Текст книги "Наладчик (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 18

«В полевых условиях, когда качество питьевой воды вызывает серьезные сомнения, а развести костер для кипячения нет возможности, опытные советские геологи применяли простую хитрость. На один литр подозрительной воды добавлялись пять капель обычного йода из походной аптечки. Да, вода приобретала специфический больничный привкус, зато риск подхватить тяжелую кишечную инфекцию снижался».

Маленькие хитрости

Путь от гостиницы до массивного здания обкома партии занял у нас от силы минут двадцать. Однако за это время я своими глазами увидел, как рассыпается тонкая, хрупкая пленка советской беспечности.

Астрахань, еще вчера лениво плавившаяся под южным солнцем и жевавшая сладкие арбузы, стремительно меняла лицо. Паника… она сама по себе зверь ползучий, невидимый, но заразительный похлеще любой болезни.

Около продуктового магазина на углу уже бурлила агрессивно-потная толпа. Женщины с авоськами брали прилавки штурмом, сметали макароны, крупу, спички и соль. Звенело битое стекло, кто-то истошно кричал, требуя дать больше двух банок тушенки в одни руки.

Вспоминая свою ковидную эпоху и то, как сносили гречку и туалетную бумагу, я поражался на то, что люди совсем не меняются. Что в этом времени, что в том. Лишь бы хапнуть, лишь бы выжить. Вот где проявлялось настоящее лицо человека, когда культурная маска слетала прочь.

Желтая пузатая бочка с квасом, вокруг которой обычно вилась очередь страждущих, стояла брошенной сироткой. Продавец в белом халате бесследно испарился. Наверное осознал, что торговать сейчас некипяченой жижей из общих стеклянных кружек – это верная статья за биотерроризм.

Кабан, тяжело топая рядом со мной, нервно крутил головой.

– Гендос, ты посмотри, че творится, – прогудел он, уворачиваясь от пробегающей мимо бабки с двумя неподъемными сетками картошки. – Прямо как в кино про войну. Того и гляди, витрины бить начнут.

– Начнут, Серега. Обязательно начнут, если власть не покажет зубы, – мрачно констатировал я, ускоряя шаг. – Голодный и напуганный человек забывает про Моральный кодекс строителя коммунизма за каких-то полчаса. Нам нужно успеть вооружиться бумагами до того, как этот хаос станет неуправляемым.

Здание обкома встретило нас усиленными кордонами. У дубовых дверей топтались хмурые милиционеры с автоматами Калашникова на плече. Мой внутренний полковник удовлетворенно кивнул: Георгий Шавлович всё-таки включил мозги и перевел объект на осадное положение.

Прорваться внутрь оказалось непросто. Нас попытались завернуть еще на ступенях, но я рявкнул, чтобы срочно связались с приемной второго секретаря. Спустя пять минут напряженного ожидания и сверки наших фамилий с какими-то списками, нас пропустили.

В кабинете Георгия Шавловича дым стоял столбом. Сам хозяин кабинета выглядел так, словно постарел лет на десять. Галстук валялся на диване, воротник белой рубашки был расстегнут. Перед ним, на зеленом сукне стола, высилась гора телефонов, которые звонили, не переставая, сливаясь в сверлящий мозг зуммер.

При нашем появлении он бросил трубку аппарата, вытер мокрое лицо ладонью и посмотрел на нас красными, воспаленными глазами.

– Гена… – выдохнул он. – Ты был прав. Всё, как ты говорил. Кольцо замкнули. Москва дала добро на тотальный карантин. Армия уже разворачивает блокпосты на трассах. К нам летит спецкомиссия Минздрава. У нас в инфекционке уже сотня тяжелых. И… двое человек умерло. Два трупа от холеры.

Слово «трупы» прозвучало в тишине кабинета как удар кувалды по наковальне. Кабан за моей спиной шумно сглотнул.

– Это только начало, Георгий Шавлович, – я подошел к столу, не спрашивая разрешения, налил себе из графина теплой воды и сделал глоток. – Паника в городе уже пошла. Магазины могут начать грабить. Если вы сейчас не обеспечите жесткое нормирование продуктов, завтра люди начнут мордовать друг друга за банку кильки. Но я пришел не за этим. Выручайте город, это ваша работа. А мне нужно выручать своих людей.

Второй секретарь тяжело вздохнул, доставая очередную папиросу из помятой пачки:

– Что тебе нужно?

– Мандат, – коротко ответил я. – Железобетонная бумага с железобетонной печатью. Чрезвычайные полномочия на изъятие и транспортировку продуктов питания и медикаментов в изолированные зоны. Транспорт. И красные повязки на рукава. Мы с ребятами станем вашим мобильным оперативным резервом.

Георгий Шавлович поперхнулся дымом.

– Гена, ты в своем уме⁈ Какие полномочия⁈ Ты пэтушник! Тебе восемнадцать лет! Да меня прокурор за такие мандаты самого к стенке прислонит! Да кто тебе поверит?

– А если вы не накормите изолированные общежития, где заперты сотни здоровых людей, они завтра выломают двери, разбегутся по городу и разнесут инфекцию так, что вы ее огнеметами не выжжете! – я ударил ладонями по зеленому сукну, нависая над партийным боссом. – У вас не хватает людей, милиция и так на разрыв! Больницы будут переполнены! А мы – здоровые, злые и мотивированные. Вашего племянника, Давида, я бы посоветовал вообще никуда с территории дома не выпускать. Теперь мне нужно выручить остальных. И я это сделаю, с вашей бумажкой или без нее. Но с бумажкой будет меньше сломанных челюстей и заявлений в милицию.

Я смотрел ему в глаза, не моргая. Фокус с футболом сделал свое дело: он смотрел на меня как на равного человека, который почему-то знает правила анализа лучше него.

Секунд десять в кабинете стояла звенящая тишина, прерываемая только трезвоном неснятой трубки. Затем Георгий Шавлович выругался по-грузински, придвинул к себе чистый бланк с гербом обкома и схватил перьевую ручку.

– Что писать? – прорычал он.

– «Удостоверение. Предъявитель сего, Мордов Г. С., является уполномоченным агентом Чрезвычайной противоэпидемической комиссии Обкома. Имеет право беспрепятственного прохода через санитарные кордоны и реквизиции продовольствия для нужд изоляторов. Всем органам власти оказывать максимальное содействие», – продиктовал я формулировку.

Ручка скрипела по бумаге. Секретарь шлепнул на подпись жирную, фиолетовую печать с гербом СССР. Затем выудил из ящика стола связку ключей с деревянной биркой.

– Во внутреннем дворе стоит служебный УАЗик-«головастик». Тентованный кузов. Водитель слег с температурой еще вчера, ключи у меня. Водить умеешь?

– Обижаете, – я сгреб мандат и ключи. – Спасибо, Георгий Шавлович. Вы только что сохранили жизнь парочке десятков комсомолок. И не забудьте: воду хлорировать надо так, чтобы трубы ржавели!

Мы выскочили во внутренний двор. Песочного цвета УАЗ-452Д, прозванный в народе «головастиком» за характерную кабину, сиротливо жарился на солнце. Я запрыгнул за руль, Кабан втиснулся на пассажирское сиденье, подпер коленями бардачок.

Мотор чихнул, взревел, и мы рванули с места, подняв облако пыли.

– Куда сейчас, командир? – Кабан нацепил на могучий бицепс красную повязку дружинника (которые мы тоже прихватили в обкоме).

– На центральную оптовую базу ОРСа, Серега, – я выкрутил тугой руль, выворачивая на проспект. – Обычные магазины уже вынесли. А нам нужны калории, которые не портятся в жару. Сгущенка, тушенка, сухари. И много, очень много чистой воды или минералки в бутылках.

База Отдела рабочего снабжения (ОРС) находилась на окраине города и была огорожена бетонным забором. Когда мы подлетели к железным воротам, там уже стоял мат-перемат.

Парочка мужчин грузила в кузов частной «Волги» ящики с дефицитом и консервами. Руководил процессом упитанный, лысеющий мужик в расстегнутой на волосатой груди рубашке – явно директор базы. Увидев наш приближающийся УАЗик, он засуетился, замахал руками:

– А ну, закрывай ворота! Закрывай, кому сказал! Учет у нас! Санитарный день!

– Щас я тебе устрою санитарный день, гнида тыловая, – сквозь зубы процедил я.

Я не стал тормозить. Ударил по педали газа, и наш тяжелый УАЗ, взревев мотором, бампером снес створку ворот, которую пытался закрыть тщедушный сторож. Раздался скрежет металла, сторож отскочил в кусты, а мы с эффектным заносом затормозили прямо перед багажником директорской «Волги».

Я выскочил из кабины, Кабан, хрустя костяшками, вывалился следом.

– Вы что творите, бандиты⁈ – завизжал директор базы, багровея. – Я милицию вызову! Я вас по статье за вооруженный налет пущу! Вы хоть знаете, чьи это продукты⁈

Я не стал размениваться на светские беседы. Подошел к нему вплотную, схватил за потные, сальные отвороты рубашки и с силой впечатал спиной в борт его же собственной машины.

В левую руку я сунул ему прямо под нос хрустящий бланк с фиолетовой печатью обкома.

– Читай, мародер, если буквы не забыл! – мой голос звучал не громче шепота, но в нем лязгала сталь расстрельной команды. – Чрезвычайная комиссия. В городе холера, люди дохнут, а ты, падаль, государственные фонды по своим норам крысишь? Решил дефицитом побарыжить?

Директор скосил глаза на печать. Багровый цвет его лица моментально сменился мертвенно-бледным. Нижняя губа затряслась. В семидесятом году мандат обкома был пострашнее пистолета, а уж в условиях карантина тем более.

– Т-товарищи… произошла чудовищная ошибка… – залепетал он, пытаясь отлепиться от машины. – Мы просто… эвакуируем ценности! Спасаем от мародеров!

– Спасатели хреновы, – я брезгливо оттолкнул его. – Значит так. Эвакуация отменяется. Идет реквизиция в фонд карантинных изоляторов. Кабан, бери этого Робин Гуда за шкирку и пусть показывает склад.

Серега радостно осклабился. Ещё бы, такая власть у молодого парня! Он сгреб директора за шею одной своей ручищей, как нашкодившего котенка, и ласково пробасил:

– Ну что, начальник, показывай свои закрома. А дернешься – я тебе позвоночник в трусы ссыплю. Из чисто профилактических соображений.

Двое грузчиков, что помогали директору, благоразумно испарились, растворившись в складских лабиринтах.

Мы зашли в спасительную прохладу кирпичного ангара. Глаза разбегались. В то время как на прилавках магазинов уже зияли пустоты, здесь, в святая святых ОРСа, штабелями до самого потолка лежали деревянные ящики с надписями «Говядина тушеная», коробки с бело-голубыми банками сгущенного молока, мешки с макаронами и гречкой.

– Грузим, – скомандовал я Кабану. – Подгоняй УАЗик прямо к пандусу.

Работа закипела. Мой внутренний интендант ликовал. Мы загрузили в кузов «головастика» двадцать ящиков тушенки, десять ящиков сгущенки, мешок галет, пять коробок с цейлонским чаем. И самое главное – мы нашли несколько паллет стеклянных бутылок с лечебно-столовой минеральной водой «Ессентуки». В условиях холеры, когда водопровод может стать источником смерти, чистая бутилированная минералка – это прямо как жидкое золото. Мы загрузили её всю.

Директор стоял в сторонке, потирая вспотевшую шею и с тоской глядя, как тают его левые активы.

– Накладную… накладную хоть подпишите, уполномоченный… – проныл он. – Меня же ОБХСС расстреляет за недостачу.

Я вытащил ручку, размашисто черканул на его мятом бланке: «Изъято по ордеру ЧПК. Г. Мордов.» и швырнул ему в лицо.

– Радуйся, что я тебя прямо тут к стенке не поставил за мародерство!

Мы выехали с базы тяжело груженые, рессоры УАЗика жалобно скрипели под весом продовольствия.

Обратный путь до общежития был еще более сюрреалистичным. Астрахань как будто вымирала. Жара стояла невыносимая, но улицы пустели. Люди прятались по домам, закрывали окна, словно это могло спасти от вибриона. Встречались только милицейские патрули в марлевых повязках да изредка проносились завывающие сиренами скорые.

К общежитию торговых работников мы подкатили около трех часов дня.

Картина возле здания изменилась. Территория была огорожена. У входа дежурил наряд внутренних войск – двое молодых, потных солдатиков-срочников с карабинами СКС, на лицах которых был написан плохо скрываемый животный страх.

– Стой! Карантинная зона! Проход запрещен! – крикнул один из них, когда я выскочил из кабины. Он нервно передернул затвор.

– Спокойно, боец, – я поднял руки, показывая мандат обкома и красную повязку. – Спецснабжение карантинного изолятора. Везем провиант и чистую воду по личному распоряжению второго секретаря.

Солдатик неуверенно покосился на бумагу с печатью.

– Нам приказано никого не впускать… и не выпускать… Там зараза, товарищ… начальник.

– А мы внутрь и не пойдем. Разгружаемся на крыльце. Зови старшего.

Из-за стеклянных дверей фойе показалась бледная, перепачканная физиономия Витьки Шурупа. Увидев нас, он чуть не зарыдал от счастья.

За ним маячили перепуганные девчонки в халатах. Я сразу выцепил взглядом Светочку. Она стояла чуть поодаль, бледная, с темными кругами под глазами, но живая. Завидев меня, она прижала ладошки к стеклу, губы ее что-то беззвучно зашептали.

– Кабан, давай ящики на крыльцо! – скомандовал я, откидывая борт УАЗика.

Мы начали перетаскивать тяжелые коробки с тушенкой, сгущенкой и водой, складывая их пирамидой перед запертой стеклянной дверью. Солдатики, поняв, что мы привезли еду, даже попытались помочь.

Когда всё было выгружено, я подошел к стеклу. Шуруп с той стороны прижался к нему ухом.

– Витя! – заорал я во всю глотку, чтобы было слышно через стекло. – Слушай приказ! Сейчас солдаты отойдут, вы откроете дверь и заберете продукты! Там консервы, сухари и минеральная вода!

Шуруп часто закивал.

– Воду из-под крана не пить! Вообще! Зубы чистить только минералкой или прокипячённой водой! Консервы перед вскрытием мыть с мылом! Вы теперь автономный гарнизон! Я приеду завтра, привезу медикаменты!

Я перевел взгляд на Светочку. Она подошла вплотную к стеклу. Я приложил ладонь к раскаленному стеклу с внешней стороны. Она тут же, не задумываясь, прижала свою маленькую, прохладную ладошку с той стороны, точно поверх моей. Разделенные миллиметрами мутного стекла и смертельной инфекцией.

– Всё будет хорошо, Света, – произнес я, читая по ее губам, что она тоже говорит мне что-то ласковое. – Старый солдат слов на ветер не бросает. Я вытащу вас отсюда.

– Командир! – окликнул меня Кабан, вытирая пот со лба. – Дело сделано. Куда теперь?

Я оторвал взгляд от Светочки и посмотрел на раскаленное марево астраханских улиц.

Провиант мы обеспечили. Но это была только половина дела. Холера – это болезнь грязных рук и грязной воды, но убивает она обезвоживанием.

Если кто-то из девчонок там, внутри, уже подхватил вибрион, тушенка им не поможет. Им понадобятся антибиотики. Тетрациклин. Много тетрациклина. И солевые растворы. А в больницах сейчас за них пойдет война не на жизнь, а на смерть.

– Теперь, Серега, – я запрыгнул обратно за руль УАЗика, – мы едем на черный рынок медицины. Мне нужна тяжелая фармакология, и я достану ее, даже если придется вывернуть этот город наизнанку.

Мотор зарычал, и мы снова погрузились в пекло карантинной Астрахани. Операция по спасению продолжалась, и ставки повышались с каждой минутой.

Раскаленный УАЗик, надсадно воя двигателем, мчался по опустевшим улицам Астрахани. Едкий, режущий глаза запах хлорной извести проникал даже сквозь закрытые окна кабины. Солнце клонилось к закату, но жара и не думала спадать – она просто стала более густой, липкой, как вишнёвый сироп.

– Командир, – Кабан стер пот с лица грязным рукавом и нервно покосился на меня. – А где мы эту фармакологию искать-то будем? Мы ж города не знаем от слова совсем. У кого спрашивать? У барыг местных? Так они сейчас сами по щелям забились, поди, от этой заразы.

Я хмыкнул, выворачивая тяжелый руль.

– Барыги, Серега, сейчас пытаются сбыть свой товар за тройную цену таким же перепуганным идиотам. Но нам не к ним. Мы, как официальные представители советской номенклатуры, пойдем к первоисточнику. К официальной медицине.

– Так больницы же переполнены! Там сейчас война за каждую таблетку!

– В больницы мы не сунемся, там врачам и без нас тошно, – я выжал сцепление, переключая передачу. – Мы едем в Центральную городскую аптеку. Главную. Туда, куда стекаются все фонды. Крысы, сидящие на распределении дефицита, никогда не отдают всё подчистую. У них инстинкт хомяка в крови прописан. Они всегда оставляют «бронь» для нужных людей, для блата или для черного рынка. И вот эту бронь мы сейчас будем экспроприировать.

Центральная аптека обнаружилась на одной из главных улиц, и пропустить ее было невозможно. Еще на подъезде стало ясно, что ситуация здесь балансирует на грани полноценного, кровавого бунта.

Глава 19

«Фарш советские хозяйки готовили в домашних условиях, ведь только так можно было быть уверенными в качестве мяса. Но что делать, если мясорубка внезапно вышла из строя? Оказывается, выход был прост и гениален: мясо замораживали до твердого состояния, а затем натирали на обычной терке»

Маленькие хитрости

Перед высокими стеклянными дверями, запертыми изнутри на массивный висячий замок, колыхалась плотная, потная, агрессивная толпа человек в семьдесят. Люди кричали, размахивали руками, кто-то уже колотил кулаками по стеклу. Матерились мужики, истошно, на ультразвуке визжали женщины.

– Открывай, гнида очкастая! – надрывался какой-то мужик в порванной майке, яростно тряся дверную ручку. – У меня пацан дома дрищет дальше чем видит! Дай таблеток, сука!

– Разнесут ведь сейчас богадельню, – философски заметил Кабан, когда мы затормозили в двадцати метрах от беснующейся толпы. – И нас заодно затопчут. Ген, может, ну его? Нас тут на куски порвут.

– Не порвут, – я выключил зажигание и проверил красную повязку на рукаве. – Толпа ведь по сути своей – стадо. У нее нет мозгов, есть только коллективный инстинкт страха. И чтобы этот страх перебить, нужен еще больший страх. И авторитет. Берешь монтировку из-под сиденья. Идешь за мной. Как скажу, сразу шарашишь со всей дури по вон той чугунной чушке. Возьми монтировку.

Мы выскочили из кабины. Я шел впереди, пружинисто, вколачивая шаг в асфальт, всем своим видом излучая бесспорную правоту.

– Давай! – бросил я через плечо.

Кабан с размаху, от души всадил тяжелой монтировкой по чугунной урне. Раздался оглушительный, пронзительный звон, похожий на удар набатного колокола.

Толпа вздрогнула и инстинктивно обернулась на резкий звук.

– ВСЕМ СТОЯТЬ! – мой командный рык, отработанный на плацах, ударил по людям. Я поднял над головой мандат с фиолетовой печатью обкома. – Чрезвычайная комиссия! Аптека закрыта на санитарную инвентаризацию! Лекарства больше не выдаются! Весь фонд изъят для нужд инфекционных стационаров и скорой помощи!

В толпе повисла секундная, ошарашенная тишина, которая тут же взорвалась возмущенным гулом:

– Да вы что творите⁈ А нам подыхать⁈ Блатным всё отдаете⁈

– МОЛЧАТЬ! – я шагнул прямо в центр толпы, заставляя передних инстинктивно попятиться. – Кто сейчас дернется к дверям – будет оформлен по статье за мародерство и биотерроризм в условиях карантина! Пятнадцать лет лагерей! А перед этим поедет в инфекционный барак под конвоем милиции! Расходитесь по домам! Мойте руки с мылом, кипятите воду! Спекулянтов и паникеров будем расстреливать на месте! Вопросы есть⁈

Вопросов не было. Советский человек генетически, на подкорковом уровне привык подчиняться уверенной власти, которая говорит с ним языком приказов и расстрельных статей. Мужик в порванной майке злобно сплюнул, но от двери отошел. Толпа начала медленно, угрюмо, с глухим ропотом рассасываться.

– Работает, – с уважительным придыханием прошептал Кабан, не опуская монтировку. – Ну ты, командир, и гипнотизер.

– Это знание психологии масс, – я подошел к стеклянной двери и с силой забарабанил по ней кулаком.

Из глубины темного торгового зала, словно испуганная мышь из норы, вынырнул щуплый, лысеющий мужчина в помятом белом халате. Глаза у него за толстыми стеклами роговых очков бегали в панике.

– Открывай. Обком партии, – я прижал мандат к стеклу.

Мужик дрожащими руками зазвенел ключами, скинул дужку замка и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы мы смогли протиснуться внутрь, после чего моментально запер ее снова.

В аптеке пахло камфорой и валерьянкой.

– Товарищи… товарищи уполномоченные! – залепетал заведующий, вытирая лысину влажным носовым платком. – Слава богу, вы приехали! Меня бы убили! Разорвали бы на куски! Но я вам клянусь, у нас ничего нет! Тетрациклин, левомицетин – всё вывезли еще в обед по разнарядке облздрава! До последней ампулы!

Я неспешно прошелся вдоль пустых стеклянных витрин. Заложил руки за спину.

– Как ваша фамилия, уважаемый? – ласково поинтересовался я.

– З-зильберман. Аркадий Борисович…

– Так вот, Аркадий Борисович. Я сейчас не буду с вами играть в кошки-мышки. У меня в изоляторе заперты два десятка девчонок-комсомолок, и если хоть одна из них сдохнет от обезвоживания из-за того, что вы припрятали левую партию таблеток для своих барыг, я лично, своими руками, засуну вам в горло вон ту стеклянную колбу, – я ласково улыбнулся, но от этой улыбки аптекарь посерел. – Кабан, шмонай подсобку. Вскрывай всё, что заперто.

– Понял! – Серега радостно хрустнул шеей и двинулся к служебной двери, поигрывая монтировкой.

– Не надо! Стойте! – взвизгнул Зильберман, бросаясь наперерез Кабану и повисая у него на руке. – Товарищи, умоляю! Это бронь! Это неприкосновенный запас! Звонил Иван Ильич из горисполкома, приказал отложить для нужд госаппарата! Меня же в тюрьму посадят!

– В тюрьме, Аркадий Борисович, кормят макаронами с котлетами и там пока холеры нет, – философски заметил я, отодвигая его в сторону. – Так что считайте, что я вам жизнь спасаю. Показывайте закрома Ивана Ильича.

В тесной, захламленной подсобке, под ворохом старых списанных халатов и картонных коробок из-под гематогена, обнаружился аккуратный, перетянутый шпагатом деревянный ящик. Я подковырнул крышку.

Мой внутренний интендант ликующе потер руки. Внутри, ровными рядами, лежали заветные картонные пачки. Тетрациклин. Левомицетин. Фталазол. Фуразолидон. И несколько тяжелых коробок с ампулами хлорида натрия и глюкозы. Этого хватило бы, чтобы вылечить небольшую деревню. Аппарат горисполкома, видимо, планировал пережить эпидемию с максимальным комфортом.

– Выписывай накладную, – я бросил аптекарю блокнот. – Пиши: изъято в фонд Чрезвычайной противоэпидемической комиссии. Ордер я подпишу. И молись, чтобы я не рассказал Георгию Шавловичу о вашей тайной с Иваном Ильичом кооперации.

Зильберман, дрожащими руками, роняя ручку, выписал требуемую бумагу. Кабан, кряхтя от натуги и удовольствия, взвалил ящик на плечо.

– Служу трудовому народу, командир, – хохотнул он, вынося бесценный груз в УАЗик.

Теперь перед нами стояла следующая, не менее сложная тактическая задача: как передать медикаменты в наглухо закрытое, оцепленное внутренними войсками общежитие, не вступая в прямой физический контакт и не нарушая карантинный периметр. Второй раз за день меня вряд ли пропустят.

Мы подъехали и остановились поодаль. Затем пошли к зданию общаги не с парадного входа, где маячили срочники с карабинами, а с глухого торца, заросшего кустами дикой акации. Смеркалось, тени удлинились, играя нам на руку.

Я подошел к стене под нужным рядом окон. Запрокинул голову. Второе окно слева на втором этаже. Свет там не горел, но створка была приоткрыта.

Я сунул два пальца в рот и издал резкий, прерывистый свист с переливом.

Через десять секунд в темном окне показался лохматый силуэт Витьки. Он свесился вниз, вглядываясь в сумерки.

– Витя! – вполголоса крикнул я. – Это Гена! Веревка есть⁈ Простыни свяжи, живо! И ведро привяжи! Только тихо, чтобы конвой на входе не спалил!

Голова исчезла. Минуты две стояла тишина, затем из окна, как гигантская белая гусеница, поползла вниз гирлянда из связанных узлами казенных простыней с клеймом Минторга. На конце болталось оцинкованное ведро.

Ведро глухо стукнулось о землю. Я мгновенно подскочил к нему. Достал из кармана заранее подготовленный пакет с таблетками: с десяток пачек тетрациклина, левомицетин, несколько пузырьков с йодом. Бросил всё это на дно.

Затем вытащил сложенный вчетверо листок бумаги, на котором еще в кабине УАЗика корявым почерком написал подробнейшую инструкцию.

– Витя, слушай внимательно! – я дернул за простыню, давая сигнал на подъем. – В ведре антибиотики и йод! Если у кого-то начинается рвота и понос – сразу две таблетки тетрациклина! И дальше по инструкции на бумаге!

Ведро медленно, рывками поползло вверх.

– Ген! – донесся сверху испуганный шепот Шурупа. – У нас тут проблема! Девчонки, которых увезли… ну, Люба и Галя… у них подтвердили. Врачи приходили, брали мазки. У нас тут паника, Ген! Они все плачут!

– Отставить панику! Ты мужик или кто⁈ – рявкнул я снизу. – Слушай мою боевую задачу! Физраствора у вас нет, капельниц тоже. Если кто-то начинает сохнуть, делаешь раствор сам! На литр кипятка – ложка соли, пол-ложки соды и четыре сахара! Запомнил⁈

– Соль, сода, сахар! Запомнил!

– Поить каждые десять минут по глотку! Свете дай таблетку тетрациклина прямо сейчас, для профилактики! И себе тоже в рот закинь! Как она⁈

Из окна, рядом с вихрастой головой Витьки, показалось бледное личико моей Светочки. Она перегнулась через подоконник.

– Геночка! Я в порядке! Мы всё делаем, как ты сказал! Мы всё хлоркой залили!

– Держись, родная! – у меня непроизвольно сжалось горло. Видеть ее там, в этой клетке со смертью, было физически больно. – Завтра утром буду у ваших окон! Всё будет хорошо!

Ведро скрылось в окне. Створка захлопнулась. Я постоял еще секунду, вглядываясь в темный фасад кирпичного здания, а затем резко развернулся и пошел к машине.

– Ну всё, Серега. Программу-минимум мы выполнили, – я хлопнул дверцей УАЗика, заводя мотор. – База обеспечена. Медикаменты заброшены. Теперь нам надо возвращаться в гостиницу.

Астраханская ночь окончательно вступила в свои права. Город, обычно гудящий весельем и музыкой в это время, был мертв. Изредка тишину разрывали сирены неотложек, уносящих новые жертвы в переполненные инфекционные бараки. Мы ехали в молчании. Кабан хмуро курил в приоткрытое окно, я вцепился в руль, прокручивая в голове варианты развития событий.

Гостиница «Астраханская» встретила нас гробовой тишиной. Администраторша дремала за стойкой, но при виде наших красных повязок и суровых лиц мгновенно вытянулась в струну.

Мы поднялись в свой номер на третьем этаже. Я провернул ключ в замке.

В номере было темно, горел только тусклый торшер на столе. Давид, сжавшись в комок, сидел в глубоком кресле, обхватив колени руками. Услышав скрип двери, он подскочил на месте, и я увидел, что парнишка реально напуган до смерти. Южный, тепличный мальчик, сын влиятельного папы, впервые в жизни оказался в ситуации, где статус и деньги не гарантировали ровным счетом ничего.

– Гена… Сергей… Вы вернулись… А я решил к вам приехать! – он сглотнул, глядя на нас безумными глазами. – Я тут радио слушал местное. Там говорят, чтобы никто из домов не выходил… Что воду пить нельзя… Дядя звонил. Сказал, что город на военном положении. Гена, мы здесь умрем?

Его голос дрогнул и сорвался. Мальчишка был на грани истерики.

Я подошел к нему, тяжело опустил руки на его напряженные плечи и сжал так, чтобы он почувствовал физическую опору. Посмотрел ему прямо в расширенные от страха зрачки.

– Слушай меня, Давид. И запоминай на всю жизнь. Мужчина умирает только тогда, когда сдается и позволяет страху сожрать себя изнутри. Мы не сдались. Мы вооружены, у нас есть мандат, у нас есть лекарства, еда и чистая вода. Мы – опергруппа, а не жертвы. Понял меня?

Давид судорожно кивнул.

– Вот и отлично, – я отпустил его и потянулся, разминая затекшую спину. – Серега, доставай тушенку и хлеб из наших запасов. Будем ужинать. А завтра с утра мы снова выходим на тропу войны. Холера холерой, а обед по расписанию.

Первый, самый безумный день карантинной осады Астрахани подошел к концу. Но я, старый солдат, слишком хорошо знал: настоящий ад начинается не в первый день, когда люди еще верят, что всё скоро закончится.

Настоящий ад начнется завтра, когда город проснется и осознает, что оказался запертым в одной клетке с невидимой смертью. И в этой клетке выживет тот, кто умеет бить первым.

Второе утро карантинной осады началось с того, что я проснулся от удушья. Казалось, кто-то ночью накинул мне на лицо горячее, влажное полотенце, щедро пропитанное хлоркой. Кондиционеров в советских гостиницах не водилось даже в люксах, а открытое настежь окно не спасало – с улицы тянуло таким тяжелым, неподвижным зноем, что простыни прилипали к телу.

Я сел на кровати, с хрустом разминая шею. Кабан на соседней койке спал раскинув руки, напоминая выброшенного на берег кита. Давид ютился на диванчике, свернувшись калачиком. Мальчишка спал тревожно, то и дело вздрагивая и бормоча что-то во сне.

На часах было шесть утра. Пора.

– Рота, подъем! – негромко, но веско скомандовал я, хлопнув в ладоши.

Кабан подорвался мгновенно, с диким взором озираясь по сторонам, словно ожидая увидеть в номере десант вибрионов холеры. Давид тоже сел, протирая заспанные глаза.

– Утренний туалет, водные процедуры отменяются – вода из-под крана теперь наш враг, – я бросил им по бутылке минералки из наших трофейных запасов. – Умываться минералкой, зубы чистить ей же. На завтрак – тушенка с галетами. И шевелитесь, день предстоит долгий.

Холодная тушенка, выковырянная из жестяной банки складным ножом, легла в желудок тяжелым, сытным комом. Запив это дело тепловатой минералкой, я хмыкнул.

– Значит так, Давид, – я обернулся к племяннику второго секретаря. – Твоя задача на сегодня проста как мычание. Сидишь в номере. Дверь запираешь на оба оборота. Никому не открываешь, даже если будут кричать, что пожар или милиция. Мы с Серегой – единственные, кого ты впускаешь. Условный стук – два удара, потом пауза и снова два удара. Понял?

Мальчишка серьезно кивнул. Вчерашняя истерика прошла, оставив после себя бледную, но твердую решимость. Южная кровь брала свое.

– Я всё сделаю, Гена. Вы только… возвращайтесь.

Мы с Кабаном спустились вниз, кивнули насмерть перепуганной дежурной, которая за ночь обзавелась марлевой повязкой в шесть слоев, и вышли на улицу.

Астрахань изменилась. Если вчера это была суета и паника, то сегодня город накрыло гнетущее, парализующее оцепенение. Улицы были абсолютно пусты. Ни машин, ни прохожих. Только изредка с воем проносились кареты скорой помощи, да медленно, как бронированные черепахи, ползли поливалки, щедро заливая асфальт белесой хлорной жижей. Желто-коричневые лужи пузырились по обочинам. Вонь стояла такая, что слезились глаза, а в горле першило.

Мы запрыгнули в наш раскаленный УАЗик. Мотор чихнул, взревел, и мы рванули к общежитию торгашей.

Возле здания всё было по-старому. Киперная лента, двое потных, изможденных срочников с карабинами. Только теперь они стояли в респираторах-лепестках, и вид у них был еще более обреченный.