правды» и «Известий». Параллельно мозг просчитывал тактическую операцию: как бы пограмотнее и поромантичнее подкатить к Светочке на ближайших выходных, когда мы пойдем гулять в Парк Горького. Витька Шуруп, умотавшийся за день в гараже, мирно и присвистывая сопел на соседней койке.

И тут началось.

В комнате 412, расположенной аккурат над нашими головами, началась ночная жизнь. Местные «бугры», деды, искренне считавшие себя хозяевами жизни и пупами земли. Их неформальным вожаком был здоровенный, уже знакомый детина по кличке Кабан – под два метра роста, пудовые кулаки-кувалды, наглая рожа и интеллект тупой деревянной табуретки.

На часах была полночь. Самое время спать. А сверху сквозь тонкие перекрытия доносится такой грохот, словно там стадо слонов чечетку бьет. Пьяный, гогочущий ржач, звон стеклотары, тяжелый топот и чья-то расстроенная гитара, которую немилосердно насиловали, пытаясь дурным, срывающимся голосом орать уркаганский блатняк про долю воровскую.

Я встал, чуть качнул головой, разминая шею. Натянул вытянутые на коленях треники.

Шуруп заворочался, проснулся и испуганно натянул колючее одеяло до самого носа:

– Ген… а, Ген… не ходи туда, а? – жалобно прошептал он в темноте. – Там Кабан со своими корешами «Агдам» глушат, они сегодня стипуху получили. Они вчера первокурсника из столяров в умывальнике головой макали просто так. Убьют ведь, отморозки. Их даже физрук боится.

– Отставить панику, боец, – тяжело вздохнул я. – Спи давай. Я мигом.

В моей прошлой жизни, в далеком восемьдесят пятом, если бы моя рота позволила себе хоть пискнуть после команды «отбой», они бы у меня до самого рассвета плац ломами подметали в костюмах химзащиты. А тут какая-то малолетняя шелупонь смеет мне, боевому офицеру, спать мешать?