Текст книги "Наладчик (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Зоя Михайловна нервно сглотнула, окончательно капитулируя перед моим напором и неожиданным комплиментом. Светочка за прилавком смотрела на меня огромными, восхищенными глазами.

Операция «Апрельские тезисы» переходила в активную фазу. Плацдарм был подготовлен, оставалось только закрепиться на позициях.

Глава 3

«Помещение луковиц в старые капроновые колготки – классический бабушкин метод. Обеспечивается идеальная вентиляция, предотвращающая гниение, лук не мнется и всегда под рукой. Способ абсолютно рабочий и гигиеничный»

Маленькие хитрости

Подсобка встретила меня полумраком, густым запахом сырости, картона и легким флером копченой рыбы, который в эпоху всеобщего дефицита порой ценился дороже французских духов. Полки от пола до потолка были забиты безликими деревянными ящиками и картонными коробками, но в самом центре, словно белый мраморный саркофаг, возвышался он. Финский холодильник «Розенлев». Чудо враждебной буржуазной техники, неведомыми путями занесенное в недра советской торговли.

А ведь горячие финские парни могли тоже стать коммунистами. Но, история решила иначе. Вместо советизации Финляндия выплатила репарации и сохранила независимость ценой территориальных уступок.

Финский агрегат трясся мелкой дрожью, издавая натужное гудение, переходящее в предсмертный хрип. Я подошел ближе, присел на корточки и по-хозяйски приложил ладонь к гладкой белой эмали. Горячий. Компрессор молотит на износ, пытаясь нагнать температуру, но хладагент уходит.

За моей спиной раздался тяжелый вздох. Зоя Михайловна стояла в дверях, теребя пуговицу на халате. От ее начальственной спеси не осталось и следа. Сейчас это была просто женщина, чье главное сокровище, а может и гарант ее безбедной жизни, находилось на грани катастрофы.

– Ну что там, студентик… то есть, молодой человек? – с надеждой спросила она.

– Диагноз подтверждаю, Зоя Михайловна, – я вытащил из кармана синей куртки небольшую плоскую отвертку, которую по кой-то хрен прихватил из гаража. – Утечка фреона на стыке. Микротрещина. Еще бы час, и ваш финн испустил бы дух, а вместе с ним и вся ваша осетрина первой свежести.

– Ох, мамочки, – она схватилась за щеки. – И что делать? Мастер-то только завтра… У меня там балыка на три зарплаты парторга!

– Спокойно. Мы, кадровые… – я вовремя осекся, проглотив слово «офицеры», – … технари, своих в беде не бросаем. Тем более таких шикарных женщин.

Я подмигнул ей, ловко откручивая заднюю панель. Внутри всё было сделано на совесть, не чета нашим гудящим «ЗИЛам». Но физика процесса везде одинакова. Я нащупал тонкую медную трубку, от которой веяло предательским теплом, и удовлетворенно кивнул. Так и есть.

В моей прошлой жизни, где-то под Кандагаром, мы чинили полевые рефрижераторы с плазмой крови с помощью куска проволоки, пассатижей и такой-то матери. Здесь задача была не в пример проще. Я извлек из кармана небольшой моток специальной изолирующей ленты, который всегда таскал с собой в гараже. Так, ещё бы…

– Держите фонарик, Зоя Михайловна. Светите вот сюда. И не переживайте, сейчас мы ему сделаем искусственное дыхание. А у вас эпоксидной смолы не найдётся?

– Как это не найдётся? Сейчас-сейчас, – спохватилась женщина и куда-то умчалась.

Когда она вернулась, то я начал операцию по реанимации холодильника.

Пока я аккуратно, миллиметр за миллиметром, зачищал трубку лезвием перочинного ножа, накладывал временный бандаж из эпоксидки и туго бинтовал всё это лентой, Зоя Михайловна дышала мне в затылок. От неё пахло смесью валокордина и лака для волос «Прелесть». Волновалась, женщина, успела в воду накапать и выпить лекарство от нервов.

– А ты, Гена… можно я тебя Геной буду звать? – голос ее стал вкрадчивым, почти материнским. – Ты откуда ж такой рукастый взялся? Наши обормоты из ПТУ только стеклотару бить умеют да портвейн по парадным хлестать. А ты прямо профессор.

– Жизнь заставила, Зоя Михайловна, – философски отозвался я, затягивая последний виток. – Знаете, как говорят: техника любит ласку, чистоту и смазку. А еще – твердую мужскую руку. Включайте в сеть и принимайте работу.

Щелкнул тумблер. Холодильник содрогнулся, утробно рыкнул и вдруг замурлыкал ровно, тихо, как сытый кот. Вибрация исчезла. По трубкам побежал спасительный холод.

Заведующая приложила руку к стенке агрегата, закрыла глаза и выдохнула так, словно скинула с плеч мешок с цементом.

– Геночка, – она посмотрела на меня с таким обожанием, с каким советский человек смотрел на первый спутник. – Ты мой спаситель. Проси чего хочешь! Хочешь, я тебе икры красной баночку по себестоимости выбью? Или шпроты рижские?

Я неторопливо вытер руки обрывком газеты, положил отвертку в карман и расплылся в самой обезоруживающей улыбке, на которую был способно моё восемнадцатилетнее личико.

– Зоя Михайловна, ну зачем же так меркантильно? Икра – это, конечно, прекрасно. Но я человек искусства. Кулинарного искусства, если быть точным. И мне больно смотреть, как наши люди давятся сухой треской, когда из рыбы можно творить симфонии.

Она непонимающе захлопала ресницами.

– Чего?

– Вот вы, например, – я понизил голос, словно доверял ей государственную тайну, – как заливное из судака готовите? Наверняка варите с морковкой да желатином заливаете?

– Ну… да. А как еще-то? – она даже обиделась. – У меня, между прочим, лучшее заливное в районе получается!

– Забудьте, – я сокрушенно покачал головой. – Это фикция. Настоящее заливное, которое подавали, скажем, на приемах у французского посла… – я сделал многозначительную паузу, наблюдая, как округляются ее глаза. В СССР 1970 года слова «французский посол» действовали как гипноз. – Так вот, настоящий судак не терпит суеты. С морковкой, корнем петрушки, сельдерея, лавровым листом, луком в шелухе для золотистого цвета… и одной маленькой деталью.

Я полез во внутренний карман и достал пакетик со специями, добытый у Эдика-Америки. Отсыпал на ладонь несколько горошин настоящего индийского черного перца и щепотку шафрана. Поднес к ее лицу.

– Понюхайте.

Зоя Михайловна втянула воздух носом и прикрыла глаза. Тонкий, пряный, абсолютно нездешний аромат заполнил подсобку, перебивая запах сырости и картона.

– Боже мой… – прошептала она. – Это же…

– Шафран, Зоя Михайловна. Да-да-да, на вес золота. Добавите буквально три ниточки в бульон, когда будете процеживать – и ваше заливное станет прозрачным, как слеза комсомолки, с легким золотистым отливом и таким ароматом, что гости вместе с языком проглотят.

Я аккуратно свернул крошечный кусок газеты, отсыпал туда бесценную пряность и вложил в ее пухлую, унизанную золотыми кольцами ладонь.

– Это вам. Скромный презент от технической интеллигенции. А взамен… – я прищурился, переходя к сути операции. – Взамен мне нужно немного вашего расположения. В эту субботу, на Ленинском субботнике, мне предстоит совершить трудовой подвиг. Восстановить из пепла двигатель ЗИЛа. Мне нужна мотивация для моей бригады. Хорошая, качественная мотивация в виде пары хвостов приличной красной рыбы для царской ухи. Я же не прошу бесплатно. Просто… дайте доступ к фондам.

Заведующая сжала кулечек с шафраном так бережно, будто это была капсула с плутонием. Она смотрела на меня уже не как на наглеца из ПТУ, а как на равного. Как на партнера по сложной игре в советский дефицит.

– Будет тебе рыба, Гена, – твердо сказала она. – Приходи в пятницу к черному ходу. Я тебе такую нерку отложу, пальчики оближешь. И… спасибо за холодильник.

Операция завершилась полной и безоговорочной капитуляцией противника. Я кивнул, поправил воротник куртки и вышел из подсобки в ярко освещенный торговый зал.

Светочка всё так же стояла за прилавком, делая вид, что перебирает ценники, но ее глаза то и дело стреляли в мою сторону. Когда я подошел, она снова залилась краской. Какая прелесть. В моё время девчонки уже начали подзабывать значение слова «скромность».

– А Зоя Михайловна… она вас не сильно ругала? – робко спросила она, не поднимая глаз.

– Мы с Зоей Михайловной достигли полного консенсуса в вопросах международной политики и ремонта холодильного оборудования, – я облокотился на прилавок, сокращая дистанцию.

От Светочки пахло детским мылом и почему-то сиренью. Сердце старого вояки в молодом теле предательски дрогнуло. А у молодого тела дрогнуло ещё кое-где.

– Светлана, – я заговорил тихо, так, чтобы слышала только она. – Вы знаете, что лицезрение селёдки совершенно не подходит вашим глазам? Им бы смотреть на море. Или хотя бы на звезды.

Она замерла, приоткрыв рот. Местные парни так не разговаривали. Они могли свистнуть вслед, пригласить на танцы в «клетку» или предложить выпить портвейна на скамейке. Но море и звезды… Это было оружие массового поражения.

Я не стал дожидаться ответа. Медленно, чтобы не спугнуть, достал из кармана тот самый изящный французский флакончик «Climat» от Эдика. Крошечная стеклянная капля, внутри которой плескалась частичка пахучего счастья.

Она будет потом даже обыграна в фильме «Ирония судьбы или с лёгким паром». Как раз Ипполит будет дарить эти духи Надежде. В семидесятые годы этот альдегидно-цветочный аромат с нотами бергамота, ландыша, жасмина и сандала был страшным дефицитом и символом роскоши. В фильме будет показана белая коробочка, характерная для тех лет.

Я взял ее прохладную, слегка влажную ладонь, она даже не попыталась вырваться, только судорожно вздохнула, и вложил флакончик в тонкие пальцы.

– Это не взятка за кильку в томате, Светочка. Это просто… компенсация за то, что такой красивой девушке приходится дышать замороженным хеком. Спрячьте. И до встречи.

Я развернулся и, не оглядываясь, пошел к выходу. Спиной я чувствовал ее ошеломленный, горящий взгляд. Контрольный выстрел был сделан. Пусть теперь мучается догадками, кто этот странный парень из ПТУ, который чинит финские холодильники, рассуждает о звездах и дарит французские духи стоимостью в две ее зарплаты у фарцовщиков.

Выйдя на залитую весенним солнцем улицу, я полной грудью вдохнул апрельский воздух. Настроение было приподнятым, как перед удачно спланированным наступлением.

«Ну что ж, товарищ Ленин, – усмехнулся я про себя, глядя на огромный кумачовый плакат с профилем вождя на здании райисполкома. – Встретим мы твой столетний юбилей так, что весь район содрогнется. И начнем, пожалуй, с кулинарной революции».

Я засунул руки в карманы и неспешным, пружинистым шагом кадрового офицера направился обратно в ПТУ, насвистывая мотивчик «Yellow Submarine», который Витька Шуруп вчера пытался подобрать на гитаре. Жизнь налаживалась. И в этом 1970 году определенно был свой, неповторимый вкус. Вкус, который я собирался щедро приправить шафраном и хорошим табаком.

Обратный путь до родной «шараги» я проделал в состоянии легкой эйфории. Той самой, которая накрывает штабного офицера, когда сложная, многоступенчатая операция по снабжению вдруг складывается в идеальный пасьянс. Солнце пригревало совсем по-летнему, подсушивая последние лужи на щербатом асфальте. Из открытого окна «хрущевки» надрывался хриплый голос Высоцкого:

Если друг оказался вдруг

И не друг, и не враг, а так…

Если сразу не разберешь,

Плох он или хорош, —

Парня в горы тяни – рискни! —

Не бросай одного его:

Пусть он в связке в одной с тобой —

Там поймешь, кто такой!

Красота! Ну что там, как мой друган Шуруп поживает?

Территория ПТУ-31 встретила меня привычной какофонией: визгом циркулярной пилы из столярки, глухими ударами кувалды и матерком, висящим в воздухе плотнее, чем сизый дым от «Примы».

Я толкнул тяжелую дверь гаража. В нос немедленно шибануло смесью озона от сварочного аппарата, бензина и мужского пота. После аромата сирени и французских духов Светочки контраст был такой, словно меня из парижского салона швырнули прямиком в окоп под Гудермесом.

Витька Шуруп обнаружился возле нашего ГАЗ-51. Точнее, сначала я увидел пару ног в растоптанных кирзачах, торчащих из-под бампера, а затем уже на свет божий выкатился и весь мой верный Санчо Панса. Лицо его представляло собой абстрактное полотно, изрисованное отработкой и солидолом, но в глазах светилась неподдельная гордость.

– Готово, стратег! – хрипло доложил он, вытирая руки куском ветоши, которая была грязнее самих рук. – Карбюратор перебрал, жиклеры продул, зажигание выставил. Шепчет, а не мотор! Иван Степаныч приходил, слушал. Даже не орал почти. Сказал только, что я от мазута теперь до дембеля не отмоюсь. А ты чего принес? Где запчасть?

Я с деланным вздохом развел руками.

– Не было запчасти, Витя. Дефицит. Но зато я обеспечил нам надежные тылы. Ты уху любишь? Настоящую, из красной рыбы, с дымком, чтобы ложка стояла и янтарные круги по бульону плавали?

Шуруп нервно сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся.

– Гендос, ты издеваешься? Я красную рыбу только на картинке в «Книге о вкусной и здоровой пище» видел. И то, там страница была супом залита.

– В эту субботу, боец, ты ее будешь есть. Причем в таких количествах, что…

Договорить я не успел. В дальнем конце гаража громко хлопнула дверь каптерки, и к нам, чеканя шаг по промасленному бетону, направилась весьма колоритная процессия.

Впереди шел мастер Иван Степанович. Он хмурился, тяжело ступая своими пудовыми ботинками, и всем своим видом выражал крайнюю степень недовольства. А вот за ним, словно на параде, вышагивал наш местный светоч коммунистической идеологии – комсорг училища Артур Залихватов.

Выглядел Артур так, словно только что сошел с плаката «Слава передовикам производства!». На фоне наших замурзанных роб его идеально отглаженная светло-голубая рубашка казалась вызовом здравому смыслу. Волосы прилизаны волосок к волоску (наверняка бриолином или сахарным сиропом нахреначил), на груди – рубиновый значок ВЛКСМ, а на ногах… О-о-о, на ногах у комсорга, яростно клеймящего западное мещанство, красовались дефицитные чешские полуботинки «Цебо» из мягкой кожи.

«Идет, как индюк по минному полю», – констатировал мой внутренний полковник, оценивающе прищурившись. Я неторопливо слез с верстака, машинально принимая стойку «вольно», сложил руки на груди.

– Вот он, твой Мордов, полюбуйся, – прогудел мастер, кивнув в мою сторону своей искалеченной рукой. – Как ни зайду – или языком чешет, или на гитаре бренчит. Мальцев один за двоих пашет.

Залихватов остановился в двух шагах от меня. Заложил руки за спину, копируя позу киношных начальников, и посмотрел на меня с нескрываемым презрением. В его девятнадцатилетней голове уже давно сформировался кабинет из красного дерева в райкоме, и мы, простые ПТУшники, были лишь ступеньками к его блестящей карьерной лестнице.

– Товарищ Мордов, – начал он поставленным, канцелярским баритоном, от которого у меня немедленно заныли зубы. – Пока весь советский народ, вся прогрессивная общественность готовится к достойной встрече столетия со дня рождения Владимира Ильича Ленина… Пока американские империалисты сеют смерть в Камбодже, а наши братья по классу борются за свои права… Ты, комсомолец Мордов, проявляешь вопиющую политическую близорукость и трудовую апатию!

Шуруп, впечатленный напором комсорга, попытался слиться с колесом «ГАЗона». Я же продолжал смотреть на Артура спокойно, с легкой полуулыбкой, не перебивая. В армии таких политруков я навидался на три жизни вперед. Они отлично умели толкать речи с трибуны, но при первых звуках артобстрела обычно теряли дар речи и координацию движений. А также от них начинало пахнуть далеко не «Шипром».

– Изучаю международную обстановку, товарищ Залихватов, – негромко, но веско ответил я. – Готовлюсь дать отпор империализму. Что конкретно от меня требуется? Давай без лозунгов. Суть задачи какова?

Артур поперхнулся заготовленной тирадой. Он не ожидал, что восемнадцатилетний лоботряс будет разговаривать с ним тоном старшего по званию. На скулах комсорга проступили красные пятна.

– Суть задачи? – процедил он, сузив глаза. – Изволь. Комитет комсомола постановил: в рамках Всесоюзного Ленинского коммунистического субботника 18 апреля наше училище берет повышенные обязательства. Мы должны восстановить двигатель списанного ЗИЛ-164 для нужд подшефного колхоза «Светлый путь». Посевную им срывать нельзя.

Он театрально выдержал паузу и ткнул в меня пальцем с ровно подстриженным ногтем. Не обгрызенным, а именно подстриженным.

– И восстанавливать этот двигатель будешь ты, Мордов. Один. Чтобы делом, а не на верстаке, доказал свою сознательность. Срок у тебя до вечера субботы. Не заведешь мотор – вопрос о твоем пребывании в рядах ВЛКСМ будем ставить ребром. За саботаж, лень и разгильдяйтсво!

В гараже повисла звенящая тишина, прерываемая только далеким стуком молотков. Иван Степанович крякнул и раздраженно потер переносицу.

– Залихватов, ты палку-то не перегибай, – прогудел старый танкист, в котором проснулось чувство справедливости. – Какой один? Там блок цилиндров проржавел так, что в нем мыши гнезда свили! Движок заклинило намертво. Это работа для целой бригады мотористов на неделю, а не для одного пацана на два дня. Пупок развяжется его даже с подушек снимать!

Но Артур только мстительно усмехнулся. Ему не нужен был работающий двигатель. Ему нужна была показательная порка. Публичное унижение строптивца, который портит показатели его идеального бумажного царства.

Я медленно перевел взгляд с красного от праведного гнева Артура на убитого горем Шурупа, а затем на старый, заляпанный грязью и птичьим пометом остов ЗИЛа, сиротливо стоящий в дальнем углу гаража. Из-под его приоткрытого капота торчала ржавая, безжизненная металлическая требуха.

Вырисовывается интересная задачка:

Мертвая машина + Безнадежная задача = Казнь по расписанию.

– Разрешите обратиться? – я внезапно вытянулся по струне, щелкнув каблуками рабочих ботинок так, что эхо ударило в потолок.

Артур от неожиданности вздрогнул и отшатнулся. Иван Степанович удивленно поднял бровь.

– Обращайся… – неуверенно буркнул комсорг.

– Задачу понял. Двигатель будет восстановлен и запущен в срок до восемнадцати ноль-ноль субботы, 18 апреля, – мой голос звучал ровно, как стальной трос. Ни грамма сомнения, ни тени страха. Сухой рапорт офицера, принимающего командование на безнадежном участке фронта. – Но у меня есть два условия.

– Какие еще условия? – взвился Артур, почувствовав, что инициатива ускользает из его рук. – Ты торговаться вздумал⁈

– Никак нет. Вопросы логистики и организации рабочего пространства, – холодно парировал я. – Первое: субботник я провожу не здесь, а на пустыре за гаражами. Мне нужен оперативный простор и свежий воздух. Я сам организую вывоз двигателя туда на тали. Второе: в процесс моей работы никто не вмешивается. Никто! Ни с проверками, ни с советами. Вы приходите в субботу вечером и принимаете рабочий агрегат. Договорились?

Залихватов хищно осклабился. Он явно подумал, что я решил спрятаться на пустыре, чтобы позорно провалить задание вдали от чужих глаз.

– Договорились, Мордов. Копайся в грязи за гаражами, если тебе так больше нравится. Но помни: в субботу вечером я приду не один. Я приведу директора училища и участкового. Чтобы зафиксировать твой провал официально.

Он развернулся на каблуках своих чехословацких туфель и победоносно зашагал к выходу. Иван Степанович задержался на секунду, тяжело посмотрел на меня, пожевал губами, словно хотел что-то сказать, но только безнадежно махнул искалеченной рукой и пошел следом.

Как только за ними закрылась дверь, Шуруп с тихим стоном осел на грязный пол, обхватив голову руками.

– Всё, Генка… Сливай воду, туши свет, – завыл он не хуже пробитой прокладки глушителя. – Из комсомола попрут. Волчий билет дадут! Как ты его заведешь⁈ Там же поршневая сгнила, коленвал прикипел! Это труп, Ген, понимаешь⁈ Труп!

Я подошел к нему, присел на корточки и по-отечески взъерошил его пыльные волосы.

– Отставить панику, рядовой Мальцев. Слезы вытереть, сопли подобрать.

– Да как тут не паниковать⁈ – Витька поднял на меня полные отчаяния глаза. – Ты же сам сказал – один сделаешь!

– Я сказал, что субботник я провожу на пустыре, и никто не должен вмешиваться, – я хитро прищурился, доставая из кармана пачку «Примы». – Я нигде не подписывался под тем, что буду крутить гайки в одиночестве.

Шуруп перестал раскачиваться и непонимающе заморгал.

– В смысле? А кто тебе помогать будет? Первокурсники? Да они болт от гайки не отличат! А старшаки за спасибо палец о палец не ударят. В субботу все хотят по-быстрому с метлой постоять, для галочки, и на танцы свалить!

– За спасибо – не ударят. Это закон рынка, Витенька, – я прикурил, выпустил струйку дыма и мечтательно улыбнулся. – А вот за царскую уху из лучшей красной рыбы в городе, приправленную заморским шафраном и настоящим индийским перцем… За эксклюзивный концерт с запрещенными песнями под гитару у костра… За статус избранных, допущенных на закрытую вечеринку… Поверь старому снабженцу, за это они нам этот ЗИЛ по винтику разберут, языками вылижут и обратно соберут.

Я хлопнул остолбеневшего Витьку по плечу и поднялся.

– Значит так. Твоя задача – подготовить инструмент. Все съемники, ключи, лебедки. Всё должно быть смазано и разложено как в операционной. Понял?

– П-понял, – заикаясь, ответил Шуруп. – А ты куда?

– А я, Витя, иду заниматься вербовкой. Мне нужна армия. И я знаю, где ее найти.

Я затушил сигарету о каблук, бросил окурок в урну и решительным шагом направился к выходу из гаража. За дальними мастерскими, там, где обычно собиралась местная «элита» – третьекурсники, – сизым облаком висел табачный дым.

Там стоял Серега «Кабан», здоровый детина с пудовыми кулаками, лучший моторист училища, которого даже Иван Степанович побаивался, и его бригада. Они сплевывали шелуху от семечек и лениво обсуждали предстоящий субботник в терминах, не подлежащих печати в газете «Правда».

Я подошел к ним неспешно, держа руки в карманах. Остановился в паре метров, дождался, пока тяжелый взгляд Кабана сфокусируется на мне.

– Здорово, пролетариат, – негромко, но так, чтобы слышали все, произнес я. – Есть разговор. Касается субботы. Кому охота махать ломом за идею – может курить дальше. А кто хочет в субботу вечером сожрать кастрюлю элитной ухи из парной осетрины и послушать, как звучит настоящий Леннон в хорошем переводе… тот слушает меня очень внимательно.

Кабан перестал жевать. Его бригада напряглась. В воздухе запахло интересом, приправленным легкой опасностью. Могут и накостылять… Но могут и помочь!

Так, что у меня? Тылы обеспечены. Продукты для ухи на субботник гарантированы. Специи ждут своего часа. А также впереди меня поджидает убитый двигатель ЗИЛа, злобный комсорг Залихватов, который точит на меня зуб. А ещё бригада голодных старшекурсников, которых мне предстоит превратить в дисциплинированное армейское подразделение.

Операция «Апрельские тезисы» переходила в стадию полевого развертывания. И я собирался выиграть эту битву еще до ее начала.