Текст книги "Защита Чижика (СИ)"

Автор книги: Василий Щепетнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Чтобы напечатали стихи, или рассказ, или даже повесть. Новичку без блата не пробиться!

– Если в редакцию принесут повесть хотя бы вот настолько выше среднего уровня – я развел большой и указательный пальцы на пару сантиметров, – её непременно опубликуют. Вне очереди. И попросят автора присылать ещё.

– Так уж опубликуют? – доктор не скрывал скепсиса.

– Я назвал условие: она должна быть лучше среднего уровня. На столько – я опять показал на пальцах.

– А кто решает – лучше, хуже? Редакция? Разве она не может ошибиться?

– Может, – пришлось признать мне. – Но журналов у нас много. Не приняли в одном – ладно, но если отвергли десять – автору стоит задуматься.

– А как же Агата Кристи? Ее романы отвергли сорок издательств, а когда, наконец, попался толковый – она стала королевой детектива!

Я вздохнул. Обычное дело. Отвергнутые авторы раз за разом взывают к духу почтенной бабушки английского детектива.

– Положим, не сорок издательств, а пять. Шестое, журнал The Times Weekly Edition опубликовало The Mysterious Affair at Styles в одна тысяча девятьсот двадцатом году, а затем роман вышел отдельной книгой.

– Ну, пять, не в том же дело!

– В том тоже. Но главное в другом. Роман был написан в шестнадцатом году. Шла Первая Мировая война, и внимание читающей публики было занято совсем другим. Потому рукопись не принимали. Какие детективы, когда вокруг ужасы, нервы щекотать не нужно, они и без того на пределе. Когда же война кончилась, и люди стали возвращаться к мирной спокойной жизни, вернулся и спрос на детективы. Тут роман и пригодился. Нужно понимать ещё, что средний уровень подобного рода литературы в Великобритании очень высок – Коллинз, Конан-Дойль, Честертон, Стивенсон подняли планку на уровень, многим недоступный. Не забывайте, что первый роман Агаты Кристи был доработан – по требованию издателя. И, наконец, оглушительного успеха он не имел – было продано две тысячи экземпляров книги. Для сравнения, дорогой коллега: «Собаку Баскервилей» за первый год выхода в свет купили сто тысяч британцев и примерно столько же американцев. Литература в странах капитала – это бизнес, а хорошие детективы – высокодоходный бизнес, которому везде у них дорога.

– Но Агата Кристи знаменита, – возразил по инерции доктор.

– Агата Кристи учла урок, стала работать больше и тщательнее, с каждым годом её романы становились лучше и лучше. Знаменитые «Десять негритят» написаны в тридцать девятом году, через двадцать три года после первого романа. Двадцать три года упорного труда – это, знаете ли, дорогого стоит.

– Десять негритят? Это… Это о чем? – спросил старпом. Он, замполит, и доктор поддерживали разговор, иногда веское слово вставлял капитан, остальные помалкивали. Видно, так принято на «Адмирале».

– Вы не читали?

– Не пришлось.

– Ах, да, на русском «Негритята» публиковались в каком-то журнале, лет пятнадцать назад.

– Где ж его найти, какой-то журнал пятнадцатилетней давности?

– Вам, товарищи моряки, журнал искать не нужно. Сойдёте на берег, и в книжной лавке купите за недорого.

– На русском?

– На английском, немецком, французском. На арабском тоже.

Так мы неспешно беседовали на всякие важные темы, пока не пришло время прощаться. У товарищей моряков служба, а я, что я… Я тоже здесь живу…

Провожал меня коллега. Доктор. До самого до автомобиля.

– Это ваша машина? – спросил он.

– Да, повседневная.

– Повседневная

– Да. Семейная – «Мерседес», для пустыни «Уазик», а для повседневных дел – «Mirafiori». И скромно, и удобно. В «Космосе» все доктора на «Mirafiori», мы так решили.

– Что? У всех – автомобили?

– Нет, не в частном пользовании. Эти машины – собственность «Космоса». Очень удобно, беспошлинный ввоз. Но за каждым врачом закреплён свой автомобиль, да.

– У каждого у каждого?

– Нас немного, и машин немного.

– А скажите… Это правда, что в опере вы зашифровали прогноз? – спросил доктор. – Что в двадцать шестом году следующего века будет атомная война?

– Каждый слышит то, что готов услышать, – ответил я.

И мы расстались.

Вечерело. В Триполи сумерки короткие – солнышко скрылось, муравейник жизни закрылся: лавки с коврами свернулись, как ежи, уличные торговцы растворились в переулках-норах. Юг. Солнце садится резко, без полутонов Сосновки. Но ехать недалеко, всё недалеко, когда есть автомобиль. Здесь и днём-то движение не оживлённое, а после заката и вовсе раздолье. Лишь изредка проскочит «Лендровер» с затемнёнными фарами, как призрак колониальных времён.

На полпути, у поворота на виллу, меня остановил патруль. Трое в камуфляже, лица закрыты платками, будто бандиты из вестерна. Старший постучал стволом автомата по стеклу – негромко, но выразительно, как метроном отсчитывающий последние секунды.

– Документы, – сказал он на ломаном английском, его нагрудный знак гласил: «Служба революционной безопасности».

Я протянул пропуск, но он уже разглядел, кого остановил, отдал честь и извинился:

– Не знал, что это вы, капитан Чижик. Проезжайте, пожалуйста.

– А в чём дело, сержант? – спросил я, замечая, как его напарник нервно щёлкает предохранителем. В воздухе пахло кофе и порохом – странная смесь, как салат из грома и молний.

– Понимаете… – он оглянулся, будто боясь, что пальмы подслушают. – Поступил звонок, анонимный, что повезут алкоголь. Контрабандисты. Без подробностей, сказали только – в легковом автомобиле. Вот мы и проверяем.

– Правильно делаете. Враг хитер и коварен! – произнёс я с серьёзностью парторга, хотя в голове уже звенел тревожный колокол. – Как говорил товарищ Сталин…

Он кивнул, торопливо отступая от машины. Видимо, упоминание покойного вождя народов действовало сильнее пропуска от Каддафи.

Спокойствие, только спокойствие. Но руки сами повернули руль на виллу резче обычного. В голове вертелся вопрос: кто успел доложить? Ведь с «Адмирала» я уехал всего двадцать минут назад.

Вилла встретила меня тишиной, нарушаемой лишь цикадами. Белые стены отсвечивали, как костяшки домино на чёрном сукне. У меня есть домино. Из слоновой кости. Для бабушек. А то всё шахматы, шахматы…

Поставил автомобиль под навес, где уже стоял «Уазик», покрытый пылью Сахары. Слегка.

Заглянул в багажник. Точно! Ящик, картонный, на дюжину бутылок. Аккуратно упакованный, с надписью «Медицинское оборудование» на арабском. Чувство юмора у моряков наше, советское – прямолинейное, как путь штыка.

Достал, открыл. Она, родимая, «Столичная», экспортная. Медали на этикетке блестели, как ордена на парадном кителе.

Багажник я запираю редко, здесь вам не Россия, здесь климат иной. Только если везу что-то особо ценное, то есть почти никогда. С воровством в Ливии борются жестоко, но эффективно. Отрубят руку, и профсоюз не поможет. Потому рецидивистов здесь нет. Вот товарищи моряки и устроили сюрприз! От чистого сердца.

Почему-то все приезжающие из Союза считают, что мы, советские люди в арабской стране, тоскуем по водке. По водке и по Родине. «Адмирал» же – наша, советская территория. Вот и пришла кому-то в голову одарить Чижика водкой. В качестве гонорара, что ли. Хотя… Ну, бутылка, ну, две… А ящик – много будет. С другой стороны, мы люди широкие, гулять, так гулять. Но гулять-то не с кем – Ольга с Надеждой в Москве, Ми и Фа в Сосновке, дышат вместе с бабушками Ни и Ка хвойным воздухом. Самое время дышать. Весна!

Ладно.

Что мы имеем?

Мы имеем анонимный звонок. Ясно, что звонил тот, кто знал о даре данайцев. То бишь товарищей моряков. Возможно, это человек с «Адмирала». Возможно, и нет, но связан с «Адмиралом». Зачем он это сделал? Из личной неприязни, или в интересах определенной группы людей? Скорее, второе. Опорочить Чижика. Выслать из страны. Но вряд ли бы получилось. Даже если бы нашли спиртное – ничего бы со мной не сделали. Не посмели бы. Капитана Ордена Ливийской революции может судить только сам Муаммар Каддафи. А Муаммар – прагматик, а не фанатик.

Нет, это – среднее звено. У обыкновенного завистника ресурсов нет, да и жаба не позволит, у завистника крупного хватит ума понять, что меня голыми руками не взять. Ищем серединку.

Вот и всё, что мы имеем. Ах, да, ещё ящик «Столичной».

Я подумал, что жизнь похожа на странную шахматную партию при свечах: половину фигур не видно, правила меняются по ходу игры, а самый страшный удар всегда приходит на тот фланг, куда ты рокировался.

Глава 3

26 апреля 1980 года, суббота

Свистать всех наверх

Тяжёлый воздух висел над собравшимися, наполняя пространство вязкой неподвижностью. Словно кисель в огромной кастрюле рабочей столовой. Ещё и с мухами, да.

Но полковник Давыдов был неподвластен ни пространству, ни времени. Думаю, и на Чукотке он выглядел бы строго и неподкупно.

Подобно бронзовому изваянию довоенной эпохи, он возвышался за трибуной, и его голос звенел уральской сталью, отчеканивая каждое слово.

– Перед нами поставлена важная и ответственная задача – обеспечить качественной, своевременной медицинской помощью новые отряды строителей. И мы, без сомнения, с этой задачей справимся. Прошу всех представить соображение, как это сделать наилучшим образом.

Его взгляд, холодный и пронзительный, скользил по рядам, словно скальпель, вскрывающий незримую апатию. Зал молчал. Лишь пот, стекающий по вискам, да мерное жужжание мух вентиляторов, вот и весь ответ. Как отвечать, когда нечего отвечать?

– На этом собрание объявляю закрытым. За работу, товарищи!

Товарищи потянулись из зала, медленно растворяясь в коридорах, словно песок, утекающий сквозь пальцы. Егор Петрович Давыдов, полковник медицинской службы и начальник госпиталя, выглядел бодрым и уверенным, заряжая уверенностью своих подчиненных. Надо – значит, надо. Выполним точно и в срок.

Но подчиненные заряжались неохотно. То ли жара тому была виной, в зале было за тридцать, то ли по иной причине, но отклик в сердцах людей не соответствовал духу времени. Глаза не горели, сердца не стучали. То есть, конечно, стучали, как не стучать, но вяло. А нужно – бодро!

Давыдов и сам это чувствовал, но не форсировал события. Стерпится – слюбится, таков был его метод. Его уверенность была броней, скрывающей трещины сомнений: а что, если система даст сбой именно здесь, на краю пустыни, где даже время течёт иначе?

– Михаил Владленович, не зайдете ли ко мне в кабинет, поговорить нужно, – сказал он.

– Отчего ж не зайти, не поговорить с хорошим человеком.

Полковник поморщился. Чуть-чуть. Он привык, чтобы отвечали коротко, по-военному: есть! Слушаюсь! Так точно!

Мы прошли в кабинет начальника госпиталя. Как водится, с портретами Ленина и Стельбова, со шкафом, в котором синели пятьдесят с лишним томов опять же Ленина, но были и другие важные и нужные книги, молчаливые свидетели схватки теории с реальностью. Сквозь жалюзи пробивались косые лучи солнца, рисующие на столе полосы, похожие на тюремную решетку. «Апшерон», любимое детище солнечного Азербайджана, боролся с жарой, как Дон Кихот с ветряными мельницами, а настольный вентилятор гнал по комнате уже охлаждённый воздух, будто саркастически подмигивая технологическому прогрессу.

Украшением кабинета был барометр, старый, красивый. Похоже, полковник привёз его из Союза. Талисман? Давление низкое, и падает на глазах. Что-то будет, что-то грядёт.

Пять тысяч новых советских работников вскоре пополнят ряды строителей Великой Рукотворной Реки. Они верят, что превратят Сахару в цветущий сад, даже не подозревая, что пустыня, древняя как само время, уже готовит им ловушки: обезвоживание, солнечные удары, песчаные бури, что проникают в легкие мельчайшими иглами, и – тоску. Последняя всего злее.

Помимо прочего, наши люди будут строить цементный завод, и завод труб большого диаметра. Вода в Ливии есть, и много, но важно, добыв её из глубины, не дать уйти ей обратно в песок или испариться в бездонное небо. Наши специалисты предложили применять систему капельного орошения. Эффективно, надежно, экономно. Но требует серьезного труда, ведь не огород орошать нужно, не поле – страну! Сахара станет зелёной, как знамя Джамахирии!

А труженикам, отдающим силы на великой стройке, необходима уверенность, что о них есть кому позаботиться в случае болезни или травмы. Родная поликлиника далеко-далеко, что делать? Идти в госпиталь. Он, госпиталь за таким-то номером, приказом предназначен для лечения как военных, так и гражданских специалистов, плюс оказывать помощь местному населению.

Но число советских специалистов растёт быстро, а число сотрудников госпиталя – медленно. И потому каждый должен работать за двоих, а тот, кто уже работает за двоих – за четверых! Использовать внутренние резервы, смело внедрять передовые методы, улучшать, углублять и брать повышенные обязательства! Отговоркам в военном госпитале не место, дан приказ – выполняйте!

Вообще-то в госпитале из трехсот душ персонала военнослужащих тридцать два человека. Остальные – служащие Советской Армии, а это совсем другой коленкор. И деньги другие, и вообще. Но армейскую дисциплину Давыдов требовал со всех. Безо всяких поблажек на отсутствие погон.

Вернулся Давыдов, а за ним – сестра-хозяйка с алюминиевым чайником и парой стаканов в подстаканниках.

– Чайку, а? – предложил полковник, и на правах хозяина начал разливать в стаканы кипяток. – Вам какой, черный или зеленый?

– Зеленый, – сказал я, и полковник достал из стола коробку пакетиков нашего чая. «Советский Краснодар», лучше для Сахары нет.

Пока чай настаивался, полковник настоящего разговора не начинал. Говорил о погоде, о сахарской картошке, урожай которой с экспериментальных полей уже поступил на ливийские базары вообще, и в госпитальный пищеблок в частности, о московской Олимпиаде

– Вы будете смотреть Олимпиаду? Не знаете, будут ли транслировать здесь, в Ливии?

– Транслировать вряд ли, ибо суета сует. Смотреть? Не знаю. Возможно, на открытие сходим семейно, на дзюдо, может быть, еще на легкую атлетику. Если я буду в Москве. И если будет настроение.

– Так вы летом возвращаетесь в Союз?

– Даже раньше. Москва – она близко. Утром вылетел – днем прибыл. Днём вылетел – вечером прибыл. Рейсы-то ежедневные.

– А «Космос»?

– «Космос» не пропадет. Старшим по административным вопросам на мой отпуск останетсят Конопатьев, начмедом – Юрьев. Справятся. Проверены.

– Тогда перейду к сути. Каким вы видите участие «Космоса» в выполнении поставленных задач?

– Простите, не понял.

Меня позвали на собрание в порядке координации взаимодействия. «Космос» – самостоятельная организация, не имеет отношения ни к госпиталю, ни к советскому здравоохранению вообще. Работа советских граждан в «Космосе» регулируется межправительственными соглашениями между Советским Союзом и Ливией, благодаря чему нашим людям сохраняется трудовой стаж и прочие рюшечки, но и только. Всё остальное – по законам Ливии, покуда трудовой распорядок «Космоса» этим законам не противоречит.

– Насколько «Космос» готов к пополнению? К увеличению числа советских граждан? – терпеливо разъяснил полковник.

– Если вы, Егор Петрович имеете в виду, есть ли у нас резервы, то ответ положительный – резервы у нас имеются. Аппаратура позволяет, электроны не устают. Сейчас мы работаем на шестьдесят процентов от предельной производительности. А через полгода приедет и наше пополнение, на постоянную работу. Мусульманкам непривычно лечиться и обследоваться у мужчин, такие дела. Готовим трех девушек, тогда мы сможем производить обследования круглосуточно. Женская смена, мужская смена. Чередуя.

– Через полгода?

– Да, когда девушки закончат подготовку.

Я не стал говорить, что готовятся они в Вене. Товарищ полковник и так знает. Для госпиталя «Космос» – неудобное соседство. Делаем одно дело, но в госпитале нагрузки выше, а заработки ниже. Много ниже. Нехорошо как-то. Когда много зарабатывает немец, француз или итальянец – ещё куда ни шло, но когда свои, советские люди… Почему? Почему одним можно, а другим нельзя? Меня так и спросил однажды коллега-хирург, во время дружеских посиделок.

Я ответил словами поэта, «Nur der verdient sich Freiheit wie das Leben Der täglich sie erobern muss», но хирург сделал вид, что не понял. Или в самом деле не понял.

– Значит, вы увеличите объёмы для нашего контингента, – не спросил, а заключил товарищ полковник.

– Мы можем увеличить, – ответил я. – С превеликим удовольствием. Вопрос лишь, кто будет оплачивать.

Полковник поскучнел.

Ещё одна больная точка. Обследования в госпитале рассчитывают по советским нормативам. С учетом стоимости советских реактивов, советского оборудования, советской оплаты труда. А у нас и аппаратура, и расходные материалы – западногерманские, британские, американские. Это первое. А второе – отношение к собственности. В советской больнице как? В советской больнице всё работает на износ. И люди, и техника. Люди-то ладно, смена сама придёт, или по распределению направят, в мединституты конкурсы огромные, желающих много, незаменимых нет. А с техникой проблемы. Сломается рентгеновский аппарат – будут ждать ремонта и месяц, и год. Или новый поставят. Когда-нибудь. Зато за казённый счёт. И зарплата идёт, пока ставку не сократили.

У «Космоса» казённого счета нет. Всё на свое, на заработанное. И потому стоимость обследования у нас высока. По меркам родной сторонки. Во всяком случае, для госпиталя.

Но полковник дело знал туго:

– Когда речь идёт о здоровье людей, думать о деньгах недопустимо!

– Здесь я полностью с вами согласен, товарищ полковник. Но ведь думают! Экономят! На главном, на людях экономят! Сколько вам выделяют средств «на жизнь»? А сколько нужно? Ведь стыдобушка – врачи живут в бараках, и в каких бараках! В клуб не ходят, в гольф не играют…

Полковник опять поморщился: опять больная точка. Нет, бараки не так уж и плохи, опять же по меркам родной сторонки, и проживание в них практически бесплатное. Но врачи в Ливии живут обычно лучше. Гораздо. Не у всех роскошные виллы, нет, но либо хорошая квартира, либо опять-таки вилла, пусть и простенькая. Относительно моей простенькая, а так очень даже ничего. Если есть деньги – отчего бы и не снять? А деньги немцам, французам и прочим шведам платят отменные, Каддафи нефтедолларов не жалеет. Иначе шведы сюда просто не поедут. Им и в Швеции неплохо живётся, врачам. А то за океан махнут, в Соединенные Штаты. С них станется.

А нашим врачам и так сойдет. Наши врачи за большую удачу считают – попасть сюда. Если жить скромно, то назад, в Союз, можно привезти автомобиль. «Жигули». Троечку. В экспортном исполнении. Это ли не удача?

Вот только в «Космосе» советские врачи живут лучше. И квартиры у космонавтов приличные, трехкомнатные, на каждого. И машины есть, и деньжищ куры не клюют. Космонавты, конечно, доходами не хвастают, зачем дразнить, но видно же: всё у космонавтов другое. И лицо, и одежда, и душа, и мысли.

– Некогда нам в клубы ходить, у нас дел выше головы.

Клуб – это врачебное сообщество устроило. Западные врачи. Пообщаться, поговорить о том, о сём. Виски выпить. В покер сыграть. Нет, виски, азартные игры и прочие противные мусульманину пороки в Ливии под запретом, но клуб – это как бы экстерриториальное заведение. Условно. В некотором роде. Послабление для неверных, нужно же где-то им отдохнуть, так пусть отдыхают в специально отведенном месте, под присмотром. Ведь иностранные специалисты нужны. По крайней мере, сейчас.

– Конечно, дел много, – согласился я. – Но контакты с зарубежными коллегами поддерживать необходимо чисто в утилитарных целях. Обмениваться опытом. Демонстрировать не на словах, а на деле преимущества социализма. Опять же языковая практика бесплатная.

– У нас с этим всё равно лучше вас никто не справится. Демонстрируете и практикуете, – не без ехидства сказал полковник. – У вас же «Мерседес».

– Демонстрирую, – согласился я. – Но позвольте кое-что продемонстрировать и вам.

Я подошёл к окну.

– Это ваша «Волга» под навесом?

– Моя, – ответил полковник. – В смысле – нашего госпиталя. Не нравится?

– Очень нравится. В Москве у нас тоже «Волга». Теперь, представьте, что вы не залили в бак бензин. Поедет машина?

– Что за детские вопросы, – в который раз поморщился полковник.

– Не поедет. Вы можете её корить, взывать к чувству ответственности, агитировать, убеждать, упрекать, угрожать – не поедет.

– Там, в Сталинграде, мы о выгоде не думали, – полковник перешел в наступление. Проверенная риторика – война, революция, «может, вам и советская власть не нравится?». Очень действенна, когда начальник говорит с подчиненным, особенно если подчиненный целиком во власти начальника.

– Странно, – сказал я.

– Что вы видите странного в моих словах? – полковник закипал. Или делал вид, что вот-вот закипит. Старый боевой офицер с одной стороны, и благополучный мажор-тыловик с другой. Хотя ему в дни Сталинграда было двенадцать лет, так что вряд ли.

– Война закончилась тридцать пять лет назад. Советский Союз – великая передовая держава, оплот мира и социализма. Могущество наше неколебимо, авторитет высочайший. Миллиарды людей смотрят на Советский Союз с надеждой и восхищением. По всему миру наши люди помогают странам строить социалистическое общество. А вы сравниваете это со Сталинградом, временем, когда речь шла о самом существовании Советского Союза. Неужели мы опять прижаты к Волге, неужели опять враг топчет нашу землю, неужели опять миллионы беззащитных советских людей гибнут под ударами фашисткой тёмной нечисти?

– Вы неправильно трактуете мои слова…

– А как же иначе их трактовать? Впрочем, вы военный, вам виднее. Спрошу при случае у знающих людей.

На полковника было жалко смотреть. И остыл, и сдулся. Моя дешевая демагогия, на которую плюнуть бы и растереть, его напугала. Если так говорю, значит, право имею. И тут же вспомнились все слухи и толки, связывающие меня то с Брежневым, то с Андроповым, а вот теперь со Стельбовым. Оно ведь всяко бывает: жизнь строишь по кирпичику, долго, тщательно, с усердием, а мышка пробежит, хвостиком заденет, рухнет карьера, и разобьётся. Или Чижик напоёт большому начальству.

Но стращать полковника я не собирался. Так только, чтобы границы чувствовал. Не путал моё и наше.

– Насчет финансирования я поговорю со своим министром, с Чазовым. А вы, товарищ полковник, со своим. Глядишь, и подбросят снарядов в Сталинград. Ну, я надеюсь… – доброжелательно, и даже покровительственно произнес я.

– Мы… Я… Я очень устал, знаете. Вот иногда и несу чушь, – повинился Давыдов.

– Это бывает, Егор Петрович, это бывает. Не бережете вы себя. Светя другим, сгораете. А вы не лампочка копеечная, не свечечка. Вы нужны людям, нужны и себе. Светить можно, сгорать – нет, – сказал я тоном посвященного в тайны бытия. Только что по плечу не похлопал. – Знаете, резервы, они и у вас есть. Направляйте на обследование не тех, кто требует, а тех, кому это необходимо.

Да, три четверти направленных в «Космос» из госпиталя могли прекрасно пройти обследование и в госпитале. Не только могли, но и проходили. Но ведь рядом есть чудо медицины, самые новейшие аппараты, их даже в Кремлевке нет, а тут – пожалуйста! И зачастило к нам начальство великой стройки. Крупное, среднее, а за ним и мелкое устремилось.

А мы что? Мы ничего, мы руку набиваем, опыта набираемся. Любой каприз за ваши деньги. Не прямо ваши, из своего кармана никто не платит. Из кармана госпиталя. Средства исчерпываются быстро, а привычка по первому свистку получить премиум-обследование остаётся. И плодятся жалобы. А это – повод придержать карьеру.

«Космосу» жалобы неверных безразличны, а вот госпиталю терпеть, улыбаться, и просить «в порядке исключения», а оно им нужно?

И тут на столе зазвонил телефон. Обыкновенный, наш, советский. Красной пластмассы. Только без номеронабирателя.

Полковник взял трубку, прижал крепко к уху, но я расслышал. Срочно принимайте больного из Жёлтой Реки, сделайте все возможное и невозможное, вот что сказали.

Жёлтая Река, вот оно как. Yellow river is in my mind and in my eyes

– Простите, но у меня срочное дело. После договорим, – сказал он.

– Ещё как договорим, – согласился я.

На прощание я бросил взгляд на барометр. Стрелка теперь указывала на «Бурю». Песок, смешанный с обрывками плакатов «Слава труду!», бился в стекло, словно требуя впустить его внутрь, мол, я здесь хозяин.