Текст книги "Наладчик (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 17

«Спасение от комаров в летнюю жару, когда дефицитный репеллент „Дэта“ днем с огнем не сыщешь, – дело рук самих утопающих. Опытные туристы знают: достаточно густо намазаться дешевым одеколоном „Гвоздика“. Запах, конечно, сшибает с ног не хуже табака, зато ни один кровосос ближе чем на метр не подлетит. Дешево, сердито и стопроцентно по-советски!»

Маленькие хитрости

Утро в Астрахани начинается с того, что на тебя обрушивается плотное, влажное одеяло жары, как только первые лучи солнца касаются крыш. В номере гостиницы «Астраханская» стоял спертый воздух. А ещё в этом воздухе стоял густой храп Кабана. Серега выводил такие рулады, что дребезжала ложечка в стакане на тумбочке.

Я проснулся в шесть ноль-ноль. Внутренний таймер, настроенный десятилетиями армейской службы, сработал безупречно. Никакой вялости! Только энергия и желание двигаться!

Холодный душ для тела всегда благо. Тем более, что вода пока шла исправно. Мозги от холода мгновенно переключились в оперативный режим. Сегодня нам предстояло вступить в бой с противником, у которого нет ни флагов, ни формы, ни жалости.

Вибрион холеры Эль-Тор, мать его растак…

– Подъем, гвардия! – гаркнул я, сдергивая простыню с Шурупа.

Тот подскочил, ошалело заморгал, пытаясь понять – куда он попал и где его вещи? Кабан всхрапнул, подавился воздухом и тяжело сел на кровати, потирая заспанное лицо пудовыми кулаками.

– Гендос, ты че сранья орешь? Война началась? – прохрипел он.

– Хуже, Серега. Война бактериологическая. Значит так, слушать мою команду. Умываться, одеваться. Форма одежды – рабочая, но чтобы без лишней гопоты. Витя, ты сегодня заступаешь в караул.

Шуруп зевнул и недовольно промямлил:

– Кого охранять, командир?

– Самое ценное. Светочку. Сейчас идем к их общежитию. Твоя задача – сидеть в фойе, как прибитый. Ни ее, ни ее товарок на свободный простор не выпускать. Будут рваться на базар за арбузами или на речку – ложись костьми, но не пускай. Если надо, то соври, что в городе облава на фарцовщиков. Воду им таскать только кипяченую, лично будешь на кухне над чайником стоять. Будут бить – кричи как можно громче.

– Тогда ты придёшь и спасёшь? – он с надеждой взглянул на меня.

– Нет, тогда им станет тебя жалко, и они не станут пускать ноги в ход, – выдохнул я. – Всё понял?

– Обижаешь, Ген. Всё сделаю в лучшем виде. А вы куда?

– А мы с Кабаном идем власть брать в свои руки, – я застегнул рубашку и проверил, на месте ли мой блокнот.

К общежитию торговых работников мы подошли к семи утра. Девушки только просыпались. Я вызвал Светлану в фойе общежития. Она вышла заспанная, в легком халатике, теплая и домашняя, пахнущая мылом «Земляничное».

Я взял ее руки в свои.

– Светик. Слушай меня очень внимательно и не задавай вопросов. В городе неспокойно. Очень неспокойно. Инфекция.

Ее глаза тут же испуганно расширились.

– Какая инфекция, Геночка?

– Дрянная. Поэтому из общаги ни ногой. Воду из-под крана даже в рот не берите при чистке зубов. Только прокипячённую. Я оставлю Витьку, он будет на подхвате. Я за тобой вернусь, как только всё организую. Веришь мне?

Она посмотрела на меня своим глубоким, преданным взглядом. В нем не было ни тени сомнения.

– Верю. Будь осторожен, пожалуйста.

Оставив гордого Шурупа на посту, мы с Кабаном быстрым шагом направились к зданию обкома партии.

Без пятнадцати восемь мы стояли у неприметного служебного входа со стороны внутреннего двора. Ровно в восемь ноль-ноль к крыльцу бесшумно подкатила черная «Волга» ГАЗ-24. Задняя дверь приоткрылась.

– Садитесь, – донесся из полумрака салона глухой голос Георгия Шавловича.

Мы с Кабаном забрались на заднее сиденье. Партийный босс выглядел так, словно не спал неделю. Под глазами залегли глубокие, темные тени, узел галстука был ослаблен, а в пепельнице на дверце дымился окурок «Герцеговины Флор».

– Ну что, предсказатель, – скрипучим голосом произнес он, когда машина плавно тронулась с места. – Твоя взяла.

Я вопросительно поднял бровь.

– Ночью скорая забрала двоих докеров из порта, – Георгий Шавлович тяжело потер переносицу. – И одного матроса с сухогруза, пришедшего с Каспия. Симптомы… рвота, диарея, резкое обезвоживание. Главврач инфекционной больницы звонил мне в четыре утра. У него последние волосы дыбом встали. Это правда она…

В салоне повисла тяжелая, гнетущая тишина. Кабан рядом со мной шумно сглотнул. Он был парнем не робкого десятка, мог выйти один против троих с монтировкой, но невидимая смерть пугала даже его.

– Пока это единичные случаи, – продолжил секретарь обкома. – Но мы-то с тобой понимаем…

– Что к вечеру их будут десятки, а завтра – сотни, – жестко закончил я. – Инкубационный период у этой дряни короткий. Астрахань… город на воде. Рынки, колонки, антисанитария. Взрыв будет экспоненциальным. Вы сделали то, о чем мы говорили ночью?

Георгий Шавлович кивнул.

– Я поднял начальника облздравотдела и начальника УВД. Под предлогом учений по гражданской обороне. Сейчас едем на центральные аптечные склады. Но есть проблема, Гена.

Он бросил на меня тяжелый взгляд:

– Начальник порта и председатель горисполкома уперлись рогом. У них главное – выполнить план. Горисполком боится паники. Они требуют дождаться результатов лабораторных посевов. А это два-три дня! Они отказываются перекрывать выезды из города и закрывать рынки. Говорят, я превышаю полномочия, и они будут звонить в ЦК.

– Значит, мы едем ломать им рога, – спокойно сказал я.

«Волга» затормозила у неприметного бетонного забора с колючей проволокой. Центральные склады аптекоуправления.

У ворот нас уже ждала группа товарищей в костюмах. Они нервно курили, переминаясь с ноги на ногу. Среди них выделялся грузный, потеющий мужчина с багровым лицом – председатель горисполкома, и высокий, сухой чиновник. Начальник порта?

Мы вышли из машины. Я встал чуть позади и правее Георгия Шавловича. Кабан, инстинктивно почувствовав свою роль, навис у меня за спиной, скрестив на груди руки-кувалды. Вид у него был такой, что хоть сейчас вешай на груди табличку «секьюрити». Причём написанную русскими буквами, так как для английских у него морда лица неподходящая.

– Георгий Шавлович! – председатель горисполкома бросился к нам, вытирая лысину платком. – Что за самоуправство⁈ Какие учения? Какое закрытие рынков в разгар сезона⁈ У меня план горит! Люди арбузы вагонами отгружают!

– А начальник порта вообще грозился жаловаться на самый верх, – добавил сухой чиновник, поджимая губы. – Вы срываете график навигации из-за пары матросов, обожравшихся зеленого урюка!

Георгий Шавлович открыл было рот, но я не дал ему сказать ни слова. Времени на партийный политес у нас не было.

Я шагнул вперед, оттесняя секретаря обкома.

– Слушай меня сюда, товарищ председатель, – мой голос лязгнул. – Если ты сегодня не закроешь рынки, то через неделю твои арбузы будут жрать крысы на пустых улицах.

– Да ты кто такой⁈ – взвизгнул начальник порта. – Как ты смеешь…

– Я тот, кто будет лично паковать вас в чумные бараки, когда всё начнется, – я вперил в него свой фирменный, немигающий взгляд особиста. Взгляд человека, у которого есть право стрелять на поражение. – Холера Эль-Тор уже на территории Советов. Почитай медицинский справочник, если читать умеешь. Летальность без антибиотиков и капельниц будет колоссальная. Она уже в городе. Каждое судно, которое ты сейчас выпустишь из порта, понесет заразу вверх по Волге. До Волгограда, до Казани, до Москвы. И когда в Кремле узнают, что эпидемия пошла по стране из-за того, что ты, гнида канцелярская, трясся за свой график навигации… Знаешь, что с тобой сделает товарищ Андропов?

Чиновник побледнел. Фамилия председателя КГБ подействовала безотказно, как заклинание.

– Тебя расстреляют за саботаж и биологическую диверсию, – я чеканил слова, вколачивая их им в мозги. – И тебя, товарищ председатель, тоже. К стенке. По законам военного времени. Потому что эпидемия такого масштаба – это биохимическая война.

Кабан за моей спиной угрожающе хрустнул костяшками пальцев и хрипло добавил:

– А до стенки мы вам ноги переломаем. Чтобы не сбежали.

Эффект был достигнут. Чиновники, привыкшие к долгим согласованиям, докладным запискам и бюрократической возне, оказались абсолютно не готовы к такому прямому, бандитско-военному прессингу. Тем более, что второй секретарь обкома стоял рядом и молчаливо санкционировал этот беспредел.

– Ч-что делать? – дрожащим голосом выдавил председатель горисполкома, комкая в руках свой платок.

– Работать! – я развернулся к складам. – Поднимайте милицию. Жесткое оцепление периметра города. На вокзалах прекратить продажу билетов. Движение поездов отменить. Пассажиров поместить в здание вокзала на карантин.

Я повернулся к начальнику аптекоуправления, который всё это время тихо стоял в сторонке.

– Хлорная известь есть?

– Д-да, два вагона на запасных путях…

– Подгоняйте грузовики. С сегодняшнего дня поливальные машины должны мыть улицы не водой, а хлорным раствором. Вонь должна стоять такая, чтобы глаза слезились. Общественные туалеты, рынки, вокзалы – засыпать хлоркой сплошняком.

Я посмотрел на Георгия Шавловича. Он кивнул, его глаза горели решительным огнем. Он понял, что я взял управление кризисом на себя, и это снимало с него часть парализующей ответственности. Пусть и молодой пацан, но если так командует, то явно что-то понимает!

– Тетрациклин. Левомицетин. Физраствор. Выгребайте всё, что есть на складах, и развозите по больницам. Разворачивайте дополнительные койки в школах и спортзалах, – я раздавал команды пулеметной очередью. Мой мозг работал четко, извлекая из памяти протоколы биологической защиты. – И воду. Колонки на улицах отключить к чертовой матери. Оставить только централизованное водоснабжение и поднять уровень хлорирования до максимума.

– Люди же взбунтуются! Жара сорок градусов, а воды на улицах нет! – пискнул кто-то из свиты.

– Пусть лучше бунтуют живыми, чем молчат мертвыми, – отрезал я. – Всеобщее формирование. Никакого замалчивания, чтобы людям не приходилось додумывать и слушать сплетни. Прямое и чёткое информирование населения! В первую очередь информирование! А то начнётся всякое-разное, какое и до бунта легко может довести. Кстати, о бунте! Милиции выдать дубинки. Пресекать любые попытки мародерства или паники жестко и своевременно. Георгий Шавлович, вам нужно срочно связаться с военными. Нам понадобятся армейские палатки, полевые кухни и химзащита. Местных ресурсов не хватит. И прививки! Максимальные силы на прививки!

Я помнил время ковида. То самое время, когда недостаток информирования уносил жизни людей. Когда люди поделились на два лагеря: ковидники и антиковидники. Правда, последних со временем становилось всё меньше…

Маховик государственной машины, получив мощный пинок под зад, со скрипом, но начал раскручиваться. Мы носились по городу весь день. Кабан работал как живой бульдозер, расталкивая нерадивых кладовщиков и ускоряя погрузку хлорки. Я орал в телефонные трубки в кабинетах, ссылаясь на обком партии и невидимые московские инстанции, ломая саботаж на местах.

Ух, какой же я был грозный! Да если бы я захотел в тот момент, то мог бы и в КПСС вступить! Так кричать и ругаться на нерадивых партийных бонз мог только самоубийца. Либо человек, который обладает реальным багажом поддержки сверху.

К вечеру Астрахань изменилась до неузнаваемости.

В воздухе плотно повис едкий, режущий глаза запах хлора. Поливалки медленно ползли по улицам, оставляя за собой белесые, пенящиеся лужи. Милицейские патрули перекрыли выезды из города, разворачивая недоумевающих автомобилистов.

На железнодорожном вокзале началась давка и паника – поезда не уходили, люди штурмовали кассы, но натыкались на шеренги хмурых солдат.

Город закрыли. Мы успели захлопнуть крышку котла до того, как зараза расползлась по стране.

Но самое страшное только начиналось.

Когда мы с Георгием Шавловичем и Кабаном вернулись в обком, на столе секретаря разрывался телефон правительственной связи. ВЧ.

Георгий Шавлович поднял трубку. Лицо его осунулось.

– Да. Слушаю. Да, закрыли. По моей личной инициативе. Что?

Он долго слушал, прикрыв глаза рукой. Затем глухо ответил:

– Понял. Принимаем меры.

Положил трубку. Посмотрел на меня. В его взгляде не было больше ни высокомерия, ни снисходительности.

– Звонили из Москвы. Минздрав. Подтвердили Эль-Тор в Одессе, Керчи и Батуми. Там постепенно начинает расти паника. У нас… у нас за день поступило шестьдесят человек с тяжелой формой. В инфекционке не хватает мест.

Он налил себе полный стакан минералки, выпил залпом.

– Гена. Если бы мы не начали утром… завтра у нас были бы сотни. Ты спас этот город от бойни.

– Мы еще ничего не спасли, Георгий Шавлович, – я тяжело опустился в кресло. Спина гудела, ноги гудели. – Мы только выиграли пару дней. Сейчас начнется паника внутри кольца. Будут скупать продукты, будут пытаться прорвать оцепление по реке на лодках. Нам нужны жесткие карантинные зоны и ещё раз – информационный контроль. Никаких сплетен, только правда и ничего кроме правды!

И тут в кабинет, отстранив секретаршу, ввалился Шуруп. Он был весь мокрый от пота, глаза дикие.

– Генка! Генка, беда! – закричал он прямо с порога.

Я подскочил как ужаленный.

– Что со Светой⁈ Я же приказал не отходить!

– Да со Светой всё нормально! Она в комнате заперлась! – Витька судорожно хватал ртом воздух. – Я на кухню пошел им кипяток таскать… А там девчонки из их группы! Они вчера на рынок ходили, вяленой рыбы накупили с рук, у каких-то браконьеров… А сегодня… Две девчонки в обморок упали! Их рвет дальше чем видят, синие все стали! Скорую вызвали, а она не едет! Говорят, машин нет!

Мое сердце ухнуло куда-то в район желудка.

Инфекция прорвалась в периметр моей личной ответственности. В общежитие, где находилась Светочка.

– Кабан, за мной! – рявкнул я, срываясь с места. – Георгий Шавлович, пришлите скорую к общаге торгашей! Любой ценой! И бригаду дезинфекторов!

Мы вылетели из обкома, как три торпеды. Операция «Южный транзит» перешла в фазу ближнего боя. И в этом бою я не собирался терять своих людей.

Расстояние от обкома до общежития мы преодолели с такой скоростью, словно сдавали марш-бросок на краповый берет. Город вокруг нас стремительно погружался в пучину паники. Слухи в совке всегда распространялись быстрее любой заразы, обгоняя даже радиоперехваты. Люди на улицах уже не просто шли – они суетились, сбивались в кучки, испуганно перешептывались, косясь на проезжающие мимо поливалки, из которых щедро хлестал едкий раствор хлорной извести. Вонь стояла такая, что резало глаза, но сейчас этот химический смрад был единственным запахом, дающим надежду на выживание.

Мы влетели в фойе общежития торговых работников, едва не сорвав с петель тяжелую входную дверь. Внутри творился форменный ад. Сухая, как вобла, руководительница группы, которая еще утром смотрела на меня ледяным взглядом гестаповки, сейчас сидела на дерматиновом диване, обхватив голову руками, и тихо, монотонно выла. По коридорам метались перепуганные девчонки в халатах, кто-то рыдал в голос, кто-то судорожно собирал чемоданы, явно намереваясь рвануть на вокзал. Наивные. Вокзал уже был закрыт наглухо.

– Стоять!!! – гаркнул я так, что с потолка посыпалась побелка. Голос старого строевого командира, усиленный акустикой кафельного фойе, сработал безотказно. Метания прекратились. Девчонки замерли, испуганно уставившись на нас.

– Кабан! – я ткнул пальцем во входную дверь. – На пост! Никого не впускать и не выпускать! Кто дернется наружу – бей в челюсть без разговоров! Это карантин!

Серега, тяжело дыша, молча кивнул и своей необъятной тушей перегородил выход, скрестив на груди пудовые руки. Его зверская физиономия служила лучшим аргументом.

– Шуруп, где больные⁈ – я развернулся к Витьке, который бледной тенью жался у лестницы.

– На втором этаже, двадцать шестая комната… – лязгая зубами, пробормотал он. – Ген, они там синие все… Их полощет так, что страшно смотреть!

Я выхватил из кармана чистый носовой платок, щедро, от души плеснул на него из флакона одеколона «Шипр», который предусмотрительно прихватил еще в гостинице, и туго завязал на лице, закрывая нос и рот. Не бог весть какая защита от вибриона, но хоть что-то.

– Витя, бегом на кухню! Все чайники, все кастрюли на плиту! Кипяти воду нон-стоп! Сыпь туда соль и сахар, если есть! Электролиты нужны, мать вашу! Бегом, кому сказал!

Я взлетел на второй этаж, перепрыгивая через три ступеньки.

Я толкнул дверь плечом. Картина была классической, хрестоматийной для Эль-Тора. Две молодые девчонки лежали на кроватях, свернувшись в позе эмбриона. Кожа у них приобрела жутковатый цианотичный, синюшный оттенок, глаза ввалились, черты лица заострились. Организм стремительно, катастрофически терял жидкость. Еще несколько часов такого обезвоживания, и начнется гиповолемический шок, откажут почки, и привет апостолу Петру.

– Так, девочки, держимся, – я не стал к ним прикасаться, остановившись в дверях. – Скорая уже в пути. Сейчас главное – пить. По чуть-чуть, маленькими глотками.

Я оглянулся в коридор. На меня из-за угла испуганно таращились несколько соседок.

– Тазы, ведра есть⁈ Хлорка у кастелянши есть⁈ Живо тащите всё сюда! Засыпайте залитые места сплошняком! Близко не подходить, дышать через марлю! Руки после этого мыть с хозяйственным мылом до красноты!

Раздав спасительные пендели и запустив механизм самосохранения, я метнулся к двери с номером тридцать два. Дверь была заперта. Я громко, прерывисто постучал.

– Света! Это Гена! Открой!

Замок щелкнул, дверь приоткрылась на цепочку. Из щели на меня смотрел огромный, перепуганный глаз моей Светочки.

– Геночка… – она дрожащими пальцами скинула цепочку и буквально рухнула мне на грудь, уткнувшись мокрым лицом в рубашку. Ее колотило. – Там Люба с Галей… они умирают, да? Это чума⁈

– Отставить панику, – я крепко, до хруста прижал ее к себе, гладя по вздрагивающей спине. Теплое, родное тело в моих руках придало сил. – Это не чума. Это холера. Дрянь редкостная, но лечится, если вовремя начать. Ты правила соблюдала? Воду сырую пила?

– Н-нет… Только то, что твой Витя приносил, кипяток… Мы заперлись, как ты сказал.

– Умница. Золото мое. Значит так, сиди здесь и никуда не выходи. Вообще никуда. В туалет – только если очень сильно припрет, и после этого руки мыть кипятком с мылом. Я всё решу. Мы отсюда выберемся, обещаю.

Снизу, с улицы, донесся надрывный, тревожный вой сирены. Я выглянул в окно коридора. Повезло. Георгий Шавлович не обманул. К крыльцу, визжа тормозами, подлетел белый ПАЗик с красным крестом. За ним следом, тяжело переваливаясь на рессорах, тормознул крытый армейский брезентом грузовик.

Из ПАЗика выскочили люди в глухих прорезиненных костюмах химзащиты, противогазах и высоких резиновых сапогах. Выглядели они как марсиане, но именно так и должна работать эпидемиологическая бригада.

– Расступись! – заорал я в коридор, отгоняя любопытных. – Бригада работает!

Санитары с носилками быстро, без лишних слов поднялись на этаж. Они работали слаженно, как автоматы. Загрузили синих, полумертвых девчонок, накрыли их клеенкой и потащили вниз. Следом из грузовика потянулись суровые мужики с ранцевыми опрыскивателями за спинами.

– Работаем! Все по комнатам!

Началась заливка. Едкое, удушающее облако хлора и карболки поползло по этажам общежития. Запах был невыносимым, он обжигал слизистую, вызывая кашель и слезы, но это была необходимая санитарная очистка.

Я спустился в фойе. Кабан всё так же стоял на посту, наглухо перекрыв выход. Его физиономия была красной, он кашлял, но позицию не сдавал. Руководительница группы сидела в углу, раскачиваясь и бормоча что-то нечленораздельное про сорванный план повышения квалификации.

– Серега, отбой тревоги. Оцепление снимаем, – я похлопал его по плечу. – Здание теперь на официальном карантине. Вон, милиция подъехала.

И действительно, у входа уже топтались двое хмурых сержантов в форме, натягивая на лица марлевые повязки.

Мы вышли на улицу. Жара никуда не делась, но после хлорного ада общежития астраханский воздух показался мне нектаром.

– Что дальше, командир? – Кабан сплюнул на асфальт. Вид у него был озадаченный. Впервые он столкнулся с врагом, которому нельзя просто дать в морду.

– Дальше, Серега, начнется логистика выживания, – я закурил, глубоко затягиваясь «Примой». – Город закрыт. Понимаешь, что это значит? Подвоз продуктов прекратится. Базары опустеют к вечеру. Люди в панике сметут с полок магазинов макароны, тушенку, консервы. Начнется дефицит. А у нас на руках Светочка и целая общага голодных, перепуганных девчонок, которых заперли на карантин. Государство их, конечно, голодом не уморит, но сухари и перловка на воде – слабая диета для молодого организма в стрессе.

Я посмотрел на часы. Время близилось к полудню.

– Идем в гостиницу. Нам нужно организовать бесперебойный, безопасный канал снабжения. Буферную зону. И для этого мне понадобится вся мощность нашей связи с Вахтангом Шавловичем и его местным братом.

Мы вернулись в «Астраханскую». Администраторша, еще вчера готовая порвать нас на британский флаг, теперь смотрела на меня с подобострастным ужасом. Слухи о том, что творится в городе, уже докатились и сюда.

– Девушка, мне нужен междугородний телефон. Срочно. Москва от обкома. Соединяйте, – я бросил на стойку несколько монет, хотя знал, что для звонка от имени обкома они не нужны.

Связь установили на удивление быстро. В трубке раздался знакомый, густой, но сейчас явно встревоженный баритон Вахтанга Шавловича.

– Алло! База слушает!

– Вахтанг Шавлович, это Гена. Из Астрахани.

– Вай! Гэна-джан! – заорал директор так, что я чуть не оглох. – Слава богу! Я звоню-звоню брату, а там линия занята! Что у вас творится⁈ У нас тут слухи ходят страшные! Говорят, армия города на юге оцепляет!

– Слухи не врут. Мы в котле, Вахтанг Шавлович. Холера. Эль-Тор. Город закрыт, ни въехать, ни выехать.

В трубке повисла тяжелая пауза. Я слышал, как директор базы тяжело, с присвистом дышит.

– Давид… Мой мальчик… Он с тобой?

– Давид у вашего брата. Жив, здоров, находится на безопасной территории. Я за него отвечаю головой, вы же знаете. Но ситуация патовая. Скоро начнутся перебои со жратвой. И у вас, Вахтанг Шавлович, тоже.

– У меня? – не понял директор.

– У вас. Откуда вы южные овощи, фрукты, арбузы берете? Фуры, вагоны. Они сейчас все намертво встанут на границах карантинных зон. Никто их не пропустит. А те, что уже вышли, завернут обратно или сгноят на запасных путях. У вас в Москве план сорвется, база опустеет.

Я ударил по самому больному месту любого советского начальника торговли – по выполнению государственного плана.

– Твою же мать… – простонал в трубку Вахтанг. – Гэна, ты прав. У меня три состава с помидорами и арбузами на подходе к Волгограду. Их же остановят! Это катастрофа! Меня под суд отдадут!

– Отставить панику! – я включил свой жесткий, командирский тон. – Я звоню не для того, чтобы плакаться. У меня есть схема… Передовая схема перевалки. Слушайте внимательно и записывайте.

Я начал диктовать план, который сформировался в моей голове еще в поезде. План, отработанный десятилетиями позже, во время глобальных пандемий двадцать первого века.

– Грузы по земле не пройдут. Фуры и поезда оцепление не пропустит. Нам нужны реки. Волга. Баржи. Оцепление стоит на дорогах, но речной транспорт можно организовать через «чистые» буферные зоны. Вы в Москве выбиваете добро на речную перевалку. Ваши люди, или люди Георгия Шавловича здесь, подгоняют товар к причалам в серой зоне, вне очага заражения. Грузчики работают в костюмах химзащиты, грузят на баржи. Никакого личного контакта между экипажами! Документы передаются в пластиковых пакетах, обработанных спиртом. На выходе из зоны – полная дезинфекция баржи. Москва спасет свой витаминный баланс, а вы – свою должность.

Вахтанг молчал. Он переваривал эту дерзкую, почти военную операцию по спасению витаминов развитого социализма.

– Гэна… – наконец, с благоговением произнес он. – Ты не автослесарь. Ты – генерал снабжения. Я свяжусь с министерством. У меня там есть подвязки. Мы пробьем этот коридор! А как же вы там? Как Давид? Как твоя невеста?

– А вот для этого мне нужен Георгий Шавлович и местный ресурс. Нам здесь, внутри котла, нужна чистая еда. Вы там решайте глобальные вопросы, а мы здесь организуем локальную базу выживания.

Я повесил трубку. Операция «Южный транзит» была запущена.

Повернувшись к Кабану, я хлопнул его по плечу.

– Ну что, Серега. Пора становиться официальными лицами. Погнали в обком. Будем выбивать нам мандаты чрезвычайной комиссии. С простыми комсомольскими значками нас тут сейчас даже к продуктовому складу не подпустят.

Жара не спадала. Астрахань погружалась в свой самый страшный летний кошмар. Но мы, закаленные в мелких пэтушных боях и снабженные опытом другого столетия, собирались выгрызть свое право на жизнь. И на любовь, черт возьми, тоже.