Текст книги "Право сильного"

Автор книги: Василий Горъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 20 Алван-берз

…Родовое стойбище одного из местных вождей или, как его называли лайши, замок, было небольшим, ладным и абсолютно неприступным. Построенное на высоченной скале, торчащей из воды довольно крупного озера, оно царапало башнями небо и словно насмехалось над ним, Алваном: 'Хочешь меня? Попробуй, возьми!'

Берз не хотел. Вернее, хотел, но брать не собирался. Во-первых, потому, что прекрасно понимал, какую цену придется заплатить за то, чтобы бросить под копыта своего коня десяток каменных юрт, прячущихся за этими стенами, а во-вторых, привел свои термены к этому замку только для того, чтобы в очередной раз обмануть Вильфорда-берза. Поэтому смотрел то на замок, то на его отражение и любовался делом человеческих рук.

А вот его спутники смотрели на стойбище совсем по-другому: Касым-шири, по обыкновению, занимавший место по левую руку от Алвана, хмурил брови и мрачно разглядывал отвесные стены скального основания замка, Даргин из рода Ошт пялился на участок тропы, видимый с холма, а Ирек, сын Корги, зачем-то пересчитывал бойницы.

– Мде… От воды до верха стен – локтей сорок пять… Камень – холодный. Там, где не покрыт льдом или снегом – влажный… – недовольно буркнул Шири. – С этой стороны не подняться… э-э-э… даже летом…

– Наковальня… – угрюмо поддакнул Ирек. – Плетью не перешибешь…

Сомнение, прозвучавшие в голосе сородича, заставило Алвана нахмуриться: постоянное напряжение, в котором пребывала армия во время движения по лесным дорогам, начало подтачивать боевой дух и веру в свои силы. А это было недопустимо!

– Это не наковальня, а плод. Просто пока не спелый. Дайте ему немного времени, и он, созрев, сам упадет в мою ладонь… – намеренно выделив интонацией слова 'пока' и 'сам', сказал Алван. А когда увидел, что на лицах окружающих его воинов появляются глумливые улыбки, удовлетворенно хмыкнул: фраза, не так давно походя брошенная эрдэгэ, мигом вымела из душ его телохранителей всякие сомнения. И заставила вспомнить о воистину великой победе, одержанной над Лайш-араном.

– Ну да, этот замок – как орех! Маленький, твердый – но с мягкой и о-о-очень вкусной сердцевиной… – подхватил Даргин. – Я хочу его попробовать!

– Расколем – напробуешся! – ощерился Касым-шири и нетерпеливо стиснул пальцами рукоять своей сабли.

В глазах сына Шакрая горели дома, текли реки крови и высились курганы из голов. В глазах телохранителей – тоже. А ему, Алвану, было не до войны – он смотрел на замок, а слышал голос Гогнара, сына Алоя. И принимал сказанное сыном Субэдэ-бали всей душой:

– 'О табунах могучих жеребцов, горах трофейного оружия и бескрайних толпах прекрасных рабынь могут мечтать безусые мальчишки, воины, не так давно пролившие первую кровь, и те, у кого всего этого еще нет. А ты, берз, обязан думать не о прахе под копытами твоих терменов, а о том, что оставишь своим детям. И делать все, чтобы земля, которую скоро накроет твоя кошма, никогда не загорелась у них под ногами…'

Эрдэгэ был мудр. Его советы – тоже. Только вот следовать им получалось не всегда: если курган из голов жителей Хоная мигом сломил сопротивление лайшаранцев, то попытка устрашения Вильфорда-берза привела к противоположному результату. Страна лесов в одночасье превратилась в одну огромную ловушку, каждое мгновение пребывания в которой обрывало чью-то жизнь.

Воины Вильфорда-берза были неуловимы и безжалостны: зная, что в открытом бою термены Алван-берза втопчут их в землю в считанные мгновения, они попрятались в непроходимых лесах и начали устраивать засады. Неутомимые, как волки, надгезцы атаковали его термены с раннего утра и до позднего вечера. А по ночам вообще творили все, что хотели – похищали часовых, пробирались в лоор-ойтэ и вырезали целые юрты или угоняли лошадей. Что самое обидное, от этих нападений не спасали ни усиленные дозоры, ни костры, ни ночевки в покинутых деревнях – бесплотные, словно духи предков, убийцы всегда возникали там, где их никто не ждал, и с легкостью собирали небольшую, но кровавую жатву. Расчетливо стараясь не убивать, а ранить. По-возможности, потяжелее, чтобы воина, вдруг ставшего обузой, добивали его же сородичи.

Термены роптали, жаждали крови, но преследовать стрелков даже не пытались, ибо знали, что большинство сунувшихся в эти заснеженные чащи остается там навсегда…

'Может, увеличить плату за взятую кровь?' – в какой-то момент мелькнуло в голове берза. – 'Пообещаю брать не десять жизней, а три десятка. Или пять…'

В первый момент мысль показалась здравой. А еще через мгновение вызвала кривую усмешку:

'Если эти воины не уймутся, то Над-гез обезлюдеет. А зачем мне страна одних лишь лесов?'

Еще через десяток ударов сердца на него накатило раздражение:

'Мы сильнее, причем намного! И уже дали понять, что не разоряем покоренные земли. Неужели так трудно догадаться, что сопротивляться не выгодно?!'

Мысль, которая, на первый взгляд, должна была родиться у торговца, а не у воина, вдруг заставила почувствовать гордость: стараниями своего эрдэгэ он, берз, научился смотреть в будущее. И начал видеть не то, что нужно лично ему и прямо сейчас, а то, что потребуется всем ерзидам через десятилетия!

– Берз, посыльный… – прервал его раздумья кто-то из телохранителей, и Алван, до этого момента пялившийся на перевернутые башни замка, перевел взгляд на воина, во весь опор скачущего по берегу озере к уже поставленной Белой Юрте.

– Этого – ко мне! – негромко приказал Алван, дождался, пока телохранители выполнят его приказ, и вопросительно изогнул бровь:

– Говори!

– Берз, их в стойбище пусто! – не тратя время на славословия, выдохнул воин. А когда увидел, что брови Алвана грозно сдвинулись к переносице, начал докладывать, как положено: – Мне и еще четырем воинам нашего десятка приказали осмотреть опушку леса на полдень от лоор-ойтэ. Когда мы добрались во-он до того мыса, то увидели, что подвесной мост каменного стойбища опущен. Ичитай Зделар послал меня на разведку. Оказалось, что ворота в большой каменной стене открыты, обе решетки подняты, а в стойбище нет ни души…

– Касым? – жестом заставив воина заткнуться, рявкнул Алван.

– Да, берз! – тут же отозвался сын Шакрая.

– Возьми две сотни воинов и обыщи замок. Только поосторожнее – там могут быть ловушки…

Насчет ловушек можно было и не говорить: намедни один из воинов Касыма-шири, отойдя от лоор-ойтэ по нужде, умудрился не увидеть настороженный арбалет и схлопотал болт в печень. Впрочем, на подсказку родич не обиделся – кивнул головой и с места сорвал коня в галоп…

…В замке действительно не было ни души: стойбище, у стен которого можно было положить не одну тысячу воинов, оказалось брошено. Правда, брошено как-то странно: ни в одном из десятка каменных юрт, расположенных за его стенами, не оказалось и следа поспешного бегства, а комнаты в центральной юрте, которую местные называют донжоном, вообще выглядели свежеубранными!

– Они вывезли только оружие, золото, продукты и корм для лошадей… – тенью следуя за Алваном, ошарашенно рассказывал Касым. – А серебряная и стеклянная утварь, зеркала, дорогие ткани и даже женские платья остались на своих местах…

– Их вождь не торопился… – осторожно шагая по натертому до блеска, и потому очень скользкому полу, буркнул берз. – А его воины и их женщины?

– Порядок везде. От подвала до крыши… – пробормотал шири. – Если бы не следы от копыт и колес, я бы решил, что они просто исчезли!

– Непонятно… – остановившись перед огромной, в рост человека, картиной, изображающей всадника на могучем угольно-черном жеребце, задумчиво сказал Алван. – И это мне не нравится…

– Что тут непонятного? – ухнул из коридора голос эрдэгэ. – Бервер Скромный расчетлив, как мытарь, поэтому сделал все, чтобы его города было кому защищать.

– Н-не понял… – после нескольких мгновений раздумий признался шири.

Сын Алоя, неторопливо прогулявшись по комнате, провел ладонью по кружевной тряпице, зачем-то закрывающей столешницу, затем сел в широченное кресло и шлепнул ладонями по подлокотникам:

– Король Вильфорд всегда возмещает подданным ущерб, нанесенный войной, и его подданные к этому привыкли.

– Все равно не понял… – развел руками Касым.

Эрдэгэ насмешливо пожал плечами – мол, я сказал все, что хотел – а затем с интересом уставился на Алвана.

Намек был понятен. Поэтому берз внимательно огляделся, затем подошел к узкой бойнице, за которой виднелся кусок заснеженной стены, оценил размеры юрты для воинов и прозрел:

– Этот замок невелик. И воинов в нем наверняка было немного. Если бы Бервер не пообещал возместить убытки, хозяин этого стойбища, скорее всего, попытался бы защитить свое добро любой ценой…

– И бессмысленно погиб бы вместе с вассалами… – удовлетворенно кивнул сын Алоя. – А так он со спокойной душой отправил часть воинов в Арнорд, а сам вместе с оставшимися отправился защищать столицу своего баронства. Или туда, куда его отправил Бервер!

– Вильфорд-берз мудр… – уважительно хмыкнул Касым-шири.

Глаза Гогнара полыхнули сдерживаемой яростью:

– Мудр. И поэтому ОЧЕНЬ опасен!

…Оставаться ночевать в замке Алван не собирался: да, мощные стены донжона выглядели намного надежнее тонких стенок его юрты, но уверенности в том, что в толще камня не скрываются потайные ходы, у него не было. Поэтому, поужинав в невероятно роскошной комнате, все стены которой были увешаны потрясающе красивыми картинами, он встал с кошмы, в последний раз огляделся и в сопровождении телохранителей, эрдэгэ и Касыма-шири отправился к своим терменам.

Стараниями сына Алоя дорога от надвратной башни и лоор-ойтэ охранялась парой сотен воинов, поэтому через какое-то время берз вломился в свою юрту, дождался, пока телохранители вернут на место шкуру пардуса и раздраженно сплюнул себе под ноги: на его ложе беззастенчиво спала 'мишень'!

С трудом справившись с желанием прервать гулкий храп ударом сапога, берз зашел за ширму и вслед за сыном Алоя нырнул в черный зев подземного хода. Пригнулся, пробежал по доскам, брошенным на мерзлую землю, взлетел по ступенькам приставной лестницы, ощутил еле заметный запах благовоний и почувствовал, что начинает злиться.

– Доброй ночи, мой повелитель… – донеслось с ложа, а через пару ударов сердца куча шкур разлетелась в стороны, открыв взглядам Алвана обнаженное тело лайш-ири лет пятнадцати от роду.

Чтобы понять, чей это подарок, хватило одного взгляда на излишне полную грудь и по-мальчишески узкие бедра:

– Зачем она мне, Гогнар?

– Свободны… – негромко рыкнул беловолосый, а когда телохранители выскользнули наружу, еле слышно поинтересовался: – Сколько дней ты не был с женщиной?

Берз вскипел:

– Это МОЕ дело!!!

Глаза эрдэгэ плеснули холодом:

– Тебе так надоела мать твоего первенца?

Алван гневно нахмурился:

– Ты о чем?!

– Скажи, что подумают твои жены, узнав, что после отъезда Дайаны ты спишь один?

Вождь вождей нахмурился и… виновато склонил голову:

– Я не подумал…

– Зря! – в голосе сына Субэдэ-бали лязгнула сталь. – Одна твоя ошибка – и она умрет!

– Я проведу с ней ночь… – мотнув головой в сторону испуганной лайш-ири, выдохнул Алван.

– Не ночь, а пару месяцев. А потом столько же – со следующей…

'Прячь песчинку в пустыне, а человека – среди толпы…'– вспомнил берз и благодарно улыбнулся:

– Спасибо, Гогнар! Она будет стонать до восхода!

– Боюсь, до восхода не получится… – ехидно ухмыльнулся эрдэгэ. – Десятки факельщиков вот-вот выедут. А тебя я подниму через час после полуночи…

…Безумная скачка по ночным дорогам сохранилась в памяти Алвана рваными обрывками: желтые пятна света, летящие сквозь метель, черные тени, стремительно скользящие по белой пелене под копытами, жуткие изломанные силуэты деревьев, изредка выхватываемые факелами из тьмы, топот копыт, снежные осы, нещадно жалящие в лицо, шею и кисти рук. Нет, особой усталости он не ощущал. Неги тоже – лайш-ири не умели ничего из того, что положено уметь наложнице вождя вождей и могла лишь дарить ему свое тело. Просто его душа, изнывая от тоски по Дайане, заставляла его раз за разом представлять себе миг, когда он перешагнет порог родовой юрты и заглянет в глаза его адгеш-юли.

А вот миг, когда его кобылица пролетела мимо последнего факельщика и перешла на шаг, запомнился надолго: именно в этот момент он поймал себя на мысли, что вождю вождей, саблю которого держит вся Степь, негоже бояться интриг собственных жен.

– Гогнар! – оглядевшись по сторонам и найдя взглядом силуэт своего эрдэгэ, позвал он.

Сын Алоя тут же оказался рядом и вопросительно мотнул головой.

– Найди мне еще две жены…

– Именно жены, не наложницы? – как обычно, сын Субэдэ-бали ухватил самую суть.

– Да, именно жену. Желательно, из каких-нибудь родов послабее… Они будут греть мое ложе месяц… Или даже два… А потом ты сделаешь так, чтобы одна из них захотела отравить другую…

Эрдэгэ усмехнулся в усы:

– Ты жестоко казнишь виновную и, тем самым…

– Я вырежу ее род… – перебил его Алван. – Целиком…

Сын Алоя вскинул голову к ночному небу, несколько долгих-предолгих мгновений, окаменев, слушал своего отца, а затем расплылся в зловещей улыбке:

– Их вырежешь не ты, а их соседи: к этому времени все ерзиды, начиная от безусых мальчишек и заканчивая старейшинами, будут знать, что ты и члены твоей семьи носите благословение Субэдэ-бали. А любая попытка вам навредить вызовет его гнев…

У Алвана пересохло горло:

– Я… я не ослышался?

– Ты держишь ЕГО саблю, ведешь ЕГО народ. Какие могут быть сомнения?

…Пока термены стягивали кольцо вокруг обреченного города с непроизносимым названием Льес, берза трясло, как при лихорадке. Он то вскидывал голову к ночному небу, пытаясь, как Гогнар, увидеть лик Субэдэ-бали, то вслушивался в тишину леса, надеясь услышать рык Дэзири-шо, то закрывал глаза и старался почувствовать свою избранность. Поэтому смог сосредоточиться на том, что творится вокруг, только тогда, когда осознал, что стоит в каком-то овраге, а в шаге перед ним темнеет черный прямоугольник.

'А вот и подземный ход…' – удовлетворенно подумал он и почти в то же мгновение услышал негромкий шепот Маруха, сына Нардара:

– Ну, что стоим? Пошли, пошли, пошли…

Лес тут же ожил – между двумя корявыми стволами по правую руку от берза сгустились тени и, слившись в узенький, но стремительный поток, потекли в зев подземного хода.

Одна, две, десять – тени двигались налегке, и от них, разгоряченных ожиданием будущей схватки, ощутимо тянуло жаром.

'Льес – один из символов неуязвимости Элиреи…' – тут же вспомнил он. – 'Запад королевства захватывали раз двадцать. Юг и восток – чуть реже. А Арнорд, Льес и еще пяток городов – ни разу. Поэтому его падение будет тем самым ударом в подбрюшье, после которого Бервер уже не оклемается…

– А ты уверен, что мы сможем его захватить?

– Хм… Как ты думаешь, зачем мы скачем к Оршу?

– Чтобы Вильфорд-берз решил, что мы решили взять именно его…

– Не только. На самом деле причин две. Во-первых, стены Орша намного ниже, чем Льеса. И воинов там обычно меньше. Поэтому, узнав о нашем приближении, барон Гралиер Орш обязательно попросит помощи у соседей. А его соседи – это Китц, Кижер и Льес. А во-вторых, в Льесе уже две недели развлекается полный десяток наших багатуров. И не ерзидов, а таких же лайши, как и я…'

– Не маловато людей-то? – негромко спросил он у сына Алоя, когда последняя тень скрылась под землей.

– Достаточно… – уверенно ответил эрдэгэ. – Хватит и на ворота, и для захвата казармы, и на всякие непредсказуемые случайности…

– А… – начал было он, и тут же заткнулся, так как знал, каким будет ответ.

– Даже не думай!!! – прошипел Гогнар. – Ты не воин, а средоточие Духа Степи!

– Средоточием Духа меня еще не называли… – хмыкнул Алван. И нарвался на недовольное шипение:

– Когда убиваешь ты – убиваем и мы! Если убивают тебя – убивают и нас!

Мысль, высказанная сыном Алоя, была интересной и очень глубокой. Действительно, любая победа вождя поднимала боевой дух его воинов на небывалую высоту. А рана, полученная от любого, даже очень слабого, врага, ввергала их в уныние. С другой стороны, вожди, прячущиеся за спины своих солдат, быстро теряли уважение, а за ним – и жизнь…

– Хм… – ухватив за хвост не дающуюся мысль, хмыкнул он. – Получается, что я должен убивать, но только тогда, когда уверен, что смогу?

– Именно! И никогда не подставляться под удар…

– Ойра… – оценив Дар Мудрости, вложенный в его сердце, выдохнул Алван, затем прикоснулся к груди правым кулаком и, не оглядываясь на яму, зашагал к опушке. Туда, где готовились к штурму его воины…

Глава 21 Аурон Утерс, граф Вэлш

…Из первой попавшейся на пути сожженной деревни, Косовища, я въезжал, раздираемый противоречивыми чувствами. С одной стороны, меня до ужаса радовало то, что на пепелище не обнаружилось ни трупов, ни следов крови, а с другой бесило, что полторы сотни зажиточных семей в одночасье лишились крыши над головой. Илзе, читавшая мои чувства, как открытую книгу, предпочла помолчать, а вот граф Андивар Фарбо ни с того ни с сего решил поучить меня жизни.

Совет не гневить богов и съехать с дороги в лес я пропустил мимо ушей. Весьма многословные рассуждения по поводу моей юношеской воинственности – тоже. А когда он принялся сетовать на то, что в роду Утерсов перевелись здравомыслящие люди и завуалировано обозвал меня самовлюбленным юнцом, дорвавшемся до власти, неожиданно вышел из себя и приказал ему заткнуться.

Граф умолк. Но ненадолго – уже через полчаса, когда мы выехали на опушку и, не останавливаясь, двинулись по нетронутой снежной целине к виднеющимся на горизонте Темным Холмам, он язвительно поинтересовался, не собираюсь ли я, случаем, сдаться ерзидам.

Беседовать с человеком, чуть было не лишившим меня супруги, а моего сюзерена – единственного наследника, я не собирался, поэтому поднял правую руку и сложил пальцы в знак 'тихо!'.

Илзе, ехавшая чуть позади, среагировала в то же мгновение и, использовав Слово, запретила графу говорить. А еще через миг презрительно фыркнула:

– Он их боится. До умопомрачения!

– Будет возможность, убери этот страх подальше, ладно? – повернувшись вполоборота, попросил я, дождался утвердительного кивка и благодарно улыбнулся.

В глазах моей супруги тут же зажглись два маленьких солнышка, а на губах заиграла такая счастливая улыбка, что у меня оборвалось сердце: она жила мною, а я… я жил своим долгом перед Элиреей. Вернее, доживал последние дни.

Заглядывать в будущее было невыносимо, поэтому я бросил кобылку в галоп и, развернув плечи, подставил лицо обжигающе-холодному ветру…

…Вопреки моим ожиданиям, безумная скачка никак не сказалась на настроении – вглядываясь в темную полоску там, где белая равнина смыкалась с грязно-серым небом, я видел присыпанные снегом выгоревшие остовы домов, а вместо свежести встречного ветра чувствовал запах гари. Видимо, поэтому, увидев появляющуюся на горизонте россыпь черных точек, сначала обрадовался, а уже потом оценил их количество и наше взаимное расположение. Зато Пайк, как оказалось, летевший следом за мной, сделал это вовремя. И, не дожидаясь, пока я начну соображать, 'запаниковал': вместо того, чтобы повернуть направо, к виднеющемуся вдали лесу, помчался влево, к небольшой рощице, растущей на берегу крошечного пруда!

Я, конечно же, рванул следом, а буквально через пару ударов бешено бьющегося сердца радостно осклабился, увидев, что скачущая навстречу сотня ерзидов срывается в намет и бросается нам наперерез…

…Резвости и выносливости низкорослых степных лошадей можно было позавидовать – к моменту, когда мы добрались до рощи, головной дозор ерзидов приблизился к нам где-то перестрела на полтора и на полном скаку натягивал луки. Зря: подставляться под стрелы мы не собирались, поэтому спешились не перед, а за деревьями. Илзе, граф Фарбо и шестеро воинов, которым было поручено их охранять, похватали поводья лошадей и тут же отошли поглубже, а все остальные, попрятавшись за стволами, начали в темпе набрасывать тетивы на луки и натягивать арбалеты.

Опыт и многолетние изнурительные тренировки сделали свое дело: многоголосый крик 'Алла-а-а!!!', которым воины Алван-берза пытались нас испугать, сменился короткими хрипами, и пятерка дозорных в полном составе на полном ходу вылетела из седел.

'Насмерть… Все…' – по очереди оглядев кувыркающиеся тела, недовольно отметил я, затем вытащил из ножен оба меча и пару раз провернул их в руках…

…Пятикратное численное преимущество и невеликие размеры нашего укрытия сыграли с ерзидским сотником злую шутку: решив, что мы в ловушке, он, недолго думая, приказал части своих людей закрутить 'колесо' вокруг рощи, а остальных отправил в атаку.

Трусами степняки не были – сорвав с седел кулачные щиты и повыхватывав сабли, они с гиканьем понеслись к нам. Но не по прямой, а слегка наискосок. Так, чтобы иметь возможность свешиваться с седел и прикрываться крупами лошадей от наших стрел.

Против средненьких стрелков или других степняков это бы прокатило. Но не против нас: стрелять мы умели, а лошадей не боготворили, поэтому одинаково результативно били и по всадникам, и по их скакунам. В результате из шести с лишним десятков атакующих до опушки доскакало человек тридцать пять…

…Первый ерзид, бросившийся ко мне, умер, толком не успев размахнуться – нож, походя брошенный Пайком, по рукоять ушел в его левую глазницу. Второй, перепрыгнув через оседающее на землю тело товарища, на мгновение выпустил меня из виду и ударил туда, где меня уже не было. А когда попытался остановить опускающуюся саблю, вдруг понял, что та вместе с отрубленной кистью двигается сама по себе, удивился и умер. Третий… третий выжил. И даже остался цел и невредим: увидев его походку и оценив совершенство нереально кривых ног, я решил, что радоваться в одно лицо как-то слишком эгоистично. Поэтому ударил не мечом, а локтем. После чего скользнул к четвертому, притерся к падающему клинку и коротко ткнул в горло.

Увидев, что сородичи мрут уж очень быстро, пятый метнулся за ближайшее дерево и, открыв рот, попробовал заорать. Увы, возникший за его спиной Пайк легонько приголубил его кулаком по затылку и бросился к шестому. Который судорожно прижимал руку к рассеченному горлу, пытаясь удержать хлещущую из раны кровь.

– Колун!!! – возмущенно взвыл шевалье. – Ты что, глухой? Сказано – по одному противнику брать живыми!!!

– Взял… Двоих… – пробасил Варлам. – А этот – лишний…

Других самостоятельно двигающихся степняков поблизости не оказалось, поэтому я кинул взгляд в просвет между деревьев и похолодел: 'колеса', еще недавно крутившегося вокруг рощи, не было. А от того места, где был его 'обод', к опушке тянулись 'спицы' следов копыт…

…Коротенькая, шагов в сто, пробежка по тропе, вытоптанной копытами четырех десятков лошадей – и я, скорее почувствовав, чем увидев впереди движение, сломался. Вовремя – стрела, выпущенная практически в упор, просвистела мимо, а ее хозяин, явно не привыкший промахиваться, растерянно вытаращил глаза. Сделать что-либо еще я ему не дал – перескочил через заснеженную валежину, показал атаку в горло правым клинком и вбил левый в под взметнувшуюся вверх руку.

Справа, шагах в двадцати, кто-то жутко захрипел, и я, походя смахнув голову качнувшемуся вперед ерзиду, забыл про его существование. И, углядев между деревьями мелькающие черно-желтые сюрко, понесся дальше – перемахнул через небольшой овраг, обогнул ствол векового дуба и вылетел на крошечную полянку, забитую лошадьми.

Присел, посмотрел сквозь частокол из ног и, не увидев ни ярко-зеленого пятна от шоссов графа Андивара, ни черно-желтых сюрко Илзе и моих воинов, трижды щелкнул языком.

Слева щелкнуло в ответ, а затем до меня донесся голос Клешни:

– У нас все в порядке, ваша светлость! А гости утомились и ждут…

…К вечеру повалил снег. Огромные белые хлопья падали так густо, что в считанные мгновения скрыли от взглядов не только приближающуюся опушку, но и спины воинов головного дозора. Оглянувшись назад и увидев лишь пару силуэтов, мелькающих в снежной круговерти, я недовольно скрипнул зубами – так не вовремя начавшийся снегопад ставил крест на части моих планов.

Илзе, едущая стремя в стремя, успокаивающе дотронулась ладошкой до моего колена:

– Ничего страшного! Подумаешь, увидят курган не сегодня, а завтра… Или послезавтра…

– Я думал не о кургане… – угрюмо буркнул я. – А о том, что снег скроет наши следы, а значит, преследовать нас никто не будет…

– И все равно, это не выход… – без тени улыбки вздохнула она, и я, услышав знакомую фразу, вдруг без всякой луковицы вспомнил прошлое:

– Это не выход… – угрюмо глядя на Бервера, буркнула леди Даржина. – Ерзиды почувствовали свою силу, поэтому на каждую такую выходку будут отвечать еще большей жестокостью…

Могла бы и не говорить – та же мысль, пусть даже и сформулированная другими словами, вертелась в головах всех членов Королевского Совета.

– Вернуть время вспять я не в состоянии. И задним числом переубедить 'виновного' – тоже… – мрачно пошутил король. – Поэтому примем известие как данность и порадуемся тому, что Алван-берза постигла первая серьезная неудача…

При слове 'неудача' я невольно покосился на клочок пергамента, послуживший причиной внеочередного заседания, и не без удовольствия представил себе только что описанную картину: раннее утро, только-только осветившее стены Льеса, еле слышный скрип 'журавлика', неторопливо задирающего шею, взмывающая в воздух телега, с бортов которой капает кровь, и ее груз – головы всех тех, кто с саблей в руках пробирался по подземному ходу…

– Представляю, как бесились ерзиды… – мечтательно улыбнулся граф Орассар. – Кстати, интересно, а 'сын Субэдэ-бали' как-то ответит за этот просчет?

– Не ответит… – все так же мрачно буркнул Бервер. – Что касается того, как бесились ерзиды… – он вытащил из стола еще один клочок пергамента и протянул его начальнику Внутренней Стражи: – На, читай… Можно вслух…

– 'Вильфорд, именуемый Скромным! Я, вождь вождей Алван, сын Давтала, держащий саблю Субэдэ-бали…' – начал было граф Орассар, потом, судя по движению зрачков, перепрыгнул через предложение, прочитал еще кусок про себя и ошалело уставился на короля: – Он это что, серьезно?

– Читай, читай! – криво усмехнулся король и нервно вытер о шоссы вспотевшие ладони.

Граф кивнул и продолжил. Судя по всему, пропустив вступление:

– Чаша моего миролюбия иссякла, а надежды на твое благоразумие занесло песком. Поэтому скажу прямо: ты не достоин держать в руках даже ржавый нож, ибо, спрятавшись за каменными стенами родового стойбища, ты бросил поводья скакуна своей судьбы и дал заржаветь сабле своего духа. Оглянись, две трети Над-гез уже под моей кошмой, а ты до сих пор… э-э-э…

– Продолжай, это даже интересно! – оскалился Бервер.

– …до сих пор… не слез со своего ложа…

– Там написано 'до сих пор ублажаешь своих жен и наложниц…'!

– …старательно не вспоминая о тех, кто держит твою саблю! А ведь багатуры, не испугавшиеся моих терменов, достойны большего, чем твое забвение! Эта земля – моя! А люди, которые ее населяют – еще нет. И если тебе дороги их жизни – верни им клятвы и прикажи открыть ворота каменных стойбищ…

– Красиво излагает! – хмыкнула леди Даржина.

Граф Орассар кивнул, но читать не перестал:

– Сроку на все это – три дня. А начиная с четвертого я начну предавать огню все, что увижу…

– О чем задумался? – почувствовав, что мое настроение стремительно ухудшается, спросила Илзе и тем самым выдернула меня в настоящее.

– О том, что срок уже вышел… – буркнул я, а потом озвучил мысль, которая мучила меня последние двое суток. – И что письмо Алван-берза – со вторым дном!

– В каком смысле? – заинтересовалась моя супруга.

– Мне кажется, что Гогнар Подкова, диктовавший это письмо писцам, намеренно выставил его величество безвольным трусом. И почти уверен, что его копии в ближайшие дни объявятся в большинстве крупных городов королевства…

Илзе задумалась. А через какое-то время нехорошо прищурилась:

– Хм… С зрения Алвана эта война выглядит несколько… странной!

Я кивнул:

– А начавшиеся зверства ерзидов – следствием нерешительности короля…

– Деревни отстроим! – затараторила она. – Большинство жителей королевства уже за стенами городов, а наши воины продолжают рвать ерзидские термены…

Я устало потер лицо руками невидящим взглядом уставился в снежную круговерть:

– Для обывателя их действия кажутся комариными укусами, а крайне стесненные условия, страх за свою жизнь и отсутствие надежд на будущее не лучшим образом сказываются на патриотизме. Говоря иными словами, если в ближайшие дни мы не изменим стиль ведения войны, то население начнет роптать…

Илзе замолчала. Минуты на две. А затем снова подъехала почти вплотную и требовательно потянула меня за штанину:

– Ты нашел какой-то выход?

Я сглотнул, затем уставился в ее глаза и горько усмехнулся:

– Пока только намек на его существование…

– Расскажешь?

…За следующие полтора часа, потребовавшиеся нам, чтобы добраться до избушки лесника, затерянной в чаще китцского леса, Илзе не произнесла ни слова. А когда отряд, наконец, выехал на поляну и остановился, первой слетела с коня, взбежала на крыльцо и, с трудом дождавшись, пока подсуетившийся Клайд откроет входную дверь, приказала тащить к ней мои переметные сумки.

Сумки принес я. Сам. Сам же растопил очаг, застелил ложе одеялом и соорудил какое-то подобие стола. После чего был усажен на первое попавшееся на глаза полено и занялся очинкой перьев.

Илзе тоже не бездельничала – сначала протерла 'стол' какой-то тряпкой, затем застелила его чистым полотенцем, вытащила из сумок свечи и стопку пергамента, развела в воде сухие чернила и, устроившись поудобнее, зачем-то попросила продиктовать ей те вопросы, которые я собирался задать пленным.

Я продиктовал. Первых штук восемь. А потом заметил, что на пергамент легло раза в полтора больше.

Заинтересовался. Обошел стол так, чтобы видеть рождающийся текст и удивленно хмыкнул: она записывала совсем не то, что я говорю!

– Илзе, если ты устала, давай, ты ляжешь спать, а я допрошу их сам? Или вообще перенесу допрос на завтра… – спросил я, присев рядом с ней и ласково пригладив волосы, распушившиеся от мороза.

Она грустно улыбнулась:

– Милый, ты тактичен до безобразия…

– Понимаешь, я…

– …забыл, что твоя жена – Видящая!

– Что поделать, если твоя красота лишает меня способности связно мыслить? – пытаясь хоть на мгновение отвлечь ее от мыслей о моем будущем, пошутил я.

Илзе шутку не поддержала – дописала очередное предложение, отложила в сторону перо и опустила голову так, чтобы ее волосы закрыли глаза:

– Я уже делала нечто подобное. И намного лучше, чем ты, представляю, что для этого требуется…