Текст книги "Наладчик (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Куда именно? Об этом история умалчивала. Пусть теперь месит там непролазную таёжную грязь в тяжеленных кирзачах вместо своих щегольских чехословацких ботинок, спит в вагончике, грызёт перловку и кормит комаров, романтик хренов. Там из него быстро выбьют дурь.

Что касается Рябого, то наш старшина Сидорчук на следующий же день оформил его как банального мелкого хулигана и воришку. Впаял ему пятнадцать суток на подумать, а после строго-настрого наказал убираться за сто первый километр. И чтобы духу его в Москве больше не было, если не хочет огрести солидный, полновесный срок по совокупности былых заслуг.

Трезвый Рябой оказался парнем сообразительным и на удивление понятливым. Воровская жизнь быстро учит понимать, когда пахнет жареным. Правда, на прощание он всё-таки попытался сохранить блатное лицо.

Как? Он передавал мне горячий привет через Сидорчука и сквозь зубы обещал очень тёплую встречу когда-нибудь в темном переулке. Что же… Я лишь усмехнулся, услышав это. Если бы в прошлой, пропахшей порохом и кровью жизни мне за каждое такое обещание от всяких отморозков давали по рублю, то я мог бы стать богаче Билла Гейтса и купить себе пару тропических островов. Пусть приходит, встречу как родного. Если, конечно, здоровье позволит.

А вот участковый Сидорчук… Старшина цвел и пах. Он получил официальную благодарность от начальства, весомую запись в личное дело и такую премию, на которую можно было гулять месяц. В коридорах отделения милиции даже поползли жирные намёки на скорое повышение и на то, что пора бы Федору Ивановичу вертеть новую дырочку в погонах.

Теперь, при случайной встрече со мной на улице, этот суровый, прошедший войну мужик чуть ли не честь отдавал, довольно и широко расплываясь в улыбке под густыми усами. Он так и не понял до конца, кто я такой и откуда взялся на его голову. Но уважать начал безмерно, почти мистически. И это меня вполне устраивало.

А вот Архип Ильич, когда мы в следующий раз встретились в нашем тихом дворе за сколоченным столиком для домино, ничего в лоб спрашивать не стал. Этот старый чекист был слеплен из другого теста. Он неторопливо расставил тяжелые деревянные шахматные фигуры, хитро прищурился из-под своих кустистых, седых брежневских бровей и со вкусом раскурил крепкую «Беломорину», выпуская в весенний воздух сизый дым.

– Ну, рассказывай, стратег, – только и сказал он, двигая пешку. – Как ночная рыбалка прошла? Крупный ли сом попался на крючок?

И он потребовал весь рассказ в мельчайших тактических деталях. Я не стал скрывать подробности операции, опуская лишь совсем уж компрометирующие моменты вроде моего дикого рыка про ОМОН.

В цепком, колючем взгляде старого особиста ясно читалось: он-то точно знает, кто на самом деле дирижировал всем этим ночным спектаклем от начала и до конца. Кто дергал за ниточки и хладнокровно расставлял фигуры на доске. Когда я закончил, Архип Ильич задумчиво постучал узловатым пальцем по краю стола и коротко, удовлетворенно кивнул.

Но главным, самым сладким призом во всей этой криминально-комсомольской истории была, конечно, окончательно и бесповоротно спасенная Зоя Михайловна. И моя с таким трудом выстроенная, бесперебойная линия снабжения, которая теперь заработала не просто на полную катушку, а с удесятеренной силой.

На следующий день после грандиозного шухера и закрытия Универмага на внеплановый «переучёт», меня ждал поистине номенклатурный, царский прием в святая святых – полутемной подсобке рыбного отдела. Спасенный мной белый финский красавец-холодильник сыто и ровно урчал в углу, как огромный довольный кот, охраняя свои ледяные сокровища. А в центре помещения, прямо на деревянных ящиках, накрытых хрустящей, накрахмаленной до звона белоснежной салфеткой, красовался натюрморт, достойный кисти лучших фламандских мастеров.

Воздух в подсобке можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Пахло так, что у нормального советского человека случился бы обморок от гастрономического шока. На тарелках с золотой каемочкой лежали истекающие янтарным маслом бутерброды с толстыми, в палец толщиной, ломтями свежайшей осетрины. Рядом розовел прозрачный на просвет балык холодного копчения. В тончайших фарфоровых чашечках, извлеченных из каких-то тайных закромов, дымился настоящий, дефицитнейший кофе арабика, источающий горьковато-шоколадный аромат, с тонко нарезанным лимончиком на блюдце. Больше того, ради такого случая Зоя Михайловна расстаралась на полную катушку: на столе стояла пузатая бутылка настоящего французского коньяка, которую обычно держали исключительно для самых высоких ревизоров из главка!

Сама заведующая, восстановив свою монументальную прическу и густые ярко-голубые тени, смотрела на меня не просто с благодарностью. Она смотрела на меня как на сошедшего с небес архангела в синей пэтушной куртке.

– Геночка, спаситель ты наш… – ворковала она, суетливо подкладывая мне на тарелку лучшие, самые нежные куски балыка. – Если бы не ты, сгнила бы я на Колыме. Пей, Геночка, кушай! Теперь для тебя в нашем магазине дефицита не существует. Что душа пожелает – только шепни!

Я благосклонно кивал, пригубливая обжигающий, бархатистый коньяк, который теплым комом прокатился по горлу, и наслаждался моментом. Вкус хорошего алкоголя и предвкушение сытой жизни – что еще нужно старому солдату?

Но самое главное сидело напротив. Моя Светочка в своем белоснежном халатике, который так выгодно подчеркивал ее точеную фигурку, не сводила с меня долгих, влажных, полных абсолютно искреннего, щенячьего восхищения глаз. Ее нежные, чистые щеки вспыхивали густым маковым румянцем каждый раз, когда наши взгляды пересекались над чашкой кофе.

Она дышала часто и прерывисто, теребя в тонких пальцах краешек салфетки. Ради таких вот взглядов, полных обожания и девичьей нежности, стоило не только лазить по грязным ночным кустам, сбивая колени, и бежать марафон за вороватым комсоргом, но и вообще заново родиться.

Этим же вечером мы гуляли с ней по широким, освещенным желтыми фонарями аллеям Парка культуры и отдыха. Город праздновал весну. Из жестяных репродукторов-колокольчиков, развешанных на высоких бетонных столбах, лилась оптимистичная советская эстрада – непревзойденный Магомаев своим густым, раскатистым баритоном пел про синее море и корабли.

В теплом, почти летнем вечернем воздухе смешивались самые мирные, самые одуряющие запахи на свете: приторная сладость липкой сахарной ваты, которую продавали на каждом углу, дух остывающего, прогретого за долгий день асфальта и свежий, смолистый аромат лопающихся тополиных почек. Люди вокруг неспешно прогуливались, смеялись, звенели граненые стаканы в автоматах с газировкой, где-то вдалеке глухо стучали шары в бильярдной.

В какой-то момент, когда мы проходили мимо временно затихшей, сверкающей разноцветными лампочками карусели, Светочка вдруг остановилась. Она глубоко вздохнула и робко, словно пугаясь собственной немыслимой, отчаянной смелости, сама взяла меня под руку.

Я замер. Сквозь тонкую ткань моей клетчатой рубашки я кожей почувствовал робкое, пульсирующее, живое тепло ее девичьих пальцев. Я склонил голову и вдохнул легкий, дурманящий, цветочный аромат тех самых французских духов «Climat», которые я на днях с боем и угрозами выменял у Эдика-Америки в подворотне.

Я остановился, накрыл ее маленькую ладошку своей рукой и посмотрел вверх. На глубокое, бездонное, усыпанное колючими, холодными звездами весеннее небо Москвы тысяча девятьсот семидесятого года.

И вот там, под этим старым новым небом, под голос Магомаева и шум вечернего парка, внутри меня, старого, израненного, безмерно уставшего от бесконечных войн, крови, потерь и грязи кадрового офицера, вдруг что-то окончательно дрогнуло. Ледяная корка треснула, и сквозь нее с непреодолимой силой расцвело что-то горячее и живое.

Я с кристальной, пугающей до счастливой дрожи ясностью осознал одну простую, поистине сногсшибательную вещь: мне действительно восемнадцать лет. Мой новый «аватар» чертовски молод, чертовски здоров и полон кипучих сил. У меня нигде не болит, впереди нет ни Афганистана, ни Чечни, ни горячих точек – если я сам туда не полезу. У меня есть знания целой эпохи, верные товарищи и самая красивая девушка во всем районе, которая прямо сейчас доверчиво жмется к моему плечу.

Жизнь только начинается, и, черт возьми, я проживу ее так, с таким немыслимым размахом и вкусом, чтобы мне завидовали даже эти самые острые звезды над спящей столицей огромной советской империи.

Глава 9

Были первые по-настоящему жаркие майские выходные. Мы с Шурупом и Светочкой выбрались на речку, подальше от раскаленного городского асфальта и суеты, предвкушая спокойный отдых на природе.

– Приперлись на моё козырное место, – с досадой сплюнул Витька Шуруп, когда мы обнаружили на полоске песка в тени раскидистой ивы сверкающую хромом белую «Волгу». – Пижоны, чтоб им…

Рядом с машиной, раскинувшись в дефицитном складном шезлонге, загорал не то теневой цеховик, не то грузинский князь. Мохнатая грудь колесом, золотая цепь толщиной с якорную, на носу – модные темные очки. Он лениво листал какой-то крикливо-цветастый журнал, подставив лицо солнцу.

Невысокий щуплый паренек, видимо, его сын, стоял по колено в воде со спиннингом. Из приоткрытого окна машины негромко напевал портативный приемник. Что-то из французского шансона, судя по грассирующей букве «р».

– А давайте вот тут сядем, – пожал я плечами. – Какая нам разница – где солнечные ванны принимать? Солнце одинаково светит и тут, и там.

У меня было мирное настроение. Не хотелось ни ругаться, ни скандалить. Хотелось просто упасть на покрывало и кайфовать. Пусть даже и под французский шансон.

– А спининг-то какой мазёвый, прямо фирма! Только хрен тут чего поймаешь. Одни лягушки и водятся! – буркнул Шуруп.

Ветер, видимо, донес его слова до соседей, потому что «мохнатик» поверх очков смерил взглядом Витькину тощую фигуру, что-то недовольно сказал сыну и отвернулся. Как будто посоветовал не приближаться к нам, чтобы не поймать какой-нибудь лишай.

– Пойду-ка я до ларька сгоняю, – процедил сквозь зубы Шуруп, завязывая кеды. – Возьму ситро и эскимо. А то смотреть тошно на этих буржуев.

И он размашистым шагом скрылся за соснами.

Я же блаженно растянулся на расстеленном покрывале. Рядом сидела моя Светочка. На ней был скромный, но удивительно идущий ей купальник в крупный горох, а от её горячей кожи слабо пахло солнцем и детским мылом. Я перевернулся на спину, закрыл глаза и, слушая мерный плеск воды и её тихое дыхание, начал задремывать. Организм старого солдата требовал законного отдыха.

Из дремы меня вырвал истошный, захлебывающийся крик:

– Помоги-те! Тону-у!..

Я подскочил как от удара током. Метрах в двадцати от берега, там, где дно резко уходило в яму, над водой билась и уходила под воду черная голова пацана со спиннингом. Руки беспомощно хватались за воздух.

«Мохнатик» суматошно вывалился из шезлонга.

– Помогите! Вах! – сорванным голосом заорал он и ломанулся в воду прямо как был – в синих брюках с лямками и дорогих туфлях.

Влетев по пояс, он вдруг затормозил, начал дико стаскивать с себя намокшую одежду, швырять ее на берег. Плавать он явно не умел от слова совсем.

Светочка рядом ахнула и в ужасе прижала ладони к губам.

А мое тело уже работало на чистых рефлексах. Короткий разбег, мощный толчок от плотного песка – и я врезался в холодную, обжигающую воду. Восемнадцатилетние мышцы работали как поршни. Я пошел саженками, пытаясь переходить на быстрый кроль, выкладываясь на сто процентов.

– Спаси! Дорогой! Скорее! – орал с мелководья отец парня. – Скорее!

Он в отчаянии метнулся на берег, схватил детский надувной круг и зачем-то швырнул его мне вслед. Плюхнулся в воду сам, судорожно загребая раскоряченными руками и издавая гортанные, бешеные клики.

А пацан впереди уже скрывался под серой гладью.

– … ону… – с хрипом донеслось оттуда.

Я проплыл уже половину дистанции.

– Держись! – рявкнул я во всю мощь легких.

В голове холодным калькулятором щелкали инструкции из прошлой жизни, вбитые инструкторами по выживанию. Главная опасность сейчас – паника утопающего. Схватит мертвой хваткой, чтобы лишний раз хватнуть воздуха, и пойдете на дно вдвоем.

Брать надо сзади, за волосы или подбородок! Не дать обхватить себя!

Я поднырнул к нему, но парень в животном ужасе развернулся и вцепился в меня обеими руками. Сработал рефлекс утопленника.

Вот жеж зараза!

– Куда ты, сукин кот? Да не лезь ты!

Его руки обвили мою шею щупальцами спрута, он навалился на меня всей тяжестью, инстинктивно пытаясь вылезти по мне из воды.

Да только куда вылезешь? Вода же вокруг!

Волна сомкнулась над нашими головами. Мутная, косо просвеченная солнцем зеленая бездна ударила по глазам. Поднялась муть и полностью исчезло представление о том, где верх и где низ.

«Тихо, боец. Без паники», – скомандовал мой внутренний полковник. Воздуха оставалось на секунды, а Шуруп вернется еще не скоро.

Надо выбираться самому и вытаскивать пацана!

Я сгруппировался, поджал ноги к груди, уперся коленями в живот обезумевшего парня и резким, мощным толчком разорвал смертельные объятия. Одновременно выбросил кулак в сторону его виска, целя так, чтобы только оглушить, сбить панику. Несильно, а то не хотелось труп вытаскивать на берег. Я освобождено всплыл на поверхность, жадно глотая кислород.

Грузин барахтался на мелководье, круга при нем уже не было – утопил, кретин, дырявую резинку. Ну что за рукожоп?

А пацан снова ушел под воду. На поверхности мелькнула лишь рука и тут же исчезла.

– Да куда же ты…

Я нырнул. Разлепил глаза в речной мути, увидел едва шевелящееся тело, уходящее ко дну. Дотянулся, вцепился жестко в густые черные волосы и рванул вверх.

Мы вынырнули. Мальчишка уже обмяк, его конечности слабо дрогнули, а глаза были закрыты. Кажется, перестал дышать. И слава богу, что перестал биться – так проще тащить.

Я перехватил его сзади, пропустив сгиб левого локтя под подбородок, перевернулся почти на спину. И медленно, экономя иссякающие силы, загребая правой рукой и толкаясь ногами, двинулся к берегу.

Каждый метр давался с боем. Это не море, где солёная вода выталкивает на поверхность. Это пресная, которая норовит утянуть в свои ледяные объятия!

А холодно-то как! Ух, как же холодно!!!

Я оглох от усилий. Мышцы наливались раскаленным свинцом, руки немели от холода и напряжения. Дыхание срывалось на хрип и свист – в бронхи попала вода, я захлебывался. Меня неумолимо тянуло ко дну. Молодое тело сдавало под натиском стихии, но старая, закаленная в боях воля держала его на плаву.

Запрокинутое в небо солнце начало окрашиваться в розовый, затем в кроваво-красный цвет. Спазмы пережимали горло.

«Все. Край. Отпустить. Утонем вместе», – мелькнула отстраненная мысль.

А вот хрен там! Так не пойдёт!

Я сделал судорожный гребок. Еще один и все. Последний…

И тут чьи-то сильные волосатые руки подхватили пацана подмышки и поволокли. Грузинский отец, стоя по плечи в воде, вцепился в сына с диким воем.

Я опустил ноги и нащупал прочное, устойчивое дно.

Твою же дивизию! Какой же кайф просто стоять на ногах!

Дышал, почти теряя равновесие, уже не понимая происходящего. На деревянных и негнущихся ногах я вышел на берег и рухнул лицом в теплый песок. К горлу подкатывала тошнота от физического истощения.

Сквозь звон в ушах я слышал, как суетился, причитая и хлопая сына по спине, спасенный «мохнач». Мальчишка глухо закашлялся, начал выплёвывать воду. Ну, если шевелится, то жить будет.

– Гена, Геночка…

Я с трудом приподнялся на локтях и поднял голову.

Прямо передо мной на коленях, прямо на мокром песке, сидела Светочка. Она даже не замечала, что подол ее сарафана пропитался водой. Ее тонкие пальцы дрожали, когда она растирала кожу на моих плечах.

А ее глаза… В этих распахнутых, огромных девичьих глазах сейчас не было ни капли прежнего смущения или робости скромной продавщицы. В них плескался пережитый страх за мою жизнь. И он был смешан с таким абсолютным и безграничным восхищением, от которого у любого нормального мужика вырастают крылья за спиной.

Да! Так женщины смотрят только на своих настоящих героев. На тех, за кем готовы идти хоть на край света, хоть в огонь, хоть в ледяную воду.

– Гена… Геночка… Живой… – прошептала она сорвавшимся голосом, и по ее щекам покатились крупные слезы облегчения.

Я заставил себя растянуть губы в фирменной, чуть циничной, но теплой улыбке.

– Спокойствие, Светлана Юрьевна, – прохрипел я, с трудом переводя дыхание. – Водные процедуры… успешно завершены. Полотенце не подадите?

Светочка суетливо схватила с покрывала наше вафельное полотенце, уже слегка присыпанное песком. Начала исступленно, с какой-то яростной нежностью растирать мне спину, плечи, грудь. Её руки дрожали, а горячее дыхание обжигало мокрую кожу.

Вафельное полотенце чуть царапало кожу. Помнится, что в армии подобным брили тех, кто не хотел бриться сам и старался пропустить процесс бритья. После экзекуции рожа была красная, как попка спелого помидора, зато после этого все брились, как миленькие!

В это время отец наконец-то убедился, что его отпрыск, отделался легким испугом и парой глотков речной воды. Парень окончательно пришел в себя. Мальчишка сидел на песке, обхватив острые коленки, и тихо подвывал, стуча зубами.

Мужчина тяжело поднялся. С него ручьями стекала вода, туфли превратились в куски размокшей кожи, но ему сейчас было абсолютно плевать на свой фасон.

Он подошел ко мне, тяжело ступая по вязкому песку, и вдруг, совершенно неожиданно для своей комплекции и статуса, грузно опустился на одно колено.

– Слюшай, брат… – голос его, густой и с сильным кавказским акцентом, дрожал от нескрываемого волнения. – Клянусь самым святым, матерью клянусь! Ты мне сейчас не просто сына спас. Ты мне сердце на место вернул! Если бы Давид утонул, я бы сам в эту реку бросился, зачем мне жить без него⁈

Он схватил мою мокрую руку и потряс ее с такой силой, что у меня чуть сустав не вылетел.

– Меня Вахтанг зовут. Вахтанг Шалвович! Директор центральной плодоовощной базы, может, слышал? Да неважно! Важно, что ты теперь для меня – кровный брат. Хочишь – сыном назову! Хочишь, племянником! Всё для тебя, товарищ, друг, брат!

Вахтанг суетливо похлопал себя по мокрым карманам, чертыхнулся по-грузински, затем решительным движением расстегнул на своем пухлом запястье массивные, сверкающие золотом часы. В этом году такие котлы являлись роскошью для простого обывателя.

– На, бери! – он настойчиво пихнул тяжелый хронометр мне в ладонь. – От чистого сердца! И это только начало, клянусь!

Мой внутренний полковник мгновенно оценил ситуацию. Взять золотые часы у директора базы, конечно, приятно, но это разовая акция. А вот поиметь в должниках такого человека, да еще и на почве кровного долга – это стратегический актив колоссальной мощности.

Тем более, брать золото на глазах у Светочки – значит разрушить образ бескорыстного советского героя. А мне этот образ еще ой как пригодится, если я продолжу наши отношения, конечно.

Я мягко, но непреклонно отстранил шерстистую руку.

– Отставить, Вахтанг Шалвович. Уберите часы, вода попадет – механизм испортите. Советские комсомольцы людей из рек не за золото таскают.

Светочка за моей спиной судорожно вздохнула. Сработало! Кажется, ее восхищение мной пробило стратосферу и вышло на околоземную орбиту.

Вахтанг замер. В его черных, как маслины, глазах мелькнуло неподдельное изумление. В его мире, где всё покупалось и продавалось за дефицит и хрустящие бумажки, такой отказ рвал все шаблоны.

Он медленно убрал часы в карман, и его взгляд изменился. Теперь в нем было глубокое, мужское уважение.

– Гордый… Понимаю. Уважаю! – он поднялся с колен, выпятил мохнатую грудь. – Как звать тебя, герой?

– Геннадий. Можно просто Гена. Слесарь-автомеханик из тридцать первого ПТУ.

– Гена… Запомнил. Значит так, Гена. Если тебе что-то понадобится… мандарины зимой, персики, гранаты для твоей красавицы, – он галантно кивнул на смутившуюся Светочку, – или помощь какая, любой вопрос решить – ты пиросто приходишь ко мине на базу и говоришь: «Я к Вахтангу». Двери в мой кабинет ногой открываешь, понял? Чито нужно – всё для тебя сделаю! Мой дом – твой дом!

И тут, раздвигая кусты сирени и сосновые ветки, на пляж триумфально вывалился Шуруп. В обеих руках он виртуозно балансировал открытыми бутылками стеклянного «Буратино», а в зубах зажимал деревянные палочки с подтаявшим эскимо.

Витька замер, как вкопанный, озирая сюрреалистичную картину: мокрый насквозь буржуй, дрожащий пацан, я с полотенцем на плечах, и Светочка рядом.

– А… э… Ген, а чё тут было-то? – прошамкал он, выронив одно эскимо прямо в песок. – Я ситро принес… Теплое, правда, холодильник у них сломался.

– Тут, Витя, проходили учения по спасению утопающих в условиях, приближенных к боевым, – усмехнулся я, забирая у него из рук лимонад. Жажда после адреналинового всплеска была зверская. – Ты как раз вовремя, к шапочному разбору.

Вахтанг, мгновенно взяв себя в руки, скомандовал:

– Так, всё! Купания окончены. Давид, марш в машину, переодеваться! А вы, молодежь, собирайте свои вещички. Поедете со мной. Я вас до самого подъезда с ветерком домчу! Никаких возражений не принимаю!

Отказываться было глупо, да и не хотелось. Через десять минут мы уже сидели на роскошных, пахнущих настоящей кожей сиденьях его белоснежной «Волги» ГАЗ-21 с оленем на капоте.

Под капотом сыто урчал двигатель, а из приемника тихо лилась какая-то грузинская мелодия. Для Шурупа, который всю жизнь мечтал хотя бы постоять рядом с такой тачкой, это был экстаз. Он гладил обивку двери так, словно это была женщина, и боялся лишний раз моргнуть.

Я сидел сзади. Светочка прижалась ко мне, положив голову мне на плечо. Ее волосы пахли солнцем. Я по-хозяйски обнял ее за талию, чувствуя, как она расслабляется в моих руках. Мое восемнадцатилетнее тело, недавно боровшееся за жизнь на речном дне, сейчас пело и гудело от переизбытка гормонов и гордости.

– Ну что, брат Гена, – Вахтанг поймал мой взгляд в зеркале заднего вида, выруливая на асфальтовую трассу. – Ты мне скажи, какое вино предпочитаешь? Киндзмараули? Хванчкару? Я тибе ящик пришлю. Нэт, два ящика! И на свадьбу с этой прекрасной девушкой ещё столько жи!

Светочка вспыхнула так ярко, что я почувствовал жар ее щеки через свою рубашку. Она пискнула что-то неразборчивое и спрятала лицо у меня на груди.

– До свадьбы нам еще доучиться надо, Вахтанг Шалвович, – философски заметил я, поглаживая Светочкино плечо. – Но от хорошего Киндзмараули советский студент никогда не откажется. Особенно если под шашлычок.

– Будет тебе шашлычок! Всё будет! – рассмеялся директор базы, вдавливая педаль газа.

«Волга» плавно неслась по трассе, оставляя позади Москву-реку и жаркий майский день.

Я смотрел в окно на проносящиеся мимо зеленые посадки, и в голове моей складывался идеальный, многоуровневый пасьянс.

Что мы имеем?

Линия снабжения элитной рыбой и дефицитом из Универмага работает как швейцарские часы, благодаря Зое Михайловне. Доступ к черному рынку, специям и импортным ништякам налажен через Эдика-Америку.

Милиция в лице старшины Сидорчука меня чуть ли не боготворит. Тайным советником по тактике выступает чекист Архип Ильич. В общежитии я своего рода серый кардинал, которого боится местная шпана и уважает комендантша.

Третий курс скоро уходит и настаёт наша с Витькой пора. Мы будем старшаками. А уж с тем авторитетом, что мне удалось завоевать, лидером молодёжи стать проще простого.

Конечно, можно и обосраться, но это надо быть Артуром Залихватовым.

Так, а теперь в моем арсенале появилась настоящая тяжелая артиллерия – директор плодоовощной базы, представитель всесильной советской торговой мафии, обязанный мне жизнью единственного сына. Это уже не дефицит. Это выход на совершенно другой уровень игры.

«Неплохо для первого месяца, товарищ полковник», – мысленно похвалил я сам себя. – «Закрепились на плацдарме. Развернули полевую кухню. Наладили логистику. Можно начинать развитие себя, как гражданина и очень важного товарища».

Я чуть крепче прижал к себе Светочку. Она подняла лицо, посмотрела на меня своими бездонными глазами, в которых больше не было ни капли робости, и вдруг, совершенно неожиданно, сама потянулась к моим губам.

Это был легкий, быстрый, солоноватый поцелуй. Первый настоящий поцелуй в моей новой, восемнадцатилетней жизни.

Шуруп на переднем сиденье тактично отвернулся к окну, делая вид, что крайне заинтересован пробегающими мимо березами. Вахтанг в зеркало хитро подмигнул. Я улыбнулся в ответ.