Текст книги "Защита Чижика (СИ)"

Автор книги: Василий Щепетнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

19 мая 1980 года, понедельник

Доклад генерала

Наша гостиная – хоть в кино показывай, вот как живет советский труженик. Шестьдесят квадратов, модельная мебель, телевизор цветной, импортный, один, радиола «Симфония» с большими колонками, рояль, и пальма. Пальма – обновка, для оживления пейзажа. И ещё часы, большие, напольные, девятнадцатый век. Тоже… и ходят, и бьют.

На столе, покрытом камчатой скатертью в тонах восходящей луны, стоял графин с боржомом, пузырьки которого лениво поднимались к поверхности, словно крошечные воздушные шарики обреченности. Генерал Тритьяков Евгений Михайлович, сидел прямо, по-военному, но в его позе чувствовалась усталость, присущая человеку, вынужденному объяснять очевидное тем, кто упорно ищет тайные пружины там, где действует лишь тупая сила случая. Стакан с минеральной водой в его крупной, привыкшей к тяжести руке, казался игрушечным. Он походил на строгого, но терпеливого педагога, вызванного к директору из-за нерадивого ученика, коим в данном случае выступал сам нелепый и трагический ход событий.

Ольга сидела напротив, у окна. Строгое черное платье подчеркивало бледность её лица, ещё не оправившегося от недавних волнений. Глаза, обычно живые и насмешливые, были печальны, полны немого укора. После звонка о происшествии на Ленинградском шоссе – страшном, огненном столкновении, она обрушилась на отца с разносом на грани истерики:

– Что это такое происходит, дорогой папа? И на нас идет охота, и на наших друзей! Нужно что-то делать! Пора принять меры, а то ведь поздно будет, и вся королевская конница не поможет, когда нас убьют. Чижик не бронированный, мы и подавно.

В её системе координат мир сузился до зловещего заговора, где каждая случайность была звеном цепи, намеренно выкованной против нас. Андрей Николаевич, человек действия, отдал распоряжение – и вот, пожалуйста: генерал Тритьяков докладывает самолично.

– Иногда авария – это просто авария, – проговорил Тритьяков, отставляя стакан с легким стуком. Голос его был ровен, как шоссе в сторону Кунцево, лишенный эмоций, деловой. Попробуй, срежь. – Почти всегда, знаете ли.

Ольга недоверчиво хмыкнула. Короткий, резкий звук, полный скепсиса. Этот хмык был красноречивее любых слов:

– Вот как? Просто?

Евгений Михайлович не смутился. Он привык к недоверию, особенно когда факты противоречили привычным страхам. С достоинством человека, опирающегося на незыблемость протокола и экспертного заключения, продолжил:

– Водитель не справился с управлением. Обыкновенное дело. До этого он, Вячеслав Христофоров, три года управлял «Москвичом» 408-й модели – машинкой скромной, легкой, послушной, как старая болонка. А тут вдруг – «Мерседес». Совсем-совсем другая порода. Мощь, скорость, статус… И он, вероятно, решил проверить, каков он, этот зверь немецкий, на скорости. Понять его можно, молодость, азарт… – в голосе генерала мелькнуло что-то вроде снисходительного сожаления, тут же погасшее. – Находившиеся в ту пору на шоссе свидетели утверждают единогласно: он обгонял их, как стоячих. А они сами, надо сказать, двигались на самой грани дозволенного – под девяносто километров в час. По заключению же наших экспертов, основанному на всех данных, включая деформацию кузова, «Мерседес» несся со скоростью не менее ста шестидесяти километров в час. Представьте себе: сто шестьдесят! Летящий металл, рев мотора, ветер…

Он сделал паузу, дав цифрам осесть в сознании слушателей. Надежда внимательно слушала. Ольга стиснула руки на коленях, костяшки пальцев побелели. Я? Я пил боржом, изредка поглядывая в окно на башни Кремля.

– Второе, – продолжил Тритьяков, уже без тени сожаления, сухо, по пунктам. – По свидетельству очевидцев, работавших в тот вечер в буфете, непосредственно перед отъездом Вячеслав Христофоров заказал пятьдесят граммов виски «Советское». Заказал и выпил. Причем, как отмечают свидетели, похвалялся: «Меня никто проверять не станет!» Пятьдесят граммов – доза невелика для крепкого мужчины. Но! На скорости в сто шестьдесят километров, на непривычной, мощной машине, в ночной темноте… Он просто не справился. Вынесло на встречку… – генерал заглянул в лежащую перед ним строгую папку с гербом, будто сверяясь с неумолимой правдой бумаги. – И допустил лобовое столкновение с бензовозом, двигавшимся навстречу со скоростью пятьдесят километров в час. Сила удара…– он махнул рукой, не желая вдаваться в жуткие физические подробности, и так всем ясные.

– Как видите, о какой-либо злонамеренности со стороны водителя бензовоза, гражданина Сидорова, речи нет и быть не может. Он шел строго по своей полосе, с разрешенной скоростью. Уклониться от машины, внезапно, как привидение из ночи, возникшей перед ним – физически невозможно. Да и мысли такой – атаковать «Мерседес» – у него, разумеется, быть не могло. Обычный водитель, характеристика с места работы положительная.

Молчание повисло в комнате, тяжелое, как наша мебель. Часы невозмутимо шли себе и шли. Три секунды. Пять. Десять. Тритьяков медленно, с каким-то даже ритуальным спокойствием, поднес стакан к губам и отпил боржома. Пузырьки шипели тихо, как шепот.

Надежда посмотрела на генерала прямым, цепким взглядом ревизора, привыкшего видеть неочевидные связи в хозяйственных делах.

– Евгений Михайлович, – начала она ровно, но в голосе её чувствовалась сталь. – А что, собственно, ночью делал бензовоз на трассе? Ночь – это же сверхурочные, ночные коэффициенты, дополнительные расходы. Странно. Не по-хозяйски. Объяснимо ли это спецификой работы организации, которой принадлежит бензовоз? «Топливоснаб № 14», кажется? Или… что-то иное?

Тритьяков с нескрываемым уважением, даже с легким удивлением, посмотрел на нее. Вот оно, молодое поколение. Никакой романтики, зрит в корень, в материальную основу. Он достал из внутреннего кармана кителя небольшой блокнот в кожаном переплете и что-то записал.

– Верное замечание, Надежда Алексеевна. Очень верное. ОБХСС, – он произнес аббревиатуру органов по борьбе с хищениями социалистической собственности с особым весом, – уже получил задание проверить графики, наряды, экономическую целесообразность ночного рейса. Будет установлено, санкционирован ли он был, или это самовольство водителя, или… иные схемы. Но, – генерал поднял палец, подчеркивая главное, – в любом случае, даже если там будет выявлена халатность или злоупотребление, это не может иметь прямого и непосредственного отношения к факту самой аварии. Водитель Сидоров ехал по правилам, в своей полосе. Его вины нет.

– Всё взаимосвязано, Евгений Михайлович, – возразила Надежда с неожиданной твердостью. Голос её не повышался, но каждое слово било точно в цель. – Если бы этот бензовоз не находился в этот час на этом километре шоссе по неким сомнительным или незаконным причинам, то и столкновения, по всей логике вещей, не произошло бы, не так ли? Случайность наложилась на случайность, порожденную, возможно, беспорядком. И второе: откуда, собственно говоря, у молодого работника ТЮЗа, не так давно выпустившегося из ГИТИСа, взялись деньги на целый «Мерседес»? В кино он снялся, кажется, один раз. В театре – ну, мы все знаем, какие там заработки у начинающих артистов. Смешные. Так откуда же «дровишки»?'

Тритьяков вздохнул, чуть сдвинул папку на столе. Вопросы Надежды, острые и неудобные, как разбитое стекло, не только его приводили в смущение. Киношников тоже. Реквизиторов, бутафоров, всех, материально ответственных. А что она делала при ревизии бюджета комсомольских организаций…

– Проверяем, Надежда Алексеевна, – ответил он сдержанно, но уже без прежней безупречной уверенности. – Родители пострадавшего… владеют небольшим домиком. В пределах Большого Сочи. Круглый год принимают там отпускников, «дикарей», как говорят, приезжающих к морю или на воды лечиться. Место популярное. Цены… соответственные. Хорошие деньги, надо полагать, получаются. Возможно, помогали сыну. И опять же, – он поспешно вернулся к своей главной линии обороны, – это никак не влияет ни на сам факт столкновения, ни на его механику, ни на исход. Разве что в каком-то общефилософском, отвлеченном смысле: мол, не будь у него этих денег, не купил бы «Мерседес», не поехал бы в ту ночь в Ленинград… и не погиб бы. Но так мы не работаем. Нам не дано предугадать, что было бы, если бы да кабы, если бы в кузнице не было гвоздя, как говорится. Мы обязаны исходить исключительно из конкретных, проверяемых, задокументированных фактов. А они, увы, таковы: авария произошла исключительно в результате потери управления автомобилем его водителем, Вячеславом Христофоровым, вследствие превышения скорости и легкой степени алкогольного опьянения. Точка. – Он постучал пальцем по папке. – Умысла, направленного против кого-либо, тем более против вас, не было. Ещё одна точка. И никакой связи между вами, всеми вами, и тем, что случилось на сорок втором километре Ленинградского шоссе в ночь на восемнадцатое, – нет. И быть не может. Третья точка.

Он замолчал, закончив. Сказано всё, что можно и нужно было сказать. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной – тяжелой, насыщенной неразрешенными сомнениями и горечью. Ольга отвернулась к окну, её плечи слегка вздрагивали. Надежда достала уже свой блокнот, и тоже что-то в нём записала. «Паркером», да. Я подарил.

Тритьяков допил боржом до дна. Вода уже почти не шипела.

Тягостное молчание после рассказа о бензовозе и «Мерседесе» ещё не успело рассеяться, как генерал Тритьяков, откашлявшись в кулак, словно перешагивая через невидимый порог, продолжил. Его голос, немного усталый, но по-прежнему методичный, снова заполнил прохладную гостиную, где воздух казался спертым от невысказанных вопросов и сомнений. А он не спертый, воздух, совсем не спертый. Объём гостиной под двести пятьдесят кубов, с чего ему быть спертым? Плюс вентиляция.

– Продолжим, – произнес он, делая едва заметную паузу, будто перелистывая мысленную папку. – Теперь об инциденте с Андреем Сливой. Андрием, – поправился он с педантичной точностью чиновника, сверяющегося с документами. – Дело известное, но требует пояснения в контексте ваших… опасений.

Я пододвинул графин к нему. Девочки за ним не ухаживают, нет. Девочки сердятся.

Он наполнил стакан наново, вода опять стала живой.

– Во время пребывания Сливы в местах лишения свободы, – продолжил Тритьяков, тщательно выговаривая каждое слово, – у него было диагносци… диагно… ему поставили диагноз «шизофрения». Форма параноидная, с бредовыми идеями величия и преследования. В связи с этим, как и полагается по закону, дело его было пересмотрено. Он был переведён для принудительного лечения в одно из… специальных заведений.

Спустя полгода состояние его было признано… стабилизировавшимся настолько, что его выписали для продолжения лечения в амбулаторных условиях. Установленный медицинский факт. Вел он себя… пристойно. Наблюдался. Принимал лекарства. Ходил на приём. Только вот… – Генерал поморщился, как бы затрудняясь подобрать точное определение, – только осаждал редакции журналов. Писал и писал, настойчиво, на грани мании. Требовал напечатать его великий роман. Но сам роман – вот парадокс! – никуда не посылал. Настаивал, чтобы заплатили аванс. Вперёд. Очень крупный аванс. Иначе, по его убеждению, непременно украдут и присвоят гениальное творение. Кругом, видите ли, – генерал слегка передразнил голос невидимого Сливы, – одни бездарности, ни на что не способные. И самое обидное – почему их печатают, им платят гонорары, им дают путёвки в дома отдыха, где кормят три раза в день? А ему, лучшему писателю столетия, не на что даже сигареты купить приличные. Курит «Памир», – Тритьяков произнес название дешевых папирос с легким презрением, – но он ведь не на помойке себя нашел!

– Мы это знаем, Евгений Михайлович, – холодно сказала Ольга, наконец повернувшись от окна. Глаза её горели. – Да, возможно, он не вполне трезво оценивает собственное место в литературе. У него в литературе, по сути, нет никакого места, это факт. Но это же среди графоманов сплошь и рядом! Полно таких непризнанных гениев, обивающих пороги редакций. И ничего, никто за пистолет не хватается! – Она резко встала, сделала несколько шагов по комнате. – И пистолет он где взял? Вот что главное! Откуда у него, человека с диагнозом, под наблюдением, только что из спецучреждения, оружие, откуда? Пошел в парк по грибы, и под кустом нашёл?

Тритьяков поднял ладонь, жестом прося терпения. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то – усталое понимание или предвкушение сложного разъяснения.

– Дойдем и до пистолета, Ольга Андреевна, непременно дойдем. Вы ведь интересовались, – он кивнул в сторону Надежды, – откуда у артиста ТЮЗа деньги на «Мерседес». Резонный вопрос. Теперь позвольте задать встречный: а откуда они у Владимира Семёновича?

Он выдержал паузу, огляделся. Комната замерла. Даже часы, казалось, перестали тикать.

– Нет, нет, не отвечайте, – продолжил генерал, хотя никто и не собирался отвечать. – Источники доходов Владимира Высоцкого… мы знаем. Хороши бы мы были, если бы не знали. Гастроли. Вот его главный, самый мощный источник доходов. Неофициальные, полулегальные, с концертами в ДК, на заводах, в клубах… Колоссальная популярность, аншлаги, полные залы…

Он отложил стакан, сложил руки на коленях, приняв позу рассказчика, излагающего неприятную, но необходимую правду.

– Так вот. Год назад у Владимира Семёновича… возникли разногласия. Серьезные. С организаторами его… этих самых гастролей, скажем так. Концертмахерами. По мнению организаторов – а это люди непростые, очень непростые, с весом и связями в определенных кругах – Высоцкий им задолжал. Крупную сумму. И… отказывался платить. Игнорировал напоминания. Словом, ситуация накалилась.

Надежда опять что-то черкнула в блокноте. Ольга остановилась посреди гостиной, застыв как петергофская статуя. Я просто пил боржом. Мелкими глотками. С перерывами.

– После ряда… неприятных инцидентов, угроз, убеждений, к нему и послали Андрия Сливу. За время пребывания в местах… не столь отдаленных, – Тритьяков чуть иронично подчеркнул это расхожее выражение, – он обзавелся некоторыми знакомствами. В специфических кругах. Среди тех, кто решает вопросы не через суд. Ему дали пистолет. И убедили… точнее, вложили в его больное воображение мысль, что, совершив это… требование, он станет знаменитым. Войдет в историю. Дуэль Пушкина и Дантеса, что-то в этом духе. Точнее мы не узнаем, вы, Михаил Владленович, лишили нас этой возможности. Но факт: его использовали. Как слепое орудие. И случилось то, что случилось.

Генерал тяжело вздохнул. В его голосе впервые прозвучала не просто констатация фактов, а что-то вроде укора или сожаления о нелепости ситуации.

– То есть, – подчеркнул он, глядя прямо на Ольгу, – это не из-за вас стреляли в Высоцкого. Никакой охоты на вас или ваших друзей тут не было. Наоборот. Соседство с Владимиром Семёновичем, именно оно подвергло ваши жизни реальной опасности. Вы оказались на линии огня по чистой случайности. Из-за долгов и криминальных разборок другого человека.

Ольга медленно опустилась на стул. Лицо её было пепельно-серым. Казалось, почва ушла у нее из-под ног. Её уверенность в заговоре против нас получила пробоину. Все выходило банальнее.

– И… всё? – едва слышно прошептала она.

– Почти, – кивнул Тритьяков. – Слива мёртв. Михаил Владленович в очередной раз продемонстрировал здоровые инстинкты и реакцию. Владимир Семёнович, слава богу, жив. Вы не пострадали физически. Последствия… психологические – это отдельно. Высоцкий, – генерал чуть усмехнулся, – проявил оперативность. Срочно продал свой знаменитый «Мерседес», и расплатился. С теми самыми организаторами.

– А организатор? Тот, кто послал Сливу? – резко спросила Ольга.

Тритьяков встретил её взгляд спокойно.

– Непосредственный организатор покушения… наказан. Кем? – Он слегка развел руками. – Наказан самими же концертмахерами. По их… внутренним законам. Поскольку он поставил в смертельную опасность ваши жизни. А вы – генерал сделал едва заметное ударение на «вы», – фигуры для них… абсолютно запретные. За такое – наказание одно. Суровое. И другим… наука. Так что с этой стороны, – он заключил, – вам опасаться нечего. Дело закрыто. Официально – психически больной человек совершил нападение по бредовым мотивам. Точка.

Он встал, поправил китель. Его фигура в дверном проеме казалась монолитной и окончательной, как приговор.

– Просто… – добавил он на прощание, уже в дверях, обернувшись. В его голосе вдруг прозвучала нехарактерная, почти отеческая нота предостережения. – Будьте впредь осторожнее в выборе знакомств. Держите дистанцию. Даже здесь, в Москве, под боком у Кремля, – он чуть усмехнулся сухим уголком губ, – могут водиться тигры и драконы, знаете ли… Спокойной ночи.

Дверь тихо закрылась. Щелчок замка прозвучал громче выстрела в тишине гостиной. Тиканье часов снова зазвучало отчетливо. Но теперь оно отбивало не просто секунды, а отсчет новой, тревожной эпохи в нашей жизни, где доверие стало роскошью, а соседство с гением – смертельным риском. Тень несчастного случая, о котором говорил Тритьяков, сменилась другой тенью – более широкой, бесформенной и куда более зловещей. Тенью города, где драконы были не сказкой, а повседневностью, прячущейся за фасадами благополучия. Мы сидели втроем, слушая эту тишину, и каждый понимал: что-то безвозвратно сломалось. Простота и ясность «просто аварии» казались теперь потерянным раем.

Глава 13

24 мая 1980 года, суббота

Опытный и матёрый

Сочи – город большой. Даже огромный. Нет, сам по себе, как скопление домов, улиц и человеческих гнёзд, он, быть может, не так чтобы колоссален, но по велению краснодарского административно-территориального управления он легко поспорит и с Лондоном, и с Парижем. Площадью. Так, во всяком случае, утверждает брошюрка для гостей города-курорта, что лежит у меня на столике, рядом с недопитым стаканом боржома. На обложке – пастораль: белые домики, карабкающиеся по склонам, синева гор, увенчанных шапками не то облаков, не то снега, и лазурное море, лениво лижущее галечный берег. Надпись же гласит: «Добро пожаловать, гости дорогие!» Радушие казенное, но оттого и понятное, родное.

В брошюрке же и план Сочи. Замысловато начертанный, пестрящий названиями санаториев, пансионатов, курортных поселков, будто рассыпанных пьяной рукой вдоль побережья. Как рисунок-головоломка «попробуй, отыщи тигра в кустах». Но местоположение нашего пристанища на нём не отыскать. Как не сыскать иголку в куче металлолома. Тщетно водил я пальцем по тонким линиям, выискивая знакомые ориентиры – ничего. И на большом, подробном плане, что за сорок копеек я приобрел в киоске «Союзпечати» аэровокзала – тоже нет. Будто растворился наш санаторий в субтропическом воздухе, как мираж. Зато есть музей Николая Островского. Выделен жирным шрифтом. Выдастся время, непременно схожу. Сходим. Всей честной компанией. Хотя кто из нашей честной компании захочет идти в музей – большой вопрос. Ми и Фа предпочтут море, бабушки – процедуры, Лиса и Пантера – тишину. Но намерение благое, и это уже что-то.

Прибыли мы сюда вчера, заполдень. Самолётом. Лиса и Пантера, Ми и Фа, опять же бабушки, конечно. Ну, и я, куда ж без меня.

Встречали нас… как бы это сказать… согласно табели о рангах. Ласково, но с оттенком казенной подобострастности, которая здесь, на юге, особенно прижилась. Встретили и повезли. Колонной. Четыре автомобиля. Впереди – «Волга» ГАИ, синяя, с мигалкой, пока безмолвной, но готовой завыть в любой миг. Затем – ещё одна «Волга», где восседали я и обе бабушки, ахая и восхищаясь видами. Следом – третья «Волга», с Лисой, Пантерой и мелкими, то бишь Ми и Фа, прилипшими носами к стеклам. Замыкала шествие «Волга» санитарная. Белая, с красным крестом. Внутри – врач с озабоченным лицом, носилочное место вместе с самими носилками, и санитар в белом халате, но почему-то с автоматом Калашникова на коленях. На всякий пожарный случай. Мало ли что. Так нынче встречают в Сочи гостей. Не просто дорогих, а очень-очень дорогих. По особому распоряжению, спущенному сверху. Велено – встречать, вот и встречают, со всем тщанием и предосторожностями. Санитары с автоматами – это, знаете ли, такой специфический курортный колорит.

Андрей Николаевич, человек проницательный и заботливый (о других, разумеется), решил, что нам всем требуется отдых. Основательный. Работа работой, изрек он, а отдых должен следовать по расписанию, как поезд Москва – Чернозёмск. Место выбрали соответствующее – санаторий «Сочи». Название простое, без затей, как вывеска сельмага. Жить будем здесь, вдали от городского гомона, суеты курортной толчеи и любопытных глаз, окруженные – как гласит все та же брошюрка – «вниманием и заботой». Добавлю от себя: вниманием искренним, как улыбка стоматолога перед началом сверления, и заботой неустанной, как комариное жужжание над ухом ночью.

Санаторий, признаться, оказался на редкость тихим местом. Теперь понятно, почему его не найти на карте. Для постороннего человека отыскать эту обитель – задача почти невыполнимая. До ближайшего населенного пункта, поселка с экзотическим, будто из романа Стивенсона или Джека Лондона, названием Лоо, – семь вёрст. И все это пространство – густой, почти непроходимый лес. Горный лес, с запахом хвои, прелой листвы и чего-то ещё, влажного и древнего. Нет, по прямой, конечно, рукой подать. Но прямая здесь – понятие условное. Дорога вьется змеей, петляет, взбирается на увалы и ныряет в ложбины, извиваясь прихотливо, как путь шахматного коня. Смотришь в окно – казалось, только что проезжали этот поворот, а вот он снова возникает, но уже с другой стороны. Голова кружится.

Роскоши, о которой так любят трубить западные газеты и перешептываться отечественные знатоки, описывая жизнь наших вождей, здесь не наблюдается. Скромно живут руководители, в трудах праведных. Разместились мы в отдельном домике. Уютном, деревянном, пахнущим сосновой живицей и сандалом. Веранда увита каким-то цветущим плющом. Но сравнивать домик с ливийской виллой не стоит. Иное измерение. Впрочем, зачем сравнивать? Не в стенах суть, не в метрах и не в бассейнах. Зато телефонов – целых три штуки. Выстроились в ряд на полированном столе в кабинете, будто волшебные слуги из сказки – что, новый хозяин, надо? Один – обычный сочинский. Жёлтый. Другой – прямой московский, для важных разговоров без помех. Зелёный. Третий… третий – кремлёвский. Красный. Такой особенный аппарат, с лаконичным номером и, должно быть, особым тембром звонка. Ну, понятное дело – место предназначено для людей серьёзных, занятых непрерывными государственными заботами даже в моменты поправки здоровья и набора сил. Им без связи – как без воздуха. Как без пульса. Ну, у нас тоже найдётся кому звонить и куда звонить.

Первым делом, едва расположившись, бабушка Ка, особа бдительная и обладающая солидным медицинским стажем, отправилась с инспекцией на детскую площадку. Цель – удостовериться, нет ли среди присутствующих отпрысков знатных семейств лиц с подозрительным кашлем, насморком или, не дай бог, ветрянкой. Вердикт был вынесен быстро и категорично: «Чисто! Инфекций нет!». Только после этого Ми и Фа получили долгожданную свободу и помчались заводить новых друзей. Под присмотром. Они у нас общительные до невозможности, Ми и Фа. Любят быть в центре, верховодить, устанавливать свои, зачастую весьма странные, правила игры. И что удивительно – друзей у них повсюду заводится видимо-невидимо. Будто флюиды особые излучают. Дети чуют властную породу. И многие любят подчиняться. Это же так удобно – подчиняться.

Но все это было вчера, в день заезда, суетливый и утомительный. Сегодня же началась та самая, размеренная и предсказуемая, жизнь курортника. Утро открылось визитом курортологов. Явились врач Смирнова – женщина средних лет, с умными, чуть усталыми глазами и безупречно белым халатом. И две медсестры с ней: Анюта, румяная, пышущая здоровьем, и Верочка, хрупкая, тихая, большеглазая. Обследовали нас очень мило, с той профессиональной ласковостью, за которой скрывается привычка и лёгкая скука. Измерили давление, послушали стук наших молодых и не очень сердец, постучали молоточками по коленкам, заставили глубоко дышать и не дышать вовсе. Взяли всякое разное на анализы – кровь, прочее. Назначили режим: подъём в семь, отбой в десять. Мелким в девять. Диеты: стол номер пять для бабушки Ка, номер восемь для бабушки Ни, а остальным – пятнадцатый, как завещал великий Певзнер. И, конечно, процедуры. Море их. Ванны хвойные и жемчужные, душ Шарко и циркулярный, ингаляции, грязи, массаж. Целый ритуал. И непременное предупреждение, произнесенное с серьезностью пророчества: «Помните о вреде длительного пребывания на открытом солнце! Особенно с одиннадцати до четырёх!»

Бабушкам все это безумно понравилось. И вежливое, почтительное обращение врача Смирновой, и список назначенных процедур, длинный, как сказка про белого бычка, и сам факт заботы о их драгоценном здоровье. Они обожают лечиться, наши бабушки. Для них санаторий – не отдых, а священнодействие, возможность с новой силой ухватиться за бразды правления домашним хозяйством по возвращении. Каждая процедура – кирпичик в фундамент их неувядаемого долголетия и бодрости духа.

Утром же Лиса и Пантера взяли мелких и отправились гулять по пляжу. Пляж здесь особенный. Для чужих – категорически закрытый. Огорожен, охраняется. Да и неоткуда, в сущности, взяться этим самым чужим. Санаторий «Сочи» – место на отшибе, глубоко запрятанное. Приезжие обычные о его существовании и не ведают. А местные… местные знают. Знают очень даже хорошо. И потому – не суются. Никогда. Здесь с нарушителями спокойствия, границ или режима не церемонятся. Реагируют быстро, решительно и – по всей строгости закона. Так мне сегодня утром, в порядке ознакомления с правилами внутреннего распорядка, обстоятельно разъяснил начальник охраны. Мужественный мужчина с непроницаемым лицом и цепким взглядом. Ознакомился, да. Принял к сведению. Ощущение, будто отдыхаешь не на берегу ласкового моря, а на острове, окруженном невидимыми, но очень острыми скалами. И солнце, такое ярко, кажется чуть холоднее от этого знания. Здесь вообще не сказать, чтобы жарко.

Вчера вечером я просто сидел на веранде. В кресле-качалке. Сидел, но не качался. Потом, когда сил наберу. Воздух густой, сладкий от цветов, названия которых не знаю. Где-то недалеко, за лесом, шумит море. Слышен смех Ми и Фа с площадки – нашли-таки себе компанию. В домике бабушки мирно беседуют о достоинствах нарзана перед ессентуками. Лиса и Пантера читают. Тишина. Казалось бы, идиллия. Но эта тишина – особого свойства. Она не расслабляет, а скорее настораживает. Она – как пауза между актами в хорошо отрежиссированном спектакле. Спектакле под названием «Отдых по расписанию». Опытный зритель чувствует: за кулисами кипит своя, невидимая жизнь. И санитары с автоматами – лишь самые очевидные знаки в этой постановке. Если в первом акте у санитара автомат, то в третьем…

А погодим. Придёт время третьего акта, тогда и увидим.

Ночь прошла соответственно ожиданиям.

Ближе к полудню собрались в город. Автобусы, разумеется, не ходят. Сюда, в это заповедное место, общественный транспорт не допускают. Да и зачем? За нами закрепили «Чайку». Вместе с водителем, Петровичем. Петрович – мужчина лет сорока, рыжий, коренастый украинец с заспанными, но необычайно зоркими глазами и руками, которые, кажется, срослись с баранкой. Мы было скромно запротестовали: зачем нам «Чайка»? Слишком заметно! Нам бы и «Волги» хватило, или даже «Жигулей», да без водителя – сами управимся! Но получили в ответ разъяснение, мягкое, но авторитетное: Сочи, видите ли, это некоторым образом Кавказ. Здесь свои обычаи, свои представления о рангах и почестях. Отказываться от положенного «Чайки» – значит, нанести урон не только себе, но и самой системе распределения благ и уважения. Это как отказаться от ордена – неприлично, да и обидно тем, кто его дарит. Здесь все просто: если человек едет на «Чайке» – значит, он очень, очень достойный человек. Ему – почёт, уважение и зелёная улица на всех перекрестках жизни. Конечно, у нас все равны, это аксиома. Но те, кто на «Чайке»… они как бы равнее других. Народная мудрость, проверенная годами и километрами кавказских серпантинов. Что ж, против народной мудрости, да ещё подкрепленной инструкцией, не попрёшь. Зачем?

И вот мы уселись в салон «Чайки». Кожа мягкая, чуть пахнет дорогим табаком. Петрович плавно тронул. Едем неспешно. Торопиться? Куда? Да и дорога не позволяет – горная, извилистая, то взмывающая вверх, откуда открывается вдруг безбрежная синева моря, то ныряющая в тенистые ущелья, где пахнет сыростью и цветущим гранатом. Впереди нас, как и вчера, едет милицейская «Волга». Без мигалки, но само её присутствие – уже маяк, расчищающий путь. Андрей Николаевич приказал – всё должно быть по высшему разряду. Ну, не по самому-самому высшему, который полагается лишь единицам, но уж точно – впечатляюще. Петрович, между прочим, обронил:

– Вот генерал, немецкий, из нашей Германии, непростой генерал, недавно здесь отдыхал. Так ему тоже «Чайку» полагалась. И сопровождение. Как положено.

В его голосе звучало тихое удовлетворение от сопричастности к этому строгому ранжиру, к этому вечному круговороту почестей и автомобилей.

К «Жемчужине» – гостинице, что сверкала белизной на самом берегу, как оправленная в бетон вафля, – мы прикатили в назначенное время. За полтора часа до начала мероприятия. Я взял этот запас сознательно, памятуя берлинские злоключения с вечно опаздывающими машинами и чекпойнтом «Чарли». Здесь, слава Всевышнему, чекпойнта не было, но привычка – вторая натура, особенно у человека, вынужденного постоянно сверять часы с расписанием жизни.

Нас встретили. Встретили дружно, тепло, с той подчеркнутой, чуть суетливой радушностью, которая бывает у людей, знающих, кого они встречают, и слегка побаивающихся ответственности. Встретили организаторы фестиваля – люди с озабоченными, но сияющими лицами. Встретил комсомол – пара стройных юношей и девушек в белых рубашках, с искренними, чуть восторженными улыбками. Встретил горисполком – солидные мужчины в добротных костюмах, с крепкими рукопожатиями. Да что там горисполком! Нас встретил, почтительно расчищая путь в вестибюле, сияющем мрамором и хрусталем люстр, сам товарищ Карбышев! Директор «Жемчужины»! Человек-легенда местного масштаба, обладатель множества почетных грамот и, как поговаривают, личного расположения высоких чинов из Москвы. И не просто встретил, а почтительно проводил – или, вернее, сопроводил – к лифту, затем сам поднялся с нами на двенадцатый этаж и лично распахнул дверь моего номера. Суперлюкс! Слово какое-то заграничное, вычурное, но в устах Карбышева оно звучало естественно и гордо.