Текст книги "Защита Чижика (СИ)"

Автор книги: Василий Щепетнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

27 апреля 1980 года, воскресенье

Задача на сообразительность

– Итак, мы начинаем!

Передо мной – четыре конверта. Женя Конопатьев, Игнат Шишикин, Сеня Юрьев записали свое мнение, положили в конверты, то же сделал и я.

Мнения – по поводу обследуемого больного, Ивана Григорьевича К., инженера, геолога и просто советского человека. Его доставили к нам под утро. Экстренное обследование. И мы постарались. Тяжёлый случай, видно невооружённым глазом. А вооружённым новейшей техникой, видно ещё лучше. Но следует понять, что мы увидели. Перед лабораторными анализами снимайте шляпу, но не теряйте головы – этому нас ещё на третьем курсе учили. И хотя возможности «Космоса» несравненно больше, нежели лабораторные анализы, это отнюдь не освобождает от обязанности думать, напротив, пищи для размышлений становится только больше. «Чем больше телескоп, тем больше перед вами загадок вселенной» – оттуда же, с третьего курса.

Собрались мы в ординаторской «Космоса», где стоит книжный шкаф, где есть аквариум, большой, с рыбками, но главное достояние ординаторской – самовар. Электрический, но пузатый, под старину. Да, врачи любят пить чай. В одном пакетике заварки, будь то наш, «Советский Краснодар», или британский «Липтон», обыкновенно содержится пятьдесят миллиграммов кофеина, или около того. Если в чашку кипятка опустить два пакетика, будет сто миллиграммов, что бодрит – умеренно. Другие алкалоиды-теины расширяют сосуды, предотвращая повышение давления. А чайная ложка гречишного мёда дает топливо для маленьких серых клеток. Не таких уж, впрочем, и маленьких. Кнутик и пряник в одной чашке. Выпил, и два часа работаешь в турборежиме. Проверено в школе «Ч»: шахматные задачки после чая решаются и вернее, и быстрее.

Я достал из конвертов листки, разложил на столе. Стол в ординаторской большой, прочный, довоенной работы, двенадцать докторов уместятся без тесноты. Но сегодня нас только четверо, старая гвардия.

На листках мы написали предварительные диагнозы. На листках – чтобы избежать влияния «общественного мнения». Сначала каждый излагает собственное. Чтобы топором не вырубить. Никого, да. Нам не нужны Раскольниковы, нам нужен Пётр Петрович Лужин. Человек в поисках истины.

Поставить диагноз «с лёта» удается не всегда. Положим, откусит акула ногу пловцу, тут всё ясно, травматическая ампутация конечности, не поспоришь. А вот если человек жалуется, что всю ночь слышит голоса – это что? Живёт в общежитии? Слуховая галлюцинация? Правильный ответ – работает транзисторный приёмник. На пятом курсе был случай. У парня с нашего потока. Стал слышать голоса по ночам. Причём, на иностранном языке. Кажется, на английском – в языках он был не силён. Приёмник завалился за диван, включенный, но работал, на минимуме, тихо-тихо, днём и не разобрать, а батареек хватило надолго. Ночью же, когда всё вокруг умолкало, он слышал Би-би-си. На английском. А языка не знал. Потому решил, что его кто-то облучает. Скрытый враг, шпион, или что-то вроде. То ли со спутников, то ли ещё как. Смешно, да не до смеха. Помог сбор анамнеза: парень делил комнату с братом, моряком. Брат ушёл в плавание, дальнее, тогда-то и начали звучать голоса. Причина в том, что у брата был радиоприемник, хороший, купленный в «Альбатросе». Доктор посоветовал человеку обыскать комнату самым тщательным образом. И – ура, ура, разгадка оказалась за диваном. А могло всё кончится печально, да.

Сегодня утром из госпиталя доставили больного – для обследования. Доставили, потому что больной был в том состоянии которое обычно расценивают, как состояние средней тяжести. Сам бы не дошёл. В госпиталь он попал ночью, как только улеглась песчаная буря, но госпитальных возможностей оказалось недостаточно. Давай в «Космос»!

Давай.

И вот мы его проверили и так, и этак, результаты передали сопровождению, и больного увезли назад, в госпиталь. У нас-то стационарного отделения нет, не наша функция. Может быть, когда-нибудь, потом, но вряд ли. Это совсем другая структура – госпиталь. Совсем-совсем. И по штатам, и по деньгам, и вообще.

И потому наши доктора практикуют в больнице Аль-Фатех. Хирургам нужно постоянно оперировать, чтобы не было рахита, то бишь чтобы навык не терять, а, напротив, развивать и наращивать. Терапевтам тоже полезно. Диагностика диагностикой, амбулаторный приём – хорошо, но стационара заменить ничто не может.

Больного, значит, увезли, а мы стали думать. Полезное занятие. Желательно каждый день думать, хотя бы по полчасика. Лучше час. А вот больше – не всякому полезно.

В листках каждый написал три возможных диагноза, диагноза-кандидата. Отравление – ну, это понятно. Инфекция – тоже очень может быть. Наши организмы к африканским вирусам непривычны. И поэтому все эти диагнозы заподозрили.

Но опять же все заподозрили и третью вероятность – острую лучевую болезнь. Что меня порадовало. Не сам диагноз, конечно, но то, что все вспомнили о нём.

В нашей практике такого прежде не встречалось – острой лучевой болезни. Откуда? Одна лишь теория. Если НАТО размещает в Европе ракеты средней дальности, мы должны быть готовы ко всему – так считали, да и сейчас считают те, кто составляет учебные программы.

Собственно, сомнения диагноз не вызывал. Сомнение вызывал анамнез, вернее, его отсутствие. Что нам было известно? Нам ничего не было известно. Обследуемый ничего не говорил. То есть говорил-то он многое, но ничего такого, что указывало бы на причину его состояния. А состояние было неважное: головная боль, слабость, повторная рвота, снижение давление, сухость слизистых. Тут о чем в первую очередь думаешь? Об отравлении суррогатами алкоголя. Частые болезни случаются часто, опять же третий курс, а отравление этими суррогатами происходит чуть не каждую неделю: за невозможностью выпить водки, пьют что попало. Но, во-первых, инженеры что попало всё-таки не пьют, а во-вторых, анализы не показали наличие алкогользамещающих веществ в организме. Инфекция? Опять картина не укладывается в диагноз.

Исключите невозможное, и то, что останется, будет истиной, какой бы маловероятной она не казалась, учит нас доктор Конан-Дойль.

Откуда здесь, в Ливии, в пустыне, на трассе Великой Рукотворной Реки, или рядом, источник радиации, причем источник мощный? Ведь, судя и по клинической картине, и по данным обследования, пострадавший заполучил от трех до пяти зиверт, по старинке – от трехсот до пятисот рентген в биологическом эквиваленте. Такую дозу где попало не схватишь.

– Может… Может, ядерное оружие? – предположил Игнат. – Секретная база?

– Ядерный взрыв не скроешь, – ответил Сеня. – А пока они не взорвались, атомные бомбы, они если излучают, то очень мало. Там же защита должна быть, от излучения. Чтобы из космоса не засекли, и вообще. Садиться на них, пожалуй, не стоит, но чтобы вот так… острая лучевая болезнь…

– А вдруг повредили оболочку, мало ли. Упала, раскололась.

– В конце месяца делали, да? Брак получился? – это Женя.

– Я тоже не думаю, что это бомба. Если бы это была бомба, его бы к нам не привезли, – сказал свое веское слово я.

Все согласились. Зачем его везти к нам? Они бы – кем бы «они» ни были, – и так бы знали причину, это первое, и вопросы секретности бы не позволили, это второе. Или даже как раз и первое.

– А мирный атом? Это же может быть мирный атом? Электростанция, атомная, на гусеничном ходу? Я читал, такие есть. В «Технике – Молодежи», ещё в старой. Или ещё где-то. Работает в пустыне, энергию дает, а что секретно, так чтобы меньше шума было. Всё-таки атом, – не отступал Игнат.

– Опять возражу: случись там авария, его бы к нам не повезли. С какой целью? – ответил я.

– Возможно, это все же атомная бомба. Или термоядерная. Упала и разбилась. В смысле раскололась, – сказал Сеня. – А наши ее нашли. В смысле геологи. Случайно, вот никто и не в курсе.

– Откуда она упала, атомная бомба? – удивился Женя.

– С самолета. Только и самолет не наш, и бомба не наша. Сюрприз для госпиталя. Непредвиденность.

– А чья? Чья бомба-то?

– Французы в Сахаре свои бомбы испытывали. В Алжире, но это же рядышком, – Сеня махнул рукой в сторону Алжира. Ну, приблизительно в сторону Алжира. На запад. – Допустим, полетел французский бомбардировщик с бомбой на борту, а тут песчаная буря, или что-то ещё, он сбился с пути, залетел в Ливию, упал, разбился, все погибли. Давно, лет двадцать тому назад. Ну, и скрыли инцидент. Империалисты же. Помните, у американцев бомбы падали вот так, случайно? Падали и не взрывались. Из-за всяких неполадок с самолетами.

Мы помнили. Смутно. Где-то в Гренландии, что ли. Кажется, даже водородные. Мы все тогда ещё пионерами были, потому детали забылись.

– Тогда это и не французские могут быть бомбы, а американские. НАТО, оно и есть НАТО, с натовцев станет. Потеряли бомбы, и молчат, – трезво оценил возможности Женя.

Других версий не было.

– Теперь главное, – сказал я. – Не важно, угадали мы, или нет. Есть тайны, прикосновение к которым убивает. И потому наши подозрения дальше ординаторской идти не должны. В журналах напишем «Отравление неизвестным ядом», и всё.

Все поняли – я говорю серьёзно. Потому что наша служба и опасна, и трудна. Возможны провокации. И не зря у меня под белым халатом золотая «беретта» в кобуре. Кое-что космонавты слышали, о кое-чём догадываются.

– Но больной… Как с ним-то быть? – спросил Сеня.

– Все данные у наших коллег есть. Уверен, что о лучевой болезни они знают не меньше нашего.

– Однако позвонить не мешало бы, – Женя тоже беспокоится. Мы все беспокоимся, но…

– Вот звонить не нужно. Не тот повод. Ты лучше сам съезди, переговори с полковником. Тет на тет.

– Я?

– Привыкай. Тебе часто с ним придется общаться. Может, он и сам додумался, а нет – ну, подскажи. Сложный случай, очень сложный. В порядке бреда, мол, мы предположили., а что, если… Скажет «нет», то и согласись, мол, вы люди опытные, военные, вам виднее, простите нашу серость.

– Под дурачка косить?

– Лучше быть глупым, но живым.

– Даже так?

– Даже так. Полковник, конечно, ничего не решает, может, и вообще никто ничего не решает, но атомные секреты, они такие…

– Радиоактивные, – подсказал Игнат.

– Вот-вот, радиоактивные. Невидимые и неслышные. Наше дело обследовать обратившихся. И думать. Наблюдать. Может, ещё кто-то придет. Закон парных случаев.

– Из наших?

– Не знаю.

Хороший врач отличается от посредственного тем, что не боится сказать «я не знаю». Боюсь всезнайства, потому что знать всё невозможно, и невольно начинаешь действительность подгонять под то, что знаешь. Что не есть здорово. А когда говоришь себе и всем, что не знаешь, задействуешь и внутренние, и внешние резервы. Вдруг кто-то рядом умнее меня? Или уже сталкивался с подобным случаем? Книжки умные почитаешь. И будешь думать, думать, думать.

Атомная бомба? Или какой-то хитрый прибор для зондажа недр? Или с неба упал спутник? Собственно, волновать нас это не должно. В данном случае наше дело – предоставить данные обследования и предположить диагноз.

Через три часа, когда я уже отдыхал на вилле и читал «Известия» – теперь, с ежедневными рейсами «Аэрофлота» газеты к нам попадают день в день, – у меня зазвонил телефон.

Звонок местный.

Неспешно снял трубку.

Из госпиталя. Как всё предсказуемо.

– Вам, Михаил Владленович, следует срочно прибыть к Петлякову! – сказала секретарша. Да, госпиталь – учреждение военное, но секретарши в штате есть. Из числа вольнонаёмных.

– К Петлякову? – переспросил я для поддержки разговора.

– Да, к Матвею Матвеевичу. Он вас вызывает.

– В самом деле? – я удивился. Матвей Матвеевич, майор медицинской службы, начмед госпиталя, никак не мог меня вызывать. Духов – ну, возможно. Но не меня.

– Немедленно, – подтвердила секретарша.

– Это вряд ли, – ответил я, повесил трубку и перешел к «Комсомолке». Великая сила привычки – за тысячи километров от Родины читать о достижениях молодежной бригады на строительстве свиноводческого комплекса в солнечной Молдавии!

Спустя десять минут телефон зазвонил снова.

Выдержал небольшую паузу, снял трубку.

– السلام عليكم

– Э… Это вы, Михаил Владленович? – после секундного замешательства спросили меня.

– Это я, Матвей Матвеевич. هل يمكنني مساعدتك بشيء؟

– Михаил Владленович, вы сейчас свободны?

– Я сейчас собираюсь продолжить чтение «Зеленой Книги». Знаете, Матвей Матвеевич, ведь я её перевёл на русский язык, я знаю её наизусть, и всё равно в минуты сомнений, в минуты тягостных раздумий открываю «Зеленую Книгу» – и нахожу поддержку. В ней бездна смыслов, в этой великой книге, невозможно понять путь Ливии, не изучив её. Вы согласны со мной, Матвей Матвеевич?

– Э… Да, разумеется. Извините, что отрываю, но не могли бы вы подъехать к нам? Необходимо кое-что обсудить.

– Это важно?

– Это важно.

– Важнее, чем изучение Зелёной Книги? Для вас – может быть. Но не для меня.

– Речь идет о…

– Знаете, – перебил я начмеда, – давайте так: приезжайте ко мне, мы вместе и подумаем, потолкуем. Вы скажете мне, что думаете об интересующем меня месте в «Зеленой Книге», а я попытаюсь помочь вам с вашими трудностями. Договорились?

– Когда я могу подъехать?

– Прямо сейчас.

– Хорошо, я выезжаю.

От госпиталя до виллы – двадцать минут езды, если не гнать. Петляков не только не гнал, он добирался все сорок минут. Пока согласовывал, пока то, пока сё. Может, и машину пришлось заправлять? Легко.

– Из госпиталя пришли, – сказал Ахмет.

– Зови, – ответил я. – И приготовь, пожалуйста, напитки. Гранатовый сок, минералку.

Ахмет и Адиля работают по дому. По вилле, ага. Остальную прислугу мы распустили на время отсутствия остальных обитателей, Ми и Фа, Лисы и Пантеры, бабушек. Что здесь делать остальной прислуге? Мне и супругов Ахмета и Адили многовато. Но пусть. И по статусу положено. Врач без домашней прислуги – это как конь без подков.

Гостя я встретил приветливо, усадил в мягкое кресло, расспросил, как добрался, был ли путь благополучен? Какие вести с родины, все ли домочадцы в добром здравии? Предложил напитки, особо порекомендовал гранатовый сок. Это не из трехлитровой банки пить, это сок живой, только-только из плода получен.

Уговорил, да.

Потом я прочитал ему интересующую часть «Зеленой Книги»:

– Послушайте, Матвей Матвеевич: «Жилище должно обслуживаться теми, кто в нём живёт. В тех случаях, когда участие работников все же необходимо, домашняя работа должна выполняться не прислугой, работающей за плату или бесплатно, а работниками, пользующимися правом продвижения по службе и имеющими те же социальные и материальные гарантии, что и остальные работники сферы общественных услуг»

Вот я и думаю, товарищ майор: Ахмед, что подавал напитки, и Адиль, которая сейчас занята другими делами, занимаются домом. Виллой. Если бы жилищем занимался я, у меня просто не оставалось бы времени на другие дела. Если бы занимался после того, как сделаю другие дела, мне бы не хватило времени, и дом бы пришел в небрежение, что недопустимо. Следовательно, домашние помощники мне необходимы, разве не так?

– Допустим, – осторожно сказал начмед. – Или вы можете переселиться в небольшую квартиру. Или даже в общежитие. Врачи нашего госпиталя так живут, и ничего, не жалуются.

– Врачи госпиталя очень даже жалуются, – возразил я. – Интересуются, нет ли в «Космосе» вакансии.

– А вы? Что вы отвечаете?

– Пока не истек контракт с госпиталем, вопрос не имеет смысла, – уклонился я от ответа. – Возвращаясь же к ситуации: какое продвижение по службе я могу обещать Ахмеду и его жене? Никакого. Социальные и материальные гарантии? Так это именно плата и есть, деньги гарантируют доступ к материальным и социальным благам. Вопрос осложняется тем, что Ахмед и Адиля – не граждане Ливии.

– Нет? А кто же они?

– Наши соотечественники. Жили на берегу великой реки Итиль, работали… где надо, там и работали, а, выйдя на пенсию, захотели сменить обстановку. Их мне порекомендовал уважаемый человек, и вот они – здесь. Прошу, Матвей Матвеевич, подумайте над этой ситуацией, а когда я вернусь из Союза, мы ещё поговорим. А теперь… Впрочем, давайте пройдём к бассейну, там прохладно, и небо синее. Какая прекрасная земля – Ливия!

Начмед меня понял, и мы прошли во внутренний дворик и сели у фонтанчика. Не очень большого, но дающего прохладу, и журчанием своим создающим акустическую завесу. Нет, прослушивающих устройств на вилле быть не должно, но кто знает, что придет этим пчёлам в голову.

– Теперь можете говорить свободно, – сказал я начмеду.

– Они и в самом деле наши? – спросил Петляков. – Ахмет и его жена?

– В самом деле.

– Я по поводу больного. Вы… Вы никому не докладывали о своих подозрениях?

– Какого рода подозрениях? – деланно спросил я.

– Ну… О лучевой болезни?

– Ах, вы об этом… У меня, дорогой товарищ майор, начальства нет. Даже вы, при всём уважении, ни разу мне не начальник. И полковник Давыдов ни разу не начальник, опять же при всём уважении.

– А… А местным властям?

– Вы полагаете, было нужно? Но мы проверили: источником радиоактивного заражения больной К. не является. Конечно, у нас нет той аппаратуры, которая обследовала бы его в полной мере на радионуклиды, но…

– Нет, нет, всё правильно, – думаю, просветленное лицо начмеда было заметно даже из космоса. – Мы, конечно, на всякий случай обследовали – одежду, смывы с кожи, мочу, кал – никаких оснований подозревать радиацию, как причину патологии, нет.

– Вот и славно, – сказал я. – Откуда в пустыне возьмется источник радиации, мощный источник? Ниоткуда.

– Вот именно, – подтвердил начмед.

– Не с неба же свалился на бедного инженера.

– Нет, конечно, – но начмед опять поскучнел.

– Как, кстати, его состояние?

– Мы поставили ему диагноз «Отравление суррогатами алкоголя». Вы тоже думали об этом?

– Это был наиболее вероятный диагноз. Частые болезни встречаются часто.

– Именно, именно, именно. Пьют невесть что… Лучше бы разрешили водку. Мы-то не мусульмане, нам можно. Нет, не здесь, но в пустыне-то кому помеха?

– Так каково же состояние этого инженера? – не отступал я.

– Тяжёлое, – вздохнул начмед. – Настолько тяжёлое, что мы его отправляем в Союз. Транспортный самолет должен – он посмотрел на часы, – да уже сейчас должен взять курс на Москву. А мне пора возвращаться в госпиталь. Заступать на дежурство.

– Работа в госпитале – это благо. Это не в шахматы играть. مَن جَآءَ بِٱلْحَسَنَةِ فَلَهُۥ عَشْرُ أَمْثَالِهَا – напутствовал я его.

И пошёл слушать радио. Не появился ли у «Космоса – 954» брат по несчастью?

Но никто ни о чем ни полслова. Спите спокойно, жители Багдада, Триполи, Москвы, спите спокойно!

Спите… спите… спите…

Глава 5

29 апреля 1980 года, вторник

Земля – воздух – земля

Прощались мы по-арабски. С обнимашками, но всё-таки без поцелуев. Сначала во дворике «Космоса», где тень от финиковых пальм ложилась на белый мрамор, а воздух был густ от аромата сирени и крепкого кофе. Потом – в аэропорту, где уже не пахло ничем, кроме бензина и человеческой суеты.

В аэропорт меня провожали одни старики – Женя, Сеня, Игнат. Все трое в галабеях, с куфиями на головах, в сафьяновых туфлях, вышитых золотыми нитями. Одежда их была просторна и удобна, как сама жизнь в этой стране – неторопливая, словно течение Нила в его низовьях. Они постепенно привыкают к местным обычаям, к этому солнцу, которое своих не жарит, а ласкает, к этому ветру, что несёт с моря не прохладу, а лишь намёк на неё.

А я стоял среди них в своём европейском костюме, в галстуке, который уже казался мне ненужной удавкой, в туфлях, жмущих ноги после месяцев вольных сандалий. В Москву ведь улетаю.

И вот «Ту-154» стремительно бежит по бетонной полосе, взлетает, и я смотрю вниз, на уходящую землю, на белые кубики домов, на рыжие пятна пустыни, на синюю полоску моря. Вздыхаю. Разбаловала меня эта жизнь – размеренная, как шаги верблюда в караване. Хочешь – пирожное, хочешь – мороженое, прямо в бассейне. А можно и в море выйти, вместе с рыбаками. Просто посидеть в лодке, послушать, как плещется вода о борт, посмотреть, как солнце садится за горизонт, окрашивая всё в багрянец, – и уже хорошо.

Есть у меня знакомый рыбак, Коста Сидерос. В Гражданскую его дед бежал из Крыма вместе с врангелевцами, сам он тоже был врангелевцем, добежал до Триполи, и здесь осел. Принял ислам, женился на местной, и теперь его внук ловит рыбу – не ту, что плещется у поверхности, а ту, что прячется в глубине, в тёмных водах Средиземного моря. Ловит, продаёт, чем и кормится. Дело у них семейное, законом дозволенное, и потому на будущее Коста смотрит так же, как и на настоящее: с умеренным оптимизмом. Будет день – будет и рыба. Если на то будет воля Аллаха.

А в Москве… В Москве всё хорошо, но такой рыбы, какую ловит Коста, не ест даже Политбюро. А я – ем. Вернее, уже ел. В прошедшем времени. Надеюсь, и в будущем. Иншалла.

Сосед мой, человек лет пятидесяти, поглядывает на меня искоса, решая – стоит ли заговаривать с попутчиком, не уронит ли он тем самым собственное достоинство.

Я тоже пригляделся. Лицо простое, рязанское, неглупое. Костюм из «Берёзки», или из двухсотой секции, но не прима-люкс, а так, добротный без излишеств. Галстук заграничный, но консервативный, не кричащий. Стрижка – выполненная хорошим, но опять же не слишком смелым мастером. Часы – «Полёт», но в золотом корпусе. Всё вместе говорит о том, что передо мной чиновник выше среднего. Ещё не генерал, но в шаге от четвёртого класса.

Решал он минут десять. Счёл меня достойным собеседником – во-первых, первым классом кто попало не летает, во-вторых, одет я прилично, не в «большевичкино», в-третьих, пострижен коротко, в-четвёртых, читаю New Scientist – прихватил в дорогу.

– Э-э-э… Вы летите в Москву? – спросил попутчик, словно у нас был выбор.

Я опустил журнал на колени.

– Да, в Москву.

– В Ливии по делам были?

– Разумеется. Без дела в Ливию, думаю, мало кто летает.

– Никто, – подтвердил сосед и протянул руку:

– Глебовский, Геннадий Макарович. Центральный Совет профсоюзов.

– ВЦСПС? – уточнил я.

– Да, ВЦСПС.

– Большое дело делаете, – вежливо ответил я, скрепив слова рукопожатием.

– А вы кто, позвольте спросить?

– Чижик. Михаил Чижик. Композитор.

– Композитор… Позвольте, а шахматист Чижик не ваш родственник, случайно?

– Это один и тот же человек, – скромно признался я. – Но шахматист не профессия, в отличие от композитора.

– Ну да, ну да. Профсоюза шахматистов нет, верно. Вы на турнире были?

– Скорее, готовился к турнирам будущим.

– В Ливии?

– Почему нет? Средиземноморский климат весьма тому способствует.

– Климат, это, конечно, – тут он оживился. – Мы, в смысле, профсоюзы, хотим устроить на побережье санаторий-профилакторий, для работников строительства. Чтобы люди могли на день-два отдохнуть. Или даже в отпуск не в Союз поехать, а поправить здоровье прямо в санатории. Солнце, воздух, вода. Опять же фрукты. Вы долго пробыли в Ливии?

– Полгода. Приблизительно.

– О! И как в Ливии с фруктами? Есть?

Я улыбнулся.

– В Ливии всё есть. Великая Река уже кормит и поит. А чего вдруг не хватает – так морем до Италии близко. Италия, Греция, Кипр…

Он задумался, глядя в иллюминатор, где внизу плыли облака. А я снова вспомнил рыбака Косту, его лодку, тёплое море и то чувство, когда ты понимаешь, что счастье – это не то, что будет завтра, а то, что есть сегодня. Прямо сейчас. Пока самолёт ещё не сел.

Лайнер гудел ровно, как мохнатый шмель, летящий на душистый хмель. Шмели, они добрые, если не трогать, учила маменька в детстве.

– А вообще… – Геннадий Макарович Глебовский, профсоюзный вожак с лицом усталого бульдога, вновь стал расспрашивать – Сколько примерно уходит в Ливии за месяц? На жизнь? Небось, есть свои нюансы?

Я взглянул на его пальцы, привычно сжимавшие несуществующую трибуну. Казалось, он готовится к экзамену. Прилетит, и начнут ему задавать вопросы, что и как, а много ли он узнал? Судя по состоянию кожи, по тому, что обгорел, а не загорел, пробыл он в Ливии неделю, не больше. Спросят, а он возьмет, и скажет, что шахматный чемпион Чижик проживает столько-то, это он лично рассказал. Уже плюс.

– Разно, Геннадий Макарович, – ответил я, глядя, как стюардесса, грациозная и безмятежная, как лебедушка на глади пруда, готовит тележку. – Уличный торговец финиками, рыбак, выходящий на шаланде за кефалью в залив Сидра, школьный учитель, строитель мечетей – все живут… в меру отпущенных возможностей и щедрот местного солнца. Не живи бедно, не живи богато – живи достойно, говорят мудрые люди. Хотя что есть достойно?

Я помолчал, размышляя о пыльных улочках Бенгази, где достойно – это проснуться спокойным и уснуть спокойным.

– Но если вам для ваших профсоюзных расчетов, Геннадий Макарович, – добавил я, – то… примерно столько же, сколько и в Союзе. Плюс-минус неведомая величина. Практика… она покажет.

– Она покажет, – вздохнул Геннадий Макарович, и в его вздохе слышалось сомнение, смешанное с готовностью эту практику разоблачить. Вздох человека, привыкшего к твердым цифрам пятилеток и не доверяющего зыбким пескам чужбины.

И тут нас прервала стюардесса. Вид у неё был такой, словно она предлагала не скромную закуску, а амброзию олимпийцев. Улыбка – теплая, профессиональная, глаза – чуть усталые. – Не желаете ли? Бутерброды со шпротами, с беконом, с сыром. И, на выбор: вино, виски или томатный сок. Для начала. Первый класс, всё самое лучшее, – она произнесла это с легкой гордостью, словно лично отвечала за престиж державы в небесах.

– Виски, – решительно, почти командно, сказал товарищ Глебовский, отчеканивая каждую букву. Его взгляд уже предвкушал первую стопку. А я промолчал. Организм, закалённый африканским солнцем и сухим законом, противился даже мыслям об алкоголе. Зачем искушать судьбу?

Но стюардесса, видимо, решила, что молчание – знак согласия с солидным соседом. С тем же изяществом она налила и мне – аккуратную порцию, грамм двадцать пять, не больше. Золотистая жидкость заплясала в маленьком граненом стаканчике, таком знакомом, таком советском.

Я взял его, машинально поднес к носу. Резкий, немного сивушный дух ударил в ноздри. Наш, советский виски, ага, героические усилия чародеев Росглавспирта.

– За взлёт! – провозгласил Геннадий Макарович, и немедленно, одним ловким движением, опрокинул содержимое своего стаканчика в горло. Лицо его на мгновение сморщилось, потом разгладилось – практика взяла свое.

Я же свой стаканчик осторожно поставил на откидную полочку передо мной. Пойдёт стюардесса обратно, вежливо верну. И бутерброд заодно. Шпроты в такую жару сомнительное удовольствие.

– Вы что же, не будете? – удивился Геннадий Макарович, указывая взглядом на мой нетронутый стакан. В его глазах читалось не только удивление, но и легкое неодобрение – как можно отказываться от бесплатной выпивки в первом классе?

– Нет, – покачал я головой. – Отвык я от алкоголя, в Ливии-то. Сухой закон, знаете ли. Да и климат… Боюсь, развезёт. И вообще…

Я не стал договаривать, что «вообще» – это смутное предчувствие тяжести, тоски по дому и абсурдности всей этой ситуации – летим из одной реальности в другую, а в промежутке – бутерброды и виски.

– Тогда позвольте мне, – быстро сказал Геннадий Макарович, – Не пропадать же добру, грех!

И, не дожидаясь согласия, выпил и мою порцию. Так же стремительно, как и первую.

– Для хорошего человека ничего не жалко, – запоздало пробормотал я, глядя на пустой стаканчик.

– И бутерброд? – уточнил Геннадий Макарович, его взгляд уже оценивающе скользнул по моей порции. В его тоне слышалось: раз уж везёт, то везёт.

– И бутерброд, – кивнул я, отодвигая тарелку с аппетитно (или не очень) выложенным хлебцем и рыбкой. Пусть уж лучше сосед порадуется.'

Он взял бутерброд, аккуратно, двумя пальцами, и с деловым видом принялся есть. Дожевав последний кусочек, тщательно промокнул губы бумажной салфеткой, сложил её квадратиком и счёл необходимым объясниться. Двойная порция советского виски делала свое дело – развязывала язык, направляя мысли в прошлое.

– Ненавижу, понимаете, просто не могу выбрасывать хорошую еду, – начал он, глядя куда-то поверх моей головы, в прошлое. – Никакую не могу. Вам, молодым, может, и странно, а мы в детстве… наголодались. Ой, как наголодались. Перед войной, в войну, после войны… —

голос его стал глуше. – Я как-то… карточки потерял. В трамвае. Или украли – кто их разберет? Мать… уж и выпорола же меня ремнем, как сидорову козу. А толку? Они же не нашлись, карточки-то. Не нашлись…

Он замолчал, в салоне слышалось только гудение двигателей.

– Сныть спасла, сныть, да орляк, да крапива. Хорошо, в мае случилось…

Он умолк, ушедший в воспоминания о далёкой, голодной весне, где вкус папоротника смешивался со страхом и ремнём. Вот оно, действие двойной порции отечественного виски.

Постепенно поток воспоминаний иссяк. Напряжение в лице Геннадия Макаровича сменилось внезапной усталостью. Он крякнул, потянулся, и его кресло тихо заскрипело.

– Подремлю, пожалуй, – доверительно сообщил он мне, как соратнику по перелету и потреблению виски. – До приземления далеко.– он опустил спинку кресла до упора, устроился поудобнее, закрыл глаза.

Хорошая идея, подумал я, глядя на него Лег, уснул, смотри кино… Кино под названием «Жизнь», где практика все расставит по местам. Она, практика, критерий истины, но истина редко приносит утешение.

Я откинулся на своем сиденье, глядя в иллюминатор, за которым блестело Средиземное море. Гул двигателей навевал однообразную думу. О Ливии. О Союзе. О бутербродах со шпротами и о том, что значит жить достойно. Где-то там, внизу.

Практика покажет. Она всегда показывает.

Но мне спать не хотелось. Да и чего затеваться, мы почти на полпути к Вене, где промежуточная посадка. Лететь осталось часа полтора. Только увидишь во сне что-нибудь приятное, как посадка, волнующий момент. Рубежный., По статистике, самый рискованный момент в жизни мирного человека.

Но я не волновался. Моторы пели чисто, самолет летел ровно, стюардессы выглядели спокойною. Нет причин для тоски.

И я продолжил чтение. В журнале была большая статья о Сахаре. С завлекательным названием «Великая Таинственная Пустыня». С замечательными иллюстрациями. Жаль, не умеют у нас пока делать такие иллюстрации. Точнее, оборудование не позволяет. Мы бы и рады в «Поиске» давать что-нибудь подобное, но увы… Правда, есть тираж, отпечатанный в Финляндии, тот хорош. И бумага, и краски, всё. Потому что идёт за границу, приносит валюту. И вообще, своих нечего баловать, а то привыкнут, и будут без изящества страдать: и квартирки тесны, и ботинки. А где на всех взять просторные квартиры? Их и тесных-то не хватает. А ботинки можно и разносить, советская промышленность выпустила специальное средство. Аэрозольный баллончик. Побрызгал в ботинок, изнутри, надел на ногу, и час походил. Вуаля! Уже разносился, а если нет – нужно повторить. Столько, сколько нужно!