Текст книги "Защита Чижика (СИ)"

Автор книги: Василий Щепетнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Номер… Номер оказался замечательным. Просторным, светлым, с огромными окнами, залитыми морским солнцем. Лучший в гостинице, сообщил с достоинством Карбышев, мягко ступая по толстому ковру. Да и во всем Сочи, пожалуй, не сыщете лучше! И я ему поверил. Не потому, что он льстил мне – чемпионство мое, конечно, почётно, но «Жемчужину» чемпионами не удивишь, они здесь не редкость. Нет, я поверил потому, что понимал: номер этот дали не столько мне, сколько Ольге. Ольге Андреевне. Карбышев обращался к ней исключительно по имени-отчеству, с почтительным наклоном головы. И в этом обращении сквозило не столько уважение к её персоне, сколько здоровый административный страх. Ольга Андреевна запросто могла наслать на «Жемчужину» проверку. Да не простую, а такую – с пристрастием, с комиссией из недремлющих столичных глаз, после которой директору оставалось бы только сухари сушить. И лучше начать сушить их перед проверкой, а то можно и не успеть. Такой вот незримый каркас власти, на котором держится весь этот блеск суперлюксов и вежливых улыбок.

Но девочкам – Лисе и Пантере – всё понравилось. Они мило поблагодарили Карбышева за проявленную заботу, сказали что-то любезное про уют и вид. Директор, сияя, удалился, и вот мы остались одни. Тишина. Только едва слышный гул города где-то внизу, и шум прибоя, доносящийся с пляжа. Вид из окна и впрямь прекрасен: бескрайнее море, сливающееся на горизонте с небом, белые паруса яхт, как чайки на воде, и зеленая кайма набережной. На столе – огромный букет цветов, пахнущих чуть пряно, чуть горьковато. Гвоздики, красные и белые. Три к одному, по Менделю. В холодильнике – «боржоми» в достатке, сверкающие зеленые бутылки. И, о чудо! – даже виски. И даже не советский «Столичный», а настоящий, ирландский, правда, купажированный. Карбышев, между прочим, с гордостью упомянул, что «Жемчужина» заслуженно из года в год завоевывает переходящее знамя «За высокие показатели в социалистическом соревновании предприятий курортно-гостиничного хозяйства». Видимо, виски и цветы входили в понятие этих самых высоких показателей. Или были их следствием.

Виски я вынул из холодильника, и поставил на стол. Для возможных гостей. Пусть греется.

Только мы собрались осмотреть ванную комнату (горячая вода! холодная тоже! – это ли не верх блаженства?), как раздался стук в дверь. Тук-тук-тук. Вежливо, но настойчиво. Как стучит судьба, знающая, что ей откроют.

– Войдите, – сказала Надежда, но прежде посмотрела на меня. Взгляд её был спокоен, но вопрошающ. Я кивнул. Мол, все в порядке, мой пистолет быстр, и не только кивнул, а и мысленно рука потянулась к кобуре, где лежал плоский стальной друг, верный спутник в любой поездке. Нет, я был абсолютно уверен в полной нашей безопасности здесь, в этом оплоте советского гостеприимства. Но привычка, въевшаяся глубже, чем знание таблицы умножения, твердила: лучше тренировка без стрельбы, чем стрельба без тренировки. Бдительность – мать спокойствия, как говаривал один мой знакомый из «девятки».

Вошел официант, лет сорока, в безупречно белой куртке, с подносом в руках. За ним – горничная, скромная, опустившая глаза. С букетом цветов сей раз белые розы, нежные и дорогие), а на подносе бутылка шампанского, торжественно укутанная в белоснежную салфетку и помещенная в серебристое ведерко со льдом, и… две коробки конфет. Одна – «Птичье молоко», шоколадно-белоснежное чудо. Другая – «Чернослив в шоколаде», скромная, но надежная классика.

– От ваших поклонников, – почтительно произнес официант, но смотрел при этом не на меня, чемпиона, а на Ольгу. На Ольгу Андреевну. Горничная поставила розы в вазу. Дело сделано. Официант поклонился, легкий, почти незаметный кивок головы, и так же быстро и бесшумно удалился. Горничная последовала за ним, успев, однако, ловко принять и спрятать три рубля, которые я машинально протянул ей вслед. Профессионалы.

И вот мы снова одни. На столе – конфеты, шампанское, цветы. Благоухание роз смешивается с терпким ароматом гвоздик. Солнце золотит этикетку шампанского. Всё дышит роскошью, вниманием, праздником. Мы люди обыкновенные. И нам, конечно же, хочется. Хочется открыть коробку с «Птичьим молоком», хочется хрустнуть изысканной сладостью. Хочется откупорить шампанское, услышать его веселый, жизнеутверждающий хлопок, наполнить бокалы игристыми пузырьками. Хочется любоваться цветами. Да много чего хочется.

Но… опасаемся. Мысли ползут в голову, как муравьи на сахар. Вдруг конфеты отравлены? Ведь могли подослать… Кто? Да кто угодно! Враги не дремлют. Шампанское? В игристую влагу легко добавить чего-нибудь нехорошего, безвкусного и смертельного. Цветы? Понюхал нежный лепесток розы – и к утру скончался в страшных муках. Как в тех самых дешевых шпионских романах, что тайком читают в курилках и на задних партах. Чушь? Конечно, чушь! Патологическая мнительность уставшего от напряжения человека. Но… но именно в таких романах всегда есть доля правды, преувеличенной, искаженной, но правды. И эта доля, как червяк, точит уверенность. Веселье гаснет. Роскошь номера вдруг кажется подозрительной. Безопасность – иллюзией. Мы сидим среди подарков, как на островке, окруженном невидимыми, но вполне реальными опасностями. И шампанское в ведерке перестает искриться. Оно просто охлаждается. Ждёт. А букет роз цветёт и пахнет. Как в театре абсурда. Или в жизни, которая порой так на этот театр похожа. Особенно здесь, на этом теплом, благоуханном, но таком непростом юге.

Пока я пребывал в сладковато-тревожном плену размышлений о коварстве мира, Ольга проявила ту практическую сметку и решительность, что всегда меня и восхищала, и слегка пугала. Она деловито осмотрела обе коробки, повертела их в руках, словно оценивая вес и качество печати, потом, к моему легкому ужасу, принюхалась к швам целлофана. Судя по отсутствию гримасы отвращения или подозрительного мимического движения, запах был в норме – запах сахара, ванили и типографской краски. И затем, без тени сомнения, решительным жестом сорвала целлофановую упаковку с «Птичьего молока» и открыла коробку. Конфеты лежали в строгом порядке, безмятежные и аппетитные.

А Надежда тем временем, словно соревнуясь в бесстрашии, взяла в руки бутылку «Абрау Дюрсо». Не тусклый советский ширпотреб, а настоящее, с характером. И с настоящей пробкой – не пластмассовой заглушкой, а корковой, утопленной глубоко в горлышко. Она с сомнением посмотрела на меня – открывать шампанское традиционно положено мужчинам. Но эмансипация, но сто тысяч подруг на тракторах, но героини авиации требовали: давай! И она ловко, сильными пальцами, провернула пробку. Звук был приятный, жизнеутверждающий, как хлопок паруса на ветру. И вот уже три бокала, тяжелые, хрустальные, наполнились игристой, золотистой влагой, пузырьки которой спешили вверх, словно радуясь освобождению.

– За победу! – провозгласила Ольга, поднимая свой бокал. Глаза её сверкнули тем самым огоньком, который я знал и любил – смесь азарта, вызова и легкой бравады. Она всегда была первой. Всегда.

– За нашу победу! – подхватила Надежда, с ударением на «нашей». её тост прозвучал чуть мягче, но с не меньшей твердостью. В нём была вера. В нас. В него. В этот вечер.

Ничего не оставалось, как поддержать их. Нельзя же вечно жить премудрым пискарем, как у Салтыкова-Щедрина, дрожать за свою шкуру, прятаться в нору и бояться собственной тени. Тем более, что разум, наконец, взял верх над навязчивыми шпионскими фантазиями. Я знал наверняка. Персонал «Жемчужины» не просто предупредили – его просеяли сквозь мелкое сито, проверили под микроскопом, и внедрили надежных людей. Вот тот самый официант, что принес шампанское и конфеты, смотревший на Ольгу с немым вопросом в глазах. Он – наш. Сотрудник Девятого управления. Я его знаю в лицо, он меня. Но вида не подаём. Здесь, в этой глянцевой роскоши, мы – просто отдыхающие гости, а он – вежливый официант. Таковы правила этой странной, вечной игры. Играть в нее надо умеючи.

– Чижик, тебе же сегодня за доску! – вдруг воскликнула Ольга, уже после того, как я отхлебнул из бокала. Ага, вот как. Сначала налили, потом дождались, пока я сделаю глоток, а уж затем озаботились моей предстоящей игрой. Женская логика. Неисповедимая и непререкаемая. В её тоне сквозила не столько тревога, сколько легкая ирония. Мол, не увлекайся.

– Наденька, а приготовь-ка нам чайку! – сказал я, отставляя бокал и нарочито подражая голосу и манерам великого Штрауха. Слегка картавя, задушевно и с той театральной величавостью, которую он умел вкладывать даже в бытовые фразы. Получилось, думаю, узнаваемо. Девочки улыбнулись.

До открытия турнира времени достаточно. В бокале шампанского спирта – чуть. Капля. Практически гомеопатическая доза. И потом – это же Чигоринский мемориал! Сам Михаил Иванович Чигорин, говорят, себе позволял перед игрой. Не чарку водки, конечно, но рюмочку коньяку или стаканчик вина – запросто. Может, именно поэтому он и не стал чемпионом мира? А может, и не поэтому вовсе. Жизнь – штука сложнее шахматной партии, и причины неудач в ней редко лежат на поверхности, как ферзь на открытой вертикали.

Девочки приехали не с пустыми руками, не полагаясь на анонимных поклонников. Как заправские снабженцы, они выгрузили из объемистой сумки кое-что существенное. Прежде всего – стальную кружку-термос «Стэнли», неубиваемую, привезённую из Лас-Вегаса когда? Давненько. Потом – маленькую, но увесистую баночку осетровой икры, черной, зернистой. Рядом – булочку. Не абы какую, а свежую, румяную, испеченную утром в маленькой, но гордой пекарне санатория «Сочи». Два яйца, сваренные вкрутую, – белые, гладкие, надежные, как два стражника, Шалтай и Болтай. И пачечку зеленого чая. Не россыпью, не в жестяной банке, а в заварочных пакетиках. Знаменитый «Советский Краснодар», цена – восемьдесят шесть копеек за двадцать пять пакетиков, пятьдесят граммов нетто. И то, говорят, не укупишь. Он от всех болезней помогает, всё ЦеКа на нём держится. Вот этакий легендарный чай Надежда и приготовила. Но только мне. Тебе играть, тебе и пить, заявила она. Девочки же с легкомысленной беззаботностью продолжили потягивать «Абрау Дюрсо», словно предстоящее открытие турнира было делом десятым. Для них – да.

Пью. Как и положено в таких случаях – мелкими, осторожными глотками. Чай горячий, в меру крепкий, в меру терпкий. Свой. Надёжный. Не подаренный анонимными врагами или подобострастными администраторами.

Пью и читаю газеты. Они лежали тут же, на журнальном столике, аккуратной стопкой – сегодняшние. Доставляют первым московским рейсом. В газетах наша сила! «Правда», «Известия», «Комсомолка», «Советский спорт» – всего восемь наименований. Одно из моих многочисленных условий организаторам турнира. Пусть привыкают, что чемпион должен быть в курсе всего. Или хотя бы создавать такое впечатление. Чтение газет – ритуал, такой же обязательный, как утренняя зарядка.

Начинаю всегда с последней страницы. Так уж повелось. И во всех газетах – на последних, самых читаемых страницах – пишут о Мемориале Чигорина. Конечно, не само собой так получилось. Не снизошло на журналистов внезапное вдохновение. Партия скомандовала: «Подробно освещать турнир!», и пресса, как хорошо обученный взвод, дружно ответила: «Есть подробно освещать турнир!». В каждой приличной газете, разумеется, есть свой постоянный шахматный обозреватель. А где вдруг такого постоянного обозревателя нет – пригласят временного. Знающего человека. А там, глядишь, из временного, если повезет и если будет угодно начальству, станет постоянным. Шахматисты, если это не самые популярные гроссмейстеры, чьи лица мелькают на экранах и в журналах, в деньгах не купаются, отнюдь. Заработки скромные. А вести в газете шахматный раздел – какое-никакое, но подспорье. Постоянная копейка. Вспомнить хоть самого Чигорина: в «Новом времени» он зарабатывал публикациями недурно. Говорят, как директор гимназии. Ну, так то Чигорин… И ну, так то «Новое время»… Другие времена, другие газеты.

В «Комсомолке» нашел: «Опытный и матёрый Михаил Чижик будет экзаменовать новое поколение шахматных талантов». Матёрый Чижик. Вот так. Дожил. Был юным талантом, а стал матерым экзаменатором. Время – лучший, и самый беспощадный, тренер. Оно поставит мат каждому. Но хотелось бы попозже.

Пробегаю глазами состав турнира. Умеренно-представительный. Шестнадцать участников. Тринадцать гроссмейстеров, три международных мастера – крепкие середняки, но с амбициями. Восемь наших, советских. Восемь иностранцев. Из иноземцев пятеро – братья по лагерю социализма (югослав – брат двоюродной, но все же не капиталист), и трое представляют «капитал». Трое – моложе меня. Голландец – спокойный, методичный. Исландец – нордический, опасный. Бакинец – горячий, талантливый. Ещё трое – ровесники. А вот девятеро – старше. Седые, или лысые, или с животами. Но «матёрый», конечно, я. Потому что чемпион. Потому что имя. Потому что на мне фокус. Ладно, правильно написали в «Комсомолке». Кто чемпион, тот и матёрый! На то он и чемпион, чтобы быть мишенью для всех.

Тихонько, но настойчиво зазвонил телефон. Не тот кремлевский, что в санатории, а обычный, сочинский. Трубку подняла Надежда. Послушала секунду, просто сказала: «Хорошо», вернула трубку на место и повернулась ко мне. В её глазах – смесь привычной заботы и легкого волнения перед началом действия.

– Пора, Чижик, – сказала она просто. – Тебя ждут. Открытие турнира через пятнадцать минут. Торжественное открытие!

Последние слова она произнесла с легкой, едва уловимой иронией. Это «торжественное» висело в воздухе, как декорация. Но декорация обязательная. Как зеленое сукно столов, как фигуры Стаунтона, как микрофоны и фотографы. Игра начиналась. Не та, что на шахматной доске – та была позже. А та, что всегда: игра в значительность, в важность момента, в торжественность бытия. И моя роль в ней была предписана: Матёрый Чижик. Опытный. Экзаменатор. Я вздохнул, допил последний глоток уже остывшего зеленого чая, «Советского Краснодара», ощутив его травянистую горечь на языке. Пора выходить на сцену.

Глава 14

26 мая 1980 года, понедельник

Необыкновенный концерт

Если для обыкновенного человека понедельник – начало трудовой страды, окрашенное для одних радостной надеждой, а для других – привычной горечью, то для нас, участников шахматного турнира, это день отдыха. Правда, не для всех: есть те, кому придётся доигрывать отложенные партии. Но я не из таковских. В первых двух турах всё решилось в основное время. Оба мои противника сдались в основное время, хотя и по-разному. Один – стремительно, на двадцать первом ходу, словно споткнулся о собственную тень. Второй же, напротив, бился до последнего, аж до тридцать седьмого хода, и получил мат. Упорный человек. Таких уважаешь. Не за результат, разумеется, а за эту упрямую волю к сопротивлению, когда всё уже предрешено.

И тут же, словно салют такому упорству, Яков Дамский – голос турнира в эфире «Маяка» – выдвинул занятную идею: учредить «Клуб заматованных». Только для гроссмейстеров, подчеркнул он. Любители, разрядники – те получают мат сплошь и рядом, это их обыденность. Но мастера, а уж тем паче гроссмейстеры – существа иного порядка. Они редко позволяют довести себя до позорного финала. Оценив положение как безнадежное, сдаются. И мучиться не хотят, и время берегут – своё, соперника, зрителей, которым, впрочем, подчас именно мат и хочется увидеть. Но если уж гроссмейстер решил стоять насмерть… Что ж, остается только восхищаться его стоицизмом и стараться поскорее завершить начатое. Чтобы не пришлось тратить драгоценный день на доигрывание.

А свободный день в Сочи, в самом конце мая, когда весна уже переходит в лето, но ещё не утратила своей свежести, – вещь поистине бесценная. Особенно для тех, кто приехал сюда из Валдайской возвышенности, васюганских болот, азиатских пустынь. О Крайнем Севере и говорить не приходится – для тамошних жителей это, должно быть, подобно перенесению в райские кущи. Но при жизни, что важно.

С утра мы отправились к морю. Пляж уже жил своей размеренной курортной жизнью. Бабушки, нет, не просто бабушки – почтенные дамы солидного возраста и положения – степенно принимали процедуры: кто солнечные ванны, кто просто неспешно прохаживался у кромки воды, вслушиваясь в шёпот волн. Что может быть лучше для души и тела, чем упражнения из комплекса школы Антонио Иллюстрисимо, выполненные на берегу этого ласкового моря? Воздух, напоенный йодом и бромом, чистый, живительный, вымытый ночным бризом. Свежесть его опьяняет. Мы красуемся в старых костюмах – тех самых, что привезли ещё с Филиппин, из Багио. Выглядят они, должно быть, весьма экзотично на фоне местных купальных мод. Для мелких Лиса с Пантерой шили сами, постарались.

Зрителей нашей утренней гимнастики немного – человек восемь. Отдыхающие. А всего нас, отдыхающих в санатории «Сочи», наберется с полсотни. Не числом, а качеством – гласит лозунг, висящий над входом в клубную библиотеку. О чем это? Понимай, как знаешь. И каждый понимает по-своему, в меру своего служебного положения и жизненного опыта.

Вода – семнадцать градусов. Холодновато. Но находятся смельчаки, которые уже купаются, плавают короткими, энергичными заплывами. Мы – нет. Мы избалованы теплом Средиземного моря. Ничего, говорят старожилы – те, что приезжают сюда из года в год, знают друг друга как соседи по даче, – через пару недель прогреется до двадцати. Ждать осталось недолго. И мы ждём, присматриваемся друг к другу. К нам, новичкам, присматриваются с особым любопытством: кто вы такие, откуда взялись? Ольга Андреевна Стельбова – это понятно. Это бесспорно. Её имя, её статус – всё здесь соответствует. Она своя. А остальные?

Что ж, и мы присматриваемся. Люди в целом приятные. Очень приятные. Не ниже заместителя министра. И члены их семей… А вот здесь уже пестрота. Малолетние дети и внуки, носившиеся по пляжу с визгом, вызывающим у одних умиление, а у других – легкое раздражение. Есть постарше – студенты, старающиеся выглядеть независимыми, но всё же неотрывно следующие за родительской группой. Есть и совсем взрослые – управленцы среднего звена, с корректными улыбками и осторожными речами. Доярок? Слесарей? Почтальонов или дворников? Увы, таковых не наблюдается. Странно, да. Плохо кое-где у нас порой работают с молодежью, не прививают любви к рабочим профессиям. Зато пенсионеры есть. Седые, степенные, с орденами на пиджаках, небрежно наброшенных на плечи. Золотой фонд страны. Они здесь – как живые монументы, излучающие спокойствие и уверенность в завтрашнем дне: все там будем, ага.

Иной раз положение человека в обществе можно определить не по качеству речи, не по костюму, а по тому, каким транспортом он здесь перемещается. За двумя отдыхающими – самыми, что ни на есть, вершинами местного Олимпа – закреплены персональные «Волги». Старые, добротные, ещё с теми самыми оленями на капоте, символами ушедшей, но все ещё ощутимой эпохи. Одна – у министра с супругой, вторая – у первого секретаря обкома. Остальных же возит в город единственный «Рафик». Отвозит после завтрака, забирает к ужину. Служба исправная. Хотя, судя по первым дням, надобности ездить в город у большинства не возникает. Зачем? Здесь есть всё: солнце, море, тишина, столовая с обильными завтраками, обедами и ужинами, клуб с библиотекой и бильярдом. И люди своего круга. Зачем куда-то вырываться из этого уютного, предсказуемого мирка? Потому одного скромного «Рафика» вполне хватает. Он стоит у крыльца, пустой и терпеливый, как верный гнедой, ожидающий редкого выезда своего хозяина. А мы гуляем по набережной, вдыхаем целебный воздух, слушаем крики чаек и наблюдаем эту тихую, размеренную жизнь особого мира, где мат гроссмейстеру – событие куда более интересное, чем любые новости из большого мира за стенами санатория. Понедельник… День отдыха. И как же он длинен и прекрасен, когда не нужно думать о шахматной партии, а можно просто быть, растворяясь в этом южном мареве, под шум вечного моря.

Что любопытно в этой колонии отдыхающих: никто, решительно никто, не подходит к «Волгам», стоящим в тени платанов, и не осмеливается попросить: «А нельзя ли прихватить, подвезти до Сочи?». Первый секретарь обкома едет барином – он, да его шофер, двое в просторном салоне машины, чье мурлыкание изредка нарушает утреннюю тишину санатория. Для остальных существует «Рафик». Словно установленный природой порядок вещей, не требующий ни объяснений, ни возражений. Овцы – в стадо, тигры – поодиночке.

А что будет, спросил я как-то у одного из управленцев, человека с корректной улыбкой и осторожным взглядом, если на «Рафик» опоздают? В ресторане засидятся, в гостях, на киносеансе? Он посмотрел на меня с легким недоумением, будто я спросил, что будет, если солнце взойдет на западе. Ничего страшного, позвонят. За ним пришлют разъездную машину. Из гаража. Но, добавил он, такое случается редко, почти никогда. Люди здесь пунктуальны, как часы на Спасской башне. Сама атмосфера предписанного отдыха диктует неукоснительное соблюдение распорядка, даже в мелочах. Опоздать – значит выбиться из ритма этого слаженного, тихо жужжащего механизма.

И вот, когда после завтрака подъезжает «Чайка» – машина ещё более внушительная, чем «Волга», и мы с детьми усаживаемся в её чрево, я ловлю на себе взгляды. Они не злые, не завистливые даже – скорее недоуменные. Люди, стоящие у крыльца в ожидании «Рафика», смотрят молча. Их лица выражают немой вопрос: «Кто же это такие? Почему им – 'Чайка»?«. Но роптать, высказывать недовольство – об этом и мысли нет. Здесь действует негласный закон: если 'Чайка» – значит, так положено. Значит, есть на то причины, известные тем, кому знать положено. Простым смертным же остается лишь созерцать и принимать как данность, как смену времен года или приливы и отливы. В их глазах читается смиренное. Видно, так надо.

На самом же деле, вся эта забота – лишь отеческое попечение Андрея Николаевича. Не обо мне, разумеется, он печется. Но, как это часто бывает, забота о ближних неизбежно распространяется и на их окружение, как тень от большого дерева. Поначалу Андрей Николаевич, человек обстоятельный и привыкший к порядку, хотел разместить нас в совсем уж особенном месте – высоко в горах, в уединенной госдаче, где, кроме нас да обслуги, не было бы ни души. Там воздух! – убеждал он. – И тишина! Совсем дикие места! Чужих быть не может!

Но мы воспротивились. Чай, не узники замка Иф, отрезанные от мира серпантином горной дороги с тремя пропускными пунктами! Нам нужна компания, всем, а уж мелким – особенно. Им нужны детские крики на пляже, игры, пусть даже мимолетное общение со сверстниками из этого странного «золотого фонда». Да и добираться оттуда до города – целая итальянская экскурсия, час с лишним по извилистой дороге, где на каждом повороте кажется, что вот-вот сорвешься в пропасть. Нет, нам и поближе, и попроще.

Вот так мы и столковались на санатории «Сочи». Столковались – и вот теперь столуемся. Завтраки, обеды и ужины, а для детей ещё и обязательные полдники, проходят в просторной, светлой столовой, где пахнет борщом, цветами, что стоят в вазочках на столах, и крепкими духами. Но существует и альтернатива: можно заказать еду в домик. Ну, как домик… Скорее, дом с мезонином, просторный, метра на двести. Принесут, сервируют на веранде с видом на море, а потом так же бесшумно унесут пустую посуду. Всё очень культурно, очень приветливо, с той чуть натянутой любезностью, которая отличает обслуживание особого контингента. Но, как ни странно, принято ходить в общую столовую. Там можно на других посмотреть, себя показать, обменяться новостями вполголоса. Да и курортологи уверяют, что совместный, публичный прием пищи благотворно влияет на пищеварение: у лиц с пониженным аппетитом он повышается (глядя на соседние тарелки), а с повышенным – понижается (под взглядами тех же соседей). Лекарство социальное, бесплатное и эффективное.

После завтрака мы с мелкими и отправились в город на той самой «Чайке» – познакомиться с достопримечательностями. Не всеми сразу, не-не-не! Это же утомительно. Решили ограничиться малым. Подъехали к Зимнему театру – монументальному, с колоннами. Осмотрели его снаружи, внутрь не попали, всё заперто, выходной день. Да и что смотреть внутри? Пустое здание, скорлупа без ореха. Своей труппы нет. Сейчас гастролирует новая звезда эстрады, Анна Ванна с ансамблем «Очаг», но опять же – понедельник. Выходной. Ну, и ладно. Не велика потеря. Отправились в парк «Ривьера». Там хорошо. Много-много цветов – розы, петунии, что-то алое и пышное, названия чего я не знаю. Воздух густой от ароматов. И шахматный павильон, где блицоры рубятся по рублику за партию. Азартно, с криками, стуком часов. По законам литературного жанра я должен был подсесть к ним, неузнанный, и выиграть рублей десять, вызвав изумление и восторг местных любителей. Но, во-первых, не хотелось. Совсем. Мысль о необходимости играть в свой выходной вызывала легкую тошноту. А во-вторых, – и это главное – шахматисты-то меня точно узнают. И вместо дешёвого триумфа получится неловкий спектакль узнавания, ненужных расшаркиваний. Нет уж. Мы просто погуляли по аллеям, посидели в тишине читальни парковой библиотеки, полистали журналы «Огонек» и «Смена» («Поиска» не было, заиграли), а затем наша верная «Чайка» отвезла нас обратно. Пора обедать.

После обеда в санатории наступает священный час отдыха. Или даже два часа. Царство тишины, нарушаемое лишь шепотом моря да пением птичек. Всё затихает, всё замирает. Сиесту придумали мудрые народы, сон – бальзам для курортной души. Днем выспаться, вечером колобродить.

Но я не обедал. Вернее, почти не обедал. У меня свой, выработанный годами режим. В четыре часа во мне просыпается игрок. Шахматы не терпят сытого брюха. Тяжесть в желудке отвлекает кровь от мозга, туманит мысль, делает её неповоротливой. Да, сегодня выходной, партии нет. Но биологические часы настроены на бой. Ломать годами выработанную привычку ради миски ароматного супа-харчо или сочного венского шницеля с картофельным пюре я не стал, обошёлся тарелочкой капустно-морковного салата, хрустящего, полезного и почти безвкусного, как сама добродетель. Запил минералкой. И почувствовал себя легким, почти прозрачным, готовым к умственному труду, которого, впрочем, не предвиделось.

Чтобы заполнить послеобеденную пустоту, решил почитать. В небольшой, но пристойной библиотеке санатория (не количеством, а качеством!), пахнущей старыми переплетами и, почему-то, канифолью, нашёл книгу с интригующим названием: «Михаил Иванович Чигорин, его друзья, соперники и враги». Автор – Василий Николаевич Панов, международный мастер. Знакомы мы не были, да и не могли быть – он умер ещё в семьдесят третьем, но его «Курс дебютов» я знал почти наизусть. Толстенный том, подаренный мне маменькой в далеком пятом классе, был моей шахматной азбукой, зачитанной до дыр. Родной Речью – «Моя система».

Чтение увлекло. Девятнадцатый век… Царствование Александра Третьего, Миротворца… Молодой полицейский чиновник, Михаил Чигорин, вдруг ощущает в себе неодолимую шахматную силу. Забросив рутинную службу (о, дерзость!), он вступает в борьбу за шахматный трон, бросая вызов сначала российским, а потом и мировым знаменитостям… Страницы пожелтели, шрифт был мелковат, но сюжет – захватывающий. Я устроился поудобнее в плетеном кресле на балконе нашего домика. Солнце грело умеренно, море лениво переливалось синевой за деревьями, воздух густ и сладок. Строки начали плыть перед глазами. Девятнадцатый век смешался с двадцатым, образ Чигорина – с моими собственным. И я сдался. Сознание пошатнулось, как пешка под ударом ферзя, и я погрузился в сон, забыв о режиме дня. Ведь, в конце концов, режим существует для человека, а не человек для режима.

Привиделось мне, будто я и есть Михаил Иванович Чигорин. Не шахматист, а молодой, честолюбивый полицейский чиновник в мундире, жмущем под мышками. Мне поручено расследовать мрачное дело в гостинице «Бель-Вью» на Невском проспекте. Где некий господин, офицер гвардейского полка, застрелил свою любовницу, а потом пустил пулю и в себя. Женщина – жена самого Суворина, владельца «Нового времени», влиятельнейшей газеты Империи! Скандал! Все спешат списать случившееся на банальную любовную драму: ревность, страсть, роковая развязка.

Любовная трагедия, господин Чигорин! – говорит мне начальник, похлопывая по плечу. – Закрывайте дело.

Но мой цепкий шахматный ум отказывается верить в простоту. Я роюсь в бумагах, допрашиваю прислугу, изучаю детали. И вот оно! Я выясняю, что подоплека случившегося – не любовная, а политическая! Глубже, страшнее! Обнаруживаю нити заговора, ведущие в самые высокие кабинеты! Готовится ни много ни мало – цареубийство! Я чувствую холодный пот на спине, сердце бьется как галка в дымоходе. Нужно предупредить… Нужно действовать…

И здесь я проснулся. Солнце уже проделало полпути от зенита до заката. Я вздрогнул, озираясь. Где Невский? Где «Бель-Вью»? Где кровавый заговор? Передо мной была лишь мирный двор санатория «Сочи», пение птиц в кронах платанов и неизменное расписание дня. Цареубийство подождёт. Сейчас – прогулка перед ужином. Таков порядок. Так положено.

На песчаной отмели, где заканчивался аккуратный ряд шезлонгов и начиналось царство мелких камешков и детских криков, разворачивалась любопытная сцена. Ми и Фа, с видом заправских наставников демонстрировали окружающим упражнения школы Антонио Иллюстрисимо. Учениками была поросль разного калибра – и четырехлетки, и пятилетки, и даже восьмилетние великаны, уже терявшие детскую пухлость щек. Но странное дело – верховодили самые младшие. Ми, с серьезным личиком, выводила ручками замысловатые фигуры в воздухе, а Фа бегала между ученикам, крича и поправляя неумех. Старшие же, хоть и превосходили их ростом и силой, послушно копировали движения, словно зачарованные не столько экзотической гимнастикой, сколько непререкаемым авторитетом командиров. Бабушки, настоящие или исполнявшие их роль почтенные дамы, восседали на складных стульчиках чуть поодаль, присматривая за этой идиллией с видом благостной усталости, попивая минералку из граненых стаканов. Их взгляды, скользящие между детьми и морем, говорили о полном доверии к установленному здесь, на этом пятачке песка, порядку. Главное, чтобы в воду без спросу не лезли.

А мы, пользуясь свободой от родительских обязанностей, решили сходить в лес. Недалеко, конечно. Границы дозволенного в таких местах всегда очерчены невидимыми линиями, за которые заступать не принято. Лес начинался сразу за клубом – густой, зеленый, дышащий влажным теплом и запахом прелой листвы, перемешанным с терпким ароматом хвои. Тропинка, вытоптанная многочисленными курортными ногами, вилась между могучими стволами. Лиса, знаток природы, показывала: