Текст книги "Ленинград — срочно..."

Автор книги: Валерий Волошин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Ну и ну, отродясь такого замысловатого набора слов не слышал. Во-о дает сержант!

– Чему вы радуетесь, товарищ майор? – с возмущением сказал он Литовкину. – Сержант оскорбил офицера, ведущего группы, а вы…

– Полно, лейтенант, мы в куртках, он не видит знаков различия, – попытался его успокоить Литовкин. – Хотя, конечно, это непорядок… Вы что такое себе позволяете! В общем, так. я сам лично проверю вашу квалификацию, сержант, заодно и вашу шарманку, – он показал на «Редут». – Я был о ней высокого мнения. Но если то, что говорят пилоты, правда, в чем я на сто процентов уверен, – пеняйте на себя!..

– А если я прав, тогда как? – спросил я, подрагивая от холода (им-то хорошо, «меховушки» натянули, а тут выскочил из аппаратной в одной гимнастерочке!).

– Тогда он извинится, – дружески хлопнул Литовкин по плечу ведущего группы истребителей, которая «облетывала» «Редут». – Явитесь на КП для получения условий полетного задания через сорок минут. Ясно?

Они направились к смутно виднеющимся вдалеке аэродромным постройкам. Мой командир пошел за ними следом, надеясь уладить конфликт. Я вбежал в аппаратную. Надо бы подшить свежий подворотничок, решил я, на КП придется идти, еще нарвусь на начальство. Снял гимнастерку, протер суконкой медаль «За оборону Ленинграда». Что ж, вызов принят. Давно пора показать летунам – без нас они полуслепые. Ишь, «Редут» для них шарманка!

Все-таки капризная штука жизнь. Зачем, спрашивается, надо было меня с «семерки» снимать и бросать в эту карусель, именуемую наведением? Или других мало? Будто я затычка для всяких дыр. А как славно мы с Колей Калашниковым «ворон» караулили! Только за неделю до моего отъезда фрицы семь налетов предприняли на наши войска, больше двухсот пятидесяти самолетов в них участвовало. Да не вышло у них ничего. Зенитчики нашими данными хорошо научились пользоваться. Не то что некоторые пижоны летуны…

Вначале меня, конечно, порадовало предложение Оси-нина. Дело новое: воздушные капканы фашистам расставлять, наводить на них наши «ястребки». Хоть не хотелось с <семеркой» расставаться, а соблазнился. Формировали расчеты «Редута-01» и «Редута-02» во дворе бывшего института, на крыше которого наша «пятерка» стоит. Формировали в основном из женщин, что поделаешь, мужики нынче дефицит. У меня же к радистам в юбках особое отношение. За исключением одной, она на главном посту – телефонистка. А с остальными я не сюсюкаюсь. Тем более что, в отличие от установок, работающих на оповещение, на нашей, предназначенной для наведения, только один старший оператор – это я. К тому же я еще и старшина расчета. Еще в него включили старшего радиста, старшего электромеханика – дружка моего по «шестерке», – вот и вся мужская братия. Поэтому я с первых дней к девушкам только по уставу, на «вы» обращаюсь. Иначе, знаю, порядка не будет.

Уберечь наших девиц от кавалеров, прямо скажу, нелегко. Только развернули «Редут», разбили «дозор», а летчики-налетчики тут как тут. Сами из себя хороши: хромовые сапоги, бриджи светло-синего сукна, куртки кожаные, а под ними кителя с иголочки с погонами (только ввели новшество, а они уже фасонят!), на фуражках с лакированными козырьками – крабы. Увидит женщина такого – не устоит. Но и Гарик не хухры-мухры, хоть и в обмотках, и шинелька пообтрепана, а голос на что! Голос у меня – ого-го! – телефонами и микрофонами натренирован. Сразу: стоп! Вы куда, товарищ? Назад! Объект секретный. Читать умеете? Вот табличка: «Проезд и проход категорически запрещен!» Может, поэтому на меня пилоты зуб точат?.. Но не думаю, они промашку дали по собственной инициативе, а на меня свалить хотят. Не учли только одного: Гарика на мякине не проведешь!

Судите сами. Звену истребителей предстояло барражировать вдоль линии фронта в зоне Карельского перешейка. Я должен был в случае обнаружения самолетов противника сообщить на КП штурману полка координаты цели и произвести наведение. Теперь в составе дежурной смены нет оперативного офицера. Вместо него на командном пункте план-шетист, который по моим докладам составляет схему полета.

Включил я высокое напряжение за несколько минут до старта звена, любуюсь разверткой на экране – привычное дело. Смотрю, полетели, соколики. Докладываю на КП. Через две минуты снова докладываю. Вижу группу хорошо, в небе по курсу полета больше никого – пасмурно. Линия фронта уже близко от них… Но что такое? Отклоняются мои «ястребки», поворачивают влево, к Финскому заливу. Я штурману: мол, видно, облачность мешает, сбились, говорю, ваши парни с курса на столько-то градусов, не мешало бы помочь им выправить маршрут.

Литовкин тут же связывается с ведущим группы, предупреждает: так, мол, и так, разучились, что ли, ориентироваться?.. А ведущий, пижон несчастный, отвечает: летим точно по курсу, находимся в квадрате… В общем, в том, в каком и следует им быть.

Литовкин выдает мне ответную «квитанцию»: мол, ври, дорогой, да не завирайся – мои летчики правильно летят, а ты, сержант, протри глаза. Тогда я кричу в трубку, но пока еще по-доброму, с улыбочкой: мол, ошибаетесь, друзья-гвардейцы братского авиаполка, не туда летит ваше звено, уже над флотом нашим барражирует, а не над пехотой, как по заданию положено.

Штурмана, наверное, заколотило от такой информации. Слышу, опять запрашивает по радио борт ведущего истребителя: «Доложите, где находитесь?»

А ведущий – душа его заблудшая – в ответ невозмутимо опять ему мозги компостирует: «Летим над линией фронта в Карельской зоне. Какие будут приказания?»

Тут меня уже начало трясти. Вы что, Гарику не верите?! Напоминаю оператору бойцу Ивановой: «Фиксируй в журнале все мои доклады – азимут, расстояние, квадрат, время…» С трудом сдерживаясь, передаю Литовкину: не я вас обманываю, а ваши горе-летуны!

Это было последней каплей в переполненном море. Началась буря: полет прекратился, летчиков вернули на аэродром и привели к «Редуту» на разбор. Я выбежал навстречу разгоряченный. И вот здесь-то ведущий, сразу видно, салажонок необстрелянный, мне нагло говорит:

– Вы что, сержант, тень на плетень наводите?! Мы шли строго по маршруту, а вы нас компрометируете…

Однако мне пора к Литовкину бежать. Поглядим еще, кто извиняться будет!

КП авиаполка – небольшой двухэтажный домик с выпирающим посередине полуовальным застекленным балконом, очень похожим на терраску. Я решительно поднялся по лестнице и тихонько открыл дверь.

Литовкин и лейтенант – тот самый ведущий, из-за которого весь сыр-бор разгорелся, – сидели за длинным столом, заваленным картами, и о чем-то толковали. Правее них, на возвышении, восседал за пультом капитан-летчик в фуражке и с красной повязкой руководителя полетов. Перед ним аэродром – как на ладони. Позади стола штурмана стоял планшет размером с большую карту, с разграфленным на сектора воздушным районом. Возле него крутились два солдата и наша планшетистка-оператор Некрасова. По тому, как с ней перешептывались бойцы, а она игриво мурлыкала в ответ, подрисовывая что-то на планшете и весело тряся кудряшками, было ясно: акклиматизировалась единственная представительница расчета РУС-2 здесь – лучше не бывает.

Я кашлянул и громко доложил о прибытии. Руководитель полетов даже не шевельнулся, чуть скосил глаза. Планшетисты тоже не обратили на меня внимания. Только Некрасова сразу посерьезнела и усерднее заскрипела мелком по прозрачной пленке. Обернулись на мой голос Литовкин и лейтенант… Мать честная! – Литовкин – Герой Советского Союза! А у лейтенанта, которого я посчитал за юнца желторотого, ордена Ленина и Красного Знамени. Мгновенно пронеслось в голове: «Может, и вправду, Гарик, ты маху дал? Вдруг «Редут» не так настроен, а ты глотку дерешь?!»

– Давай сюда, сержант, – позвал меня Литовкин, а я почувствовал, что ноги к полу приросли, не сдвинуться. – Смелее, сержант, не тяни время.

Я подошел, присел на предложенный стул, боясь глубоко вздохнуть.

– Вникай… О маршруте полета я никому не скажу. Только сам буду знать, куда полечу, – хитровато улыбнулся Литовкин. – Но мой полет подробно описан здесь. Пакет опечатан, можешь проверить. Он останется у лейтенанта, лица заинтересованного, это гарантия, что раньше срока пакет тебе в руки не попадет. Взлетаю в четырнадцать тридцать пять. Вылет боевой. Следи за мной своей шарманкой и записывай, как положено, в журнал донесения. После посадки сверяем наши записи. Идет?

– Вопрос, товарищ майор. А если появится цель противника?

– Связываешься с капэ и осуществляешь наведение. За штурмана – он, – Литовкин кивнул на лейтенанта и многозначительно добавил – Вник?

Что тут непонятного. Мчусь к «Редуту». Вместе с техником установки тщательно проверяем аппаратуру, ориентировку антенны. Ажур. Невольно задумался: «Почему же лейтенант всех за нос водит? Ошибся, а признать не хочет…»

«Редут» включил за десять минут до вылета Литовкина. Рядом сидит ефрейтор Иванова (пожалуй, единственная среди радисток, кто на щеголей-летунов и их комплименты внимания не обращает), напомнил ей:

– Пиши в журнале разборчиво. Экспертиза предстоит.

– Знаю, – недовольно усмехнулась она. – За последнее время столько бумаги исписала, что каллиграфический почерк выработался.

Строчит она и по своей охоте с утра до вечера, если не занята службой. Запросы шлет, разыскивает какого-то старшего лейтенанта-пехотинца, тяжело раненного при прорыве блокады. Но пока без толку. Переживает, бедняга. Вот это я понимаю, серьезное отношение к мужчине!

Истребитель взлетает. Сначала доносится снаружи натужный гул его мотора. А через несколько минут с левой стороны экрана выплескивает отраженный от него импульс. Полетели… Ага, курс на восток, к Ладожскому озеру. Пометим…

Литовкин вдруг резко разворачивает свою машину и меняет направление движения. Пеленгую: пошел к линии фронта, на юг. Высота? Две тысячи (плюс-минус пятьсот) метров… Пересек линию фронта. Разведывательный полет? Теперь смотри в оба, Гарик. Как бы гансы откуда-нибудь не вынырнули. Снова разворот. Отсчитываю градусы… Мама родная! Почти на встречном курсе запульсировала цель. Быстро определяю: «Хейнкель-126», летит вдоль линии фронта. Нажимаю кнопку вызова дежурного штурмана командного пункта. Слышу в трубке голос лейтенанта. Докладываю ему:

– Наведение. По курсу… Квадрат семнадцать – четырнадцать. Цель. Один самолет «рама». Высота четыре с половиной.

До Литовкина информация прошла без задержки: я вижу, отметка от его самолета отклонилась по шкале – тот набирает высоту. «Рама» вильнула, пересекла линию фронта и углубилась на нашу территорию. Даю поправку на курс. Литовкин четко выполняет маневр; отраженные от самолетов импульсы сближаются. Но это у меня, на экране. Сойдутся ли самолеты в небе? Волнуюсь. Еще раз уточняю курс, расстояние между истребителем и «рамой», высоту… Встреча! «Рама», круто развернувшись, опять летит за линию фронта. Литовкин ее преследует. Неожиданно импульс от «рамы» исчезает. Посадка или падение? Уточняю квадрат: на карте в этом месте условий для посадки нет – лес, болото…

Со своим командиром стоим у фургона «Редута». Я нервно курю. В руках у меня журнал донесений. Со стороны КП полка к нам идут Литовкин с группой пилотов, оживленно переговариваясь. Чуть сзади от них – понурый лейтенант. Мне почему-то стало его жалко. Впрочем, одернул я себя, еще неизвестно, чья взяла.

Протянул Литовкину журнал. Он взял его, обернувшись, сказал лейтенанту:

– Отдай ему конверт.

Я только глянул на листок с записанным маршрутом полета – ажур! Худо лейтенанту, на нем лица нет. Говорю Литовкину:

– «Рама» вроде плюхнулась? Поздравляю!

Он захлопнул журнал:

– Все точно. Твоя победа, сержант!

– Нет. «Шарманки», – съязвил я.

– Будет обижаться. Завтра на «Редут» всех летчиков приведу. Согласен, командир? – обратился Литовкин к моему старшему лейтенанту. – Сержант с ними занятие проведет…

– Хорошо, приводите летчиков, – довольно ответил начальник установки.

Интересный был тот день. Со всех эскадрилий собрались пилоты у «Редута». Я рассказывал, показывал, заводил их группами в фургон. Потом в воздух поднялся самолет, а мы следили за ним по экрану осциллографа. Точность проводки удивила летчиков. Правда, тот самый лейтенант несколько раз вздыхал и жаловался пилотам: «Ну и жизнь пошла, братцы. В небе теперь от контроля не скроешься. Никакой самостоятельности!»

Литовкин в конце занятий не выдержал:

– Не то говоришь, дружок. Забыл, что ли, про уговор?

Лейтенант покраснел и, не мямля, громко извинился передо мной. Что тут скажешь, молодец!

Из итогов боевых действий Ленинградской армии ПВО:

«23 марта 1943 года установка «Редут» обнаружила на удалении сто пятьдесят километров девять бомбардировщиков противника. По командам с земли они были перехвачены Героем Советского Союза капитаном Сергеем Литавриным, старшим лейтенантом Григорием Богомазовым и младшим лейтенантом Василием Макухой. Расстроив боевой порядок противника и обратив его в бегство, летчики сбили по одному Ю-88…

В мае 1943 года было семь случаев наведения истребителей по данным установок «Редут», из них пять закончились перехватом противника. В результате пять самолетов врага сбиты. За июнь 1943 года благодаря наведению «Редутами» летчики истребительного авиакорпуса сбили десять Ю-88…»

Глава XVI

Телеграмма от 12.05.43 г.:

«Совершенно секретно. Соловьев – Лобастову. Зимне-весенние бои показали, что авиация противника несет большие потери. Инициатива в воздухе полностью перешла в наши руки. Благодаря надежности и бесперебойной работе спецустановок «Редут» враг не может спокойно и безнаказанно летать в небе Ленинграда. Ни один его налет на город не был внезапным и не увенчался успехом. Полагали бы возможным рассмотреть вопрос о представлении 72-го отдельного радиобатальона к правительственной награде…»

Осинин

Каменный остров, штаб радиобатальона

Осинина и Калашникова принимали в члены партии. Дела рассматривались в алфавитном порядке, и старшине предложили первому подняться, чтобы ответить на вопросы. Осинин позавидовал старшему оператору: Николай был спокоен. А он, Сергей, волновался.

«Надо взять себя в руки», – подумал он. Начал припоминать встречи с Калашниковым. Толковый парень, любознательный. Задумал написать «Золотую книгу» и сдержал слово. Привез ее Калашников с собой на партсобрание, ходит она сейчас по рядам, вызывая одобрительный шумок в учебном классе радистов, в котором собрались коммунисты. Молодец Николай! Он и рекорд в батальоне поставил по дальности обнаружения целей – двести семьдесят километров! А какие головоломки Калашников разгадывал – уму непостижимо! Взять последний случай, после которого старшину наградили орденом Отечественной войны.

Это произошло 21 марта. Со всех наблюдавших за воздухом «Редутов» поступил на главный пост сигнал: «Вижу цель!» Начали сыпаться донесения. Но на главном посту не могли определить, сколько же летит самолетов и откуда они движутся. Данные с установок вроде бы имели отношение к одной и той же цели, но сведения о курсе были противоречивыми.

Первым разобрался Калашников. Передал: десять «юнкерсов» подкрадываются к городу с различных направлений, но на одной и той же высоте и одинаковом удалении от Ленинграда. Придумали фокус гитлеровцы, видно, понадеялись, что такой маневр введет в заблуждение нашу противовоздушную оборону. Не тут-то было! Осведомленные о замысле фашистов, зенитные батареи открыли на пути бомбардировщиков мощный заградительный огонь. Стервятники, сбросив бомбы, в основном вне черты города, кинулись наутек. Но их уже ждали наши истребители…

Кто-то тихонько тронул сзади Осинина. Он обернулся: дошла до него очередь посмотреть «Золотую книгу». Сергей взял ее, хотя не раз читал записи Калашникова. Открыл последнюю страницу – на чем старший оператор остановился? Подзаголовок гласил: «Смотрите на Дно!» И далее: «Весь апрель и май немцы производили ночные налеты на Ленинград и район Синявино. Дежурный главного поста майор Шилин смену, заступающую в 20.00, встречал словами: «Смотрите поглубже на Дно!» Почти ежедневно, как только стрелки часов показывали 21.30, старший оператор засекал появившуюся в том районе цель…» Тут же была нарисована схема маршрутов бомбардировщиков противника из района Дно. «Потрепали тогда фашисты нервы, – подумал Осинин, закрывая тетрадь и передавая ее соседу, – только не вышло из их затеи ничего».

Одна ночь, с 12 на 13 апреля, особо запала в памяти. С девяти вечера и до половины третьего утра шли на город вражеские бомбардировщики с юга, юго-запада и юго-востока. В батальоне никто не спал. Даже те, кто не нес боевое дежурство, находились рядом с постами, готовые в любой момент подстраховать, прийти на помощь. Сорок одну одиночную цель обнаружили в ту ночь «Редуты» и своевременно выдали по каждой точные координаты. К Ленинграду сумел прорваться лишь один самолет, который смог сбросить бомбы на окраине города, не причинив серьезного вреда.

Но фашисты – педанты. Уж если заладили налет, пусть и с треском провалившийся, обязательно будут его повторять по той же схеме. Весной не проходило дня и ночи, чтобы «Редуты» не засекали от двадцати до сорока «ворон», посылая срочные донесения летчикам и зенитчикам, которые уверенно увеличивали счет своим победам.

Осинин вспомнил свою недавнюю встречу с тезкой-летчиком майором Сергеем Литовкиным, с которым они согласовывали вопросы взаимодействия. Когда Осинин приехал на аэродром, Литовкин только что вернулся из полета. Разгоряченный, шел он по полю вместе со своими пилотами. «Непобедимая шестерка», – охарактеризовал эту группу стоявший рядом командир полка. А Литовкин подошел к Осинину и с ходу ему сказал:

– Ну, спасибо, инженер, твоим «редутчикам»! Сейчас такую карусель мы с их помощью устроили фрицам – надолго запомнят.

Они полетели на перехват бомбардировщиков в район Колпино – Красный Бор. Но вскоре «Редут» их перенацелил: «Юго-западнее Волховстроя сорок «ворон» под прикрытием до двадцати «мессеров» и «вульфов».

Шестерка Литовкина отважно ринулась на врага. После первой атаки строй бомбардировщиков был рассеян. Литовкин со своим ведомым сбили по одному ХЕ-111. Остальные стали беспорядочно сбрасывать бомбы в лес и уходить на запад. Преследуя их, наша группа метким огнем вгоняла в землю бомбардировщик за бомбардировщиком. Не помогли стервятникам прикрывавшие их «мессеры» и «вульфы». Каждый из группы наших летчиков сбил по самолету. А Литовкин – бомбардировщик и МЕ-109.

– Первая атака – всегда наша! – твердо сказал он Осинину. – И за «Редутами» в этом – не последнее слово.

Осинин тогда посмотрел на майора, штурмана полка, Героя Советского Союза, которому всего двадцать лет от роду, и подумал: «Вот какой боевой почерк у аса. Атаковать первым и баста!»

Сейчас Сергею подумалось: «А что я достиг в свои двадцать три года? О каких своих достижениях я могу твердо сказать вот здесь на партийном собрании? А говорить придется, очень скоро…» – и он снова разволновался.

…Калашникова в члены ВКП(б) приняли единогласно. Председательствующий на собрании Ермолин поздравил старшего оператора…

– Инженер-капитан Осинин, – объявил Ермолин, – кандидатский стаж у Сергея Алексеевича истек.

Пока Ермолин знакомил коммунистов с документами, Осинин опять разволновался. Подумал: «Когда вступал в кандидаты, дрейфил меньше, хотя обстановка была куда тяжелее. А сейчас и техника безотказно работает, и напридумывали сколько для нее новшеств, и победы ежедневные по донесениям «Редутов», и с едой более-менее наладилось, а нервишки стали тряпичными. Почему так?..»

Осинин вспомнил, что в начале войны в батальоне было только девять коммунистов. Теперь их – больше сотни! И он вступал в кандидаты с верой, что станет сильнее и тверже, сможет больше сделать. Так оно и вышло. Но отчего же возникло это беспокойство?..

– Есть предложение послушать товарища Осинина, – донесся до Сергея, словно издалека, голос Ермолина.

Осинин поднялся, быстро прошел к столу президиума. Успокоился. Да и что ему бояться, сыну бедного тверского крестьянина. Разве могли его родители мечтать о том, что он выучится на инженера?..

Ему задавали вопросы. Осинин отвечал. Ведь «Редут» стал «дальнобойней», чувствительней к целям, менее «пробиваем» помехами. Сейчас можно измерять и высоту полетов…

– Все это хорошо. Мы знаем об успехах. А недостатки?.. Есть они у вас? – спросил подполковник Бондаренко, который сидел за первым столом и легонько постукивал пальцем по шляпке ключа-макета для обучения радистов, будто отбивал азбуку Морзе.

Осинин пожал плечами:

– Есть, наверное. И недостатки, и ошибки. Взять хотя бы первоначальные расчеты…

– Я имею в виду недостатки в личном плане, – опять прервал его комбат, – в характере, в поведении, в отношениях к товарищам, подчиненным, к слабому полу, наконец. Под вашим началом сейчас много женщин-бойцов.

– Я их обучаю, устраиваю контрольные проверки по знанию техники, – начал было развивать мысль Осинин, но, встретившись с Бондаренко взглядом, осекся. Глухо проронил: – Бываю, порой, сух, не общителен… что еще…

В его голове теснились мысли: «О каких недостатках спрашивает Бондаренко? И при чем тут женщины?.. Ах да, на партсобрании вопросы можно задавать любые, а отвечать на них надо как на духу. Но не рассказывать же здесь о том, как в первый раз влюбился! Когда босым, в залатанных штанцах отмахивал по семь кэмэ до райцентровской школы, а моя пассия – учительница математики, узнав о моих сокровенных вздыханиях и вволю насмеявшись, заявила: мол, кто же с такими незнайками будет дело иметь – учиться тебе, дружок, надо, и много учиться. Так и учился, никого не замечал, пока не встретил Нину».

Вспомнив Казакову, Сергея вдруг осенило: «А может, комбат из-за Нины затеял сейчас этот разговор о моем отношении к женщинам? Но ведь из-за него у нас прекратились встречи, переписка, а Нина избегает меня!.. Не буду ничего говорить, сорвусь еще ненароком, а ему только на руку». И Осинин понуро опустил взгляд.

– Если вопросов к Осинину больше нет, – Ермолин окинул взглядом аудиторию, – как, товарищи?.. Пожалуйста, выступайте.

Поднялся Бондаренко.

– Осинин – инженер, надо прямо сказать, грамотный, активный товарищ, много сделал для батальона, словом, молодец! Правда, чересчур он сух с нашими девчатами… Жалоба даже на него была, мол, обижает инженер, придирается с зачетами. Потешная жалоба, без оснований, но была. Вот и подумалось: вдруг на него еще кто-нибудь в обиде? – Бондаренко пристально посмотрел на Осинина. – Конечно, с подчиненными надо быть построже. Но мы должны всегда помнить, что женщина есть женщина. Ей бы в туфельках да в платьице вальсировать, детей рожать да воспитывать, а она в сапогах и в телогрейке, – похоронка на отца, брата, мужа… Нельзя нам ее обижать! Понял, Осинин? Считаю, что Осинин достоин быть членом партии. Предлагаю принять его.

«Бондаренко хорош!» – чертыхнулся про себя Осинин.

Лес рук взметнулся – за!

После собрания Сергей направился к кабинету Бондаренко, решив спросить того, что он имел в виду, говоря о жалобах от женщин? У двери он неожиданно столкнулся с Червовым.

– Георгий Николаевич, вы когда приехали? – удивился Осинин.

Только что, иду докладывать. Но я уже знаю о вашей радости, поздравляю! – пожал Червов руку Сергея.

– Спасибо… Тогда вы идите к комбату, а я подожду. Хотя очень хочется послушать ваш доклад.

– Нет, нет, это пока тайна… – И Червов вошел в кабинет.

Но через несколько минут Бондаренко вызвал к себе всех заместителей, в том числе и Осинина.

Награждение

Инженер-майор Червов на пять дней был командирован в Особую Московскую армию ПВО для изучения боевого опыта локаторщиков столицы. Дружба между бойцами противовоздушной обороны Москвы и Ленинграда зародилась давно. В трудные блокадные дни москвичи и ленинградцы вступили друг с другом в боевое соревнование по истреблению фашистских стервятников.

– Вот теперь, Георгий Николаевич, докладывай, – разрешил Бондаренко после того, как все замы комбата собрались. – Покороче, основное. Я вижу, ты письменный отчет подготовил, его и зачитай нам.

– В восемнадцатом радиополку тринадцать радиоулавливателей самолетов, столько же, сколько и у нас, – начал Червов.

– Вот ведь как! А у нас только батальон, а не полк, – вздохнул Бондаренко.

Червов хоть и не любил, когда его перебивали, продолжил, заглядывая в разложенные перед ним листки:

– На вооружении радиополка полустационарная станция «Пегматит». Познакомился я с ней в Балабаново. В Юхнове был на «Редуте» двухантенного варианта типа нашей «двойки». Он у них, так же как и у нас, единственный. А в Люберцах и во Внуково обследовал два английских радара МРУ-105.

– Интересно, интересно. Какая станция лучше: «Редут» или эта их эмрэу? – опять прервал инженера Бондаренко.

На этот раз Червов нахмурился. Он собрал свои бумаги и отложил их.

– Так будет лучше. Начнем пресс-конференцию. Значит, чья установка лучше? Одним словом здесь не скажешь. У английского радара есть достоинства, например, специальное устройство – гониометр, которое позволяет очень точно определять азимут и высоту цели. Но…

В это время в кабинет заглянул старший лейтенант Юрьев. Извинившись, он сказал с порога:

– Товарищ подполковник, радиограмма!

– Срочная? – недовольно спросил Бондаренко.

– Да как сказать…

– Тогда обождите! – повысил голос комбат. – Продолжай, Георгий Николаевич, что у англичан «но»?

– Громоздкая станция, хрупкая, капризная… Хотя не это главное. У них постоянный сектор обзора, а у «Редута» – круговой. Английский радар не может осуществлять пространственную селекцию. Поэтому он не в состоянии определить местонахождение самолетов при наличии большого количества целей, находящихся на одном расстоянии от позиции и на различных азимутах. Калашников ни за что бы не разгадал хитрость немцев, когда десять «юнкерсов» шло к городу с разных сторон, если бы сидел за экраном МРУ-105. Эта станция не определяет и высоту полета цели, если авиация идет эшелонированно. В общем, в условиях Ленинграда наш «Редут» лучше, и английский радар у нас применять нецелесообразно, – закончил свои рассуждения Червов.

– А я что говорил! – воскликнул Бондаренко. – Молодчина, Георгий Николаевич! Ты это там описал? – показал он на докладную записку. – А то Соловьев меня донимает: давай заявку на получение такой же хреновины. Чувствовал я, надо потянуть резину. Лучше пусть еще один «Редут» дадут – это надежнее!

В кабинет опять заглянул Юрьев.

– Товарищ подполковник, прочтите радиограмму, в ней тако-о-ое! – попросил он.

– Ладно, давай.

Комбат быстро просмотрел текст, отпечатанный на специальном бланке. Потом вскочил ошеломленный, прохрипел, глубоко дыша:

Товарищи! Друзья!.. – Он схватился рукой за сердце, тяжело опустился на стул. Другой рукой протянул радиограмму Ермолину: – Прочти!

Ермолин начал читать глухо. Но по мере того как он вникал в содержание сообщения, его голос креп, набирая силу. Замполит встал. Поднялись и остальные офицеры, кроме Бондаренко, который все еще держал руку на груди, а на глазах его выступили слезы.

Радиограмма гласила:

«Объявляю Указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении орденами войсковых частей и соединений Красной Армии».

Заместитель Народного комиссара обороны Маршал Советского Союза Василевский.

Указ Президиума Верховного Совета СССР

За образцовое выполнение заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить орденом Красного Знамени 72-й отдельный радиобатальон.

Председатель Президиума Верховного Совета Союза

ССР Калинин

Секретарь Президиума Верховного Совета Союза ССР

Горкин Москва – Кремль. 19 июня 1943 г.».

Через двадцать дней

– Леха, привет! Меня встречаешь? Во-от здорово! – Ульчев соскочил с подножки грузовика, здоровенный, почерневший от солнца, и сгреб в охапку Юрьева, стоявшего у КПП.

– Кончай, старина, сентименты разводить. Я всех встречаю – должность такая, штабная, век бы ее не знать, – пояснил Юрьев, пытаясь разомкнуть крепкие руки. – Хватит, Володя, подчиненные смотрят, – вполголоса сказал он. – Командуй им выгружаться и строиться.

Ульчев внял совету друга, но удивился его хмурому виду. Пока бойцы расчета с гомоном спрыгивали из кузова и топали затекшими ногами, он спросил:

– Ты чего, Леха? Какая оса тебя цапнула?

– А-а, надоела кутерьма, – отмахнулся Юрьев. – Кому праздник, а кому сплошная нервотрепка. Бегаешь, как мальчик на побегушках, да еще накачки со всех сторон от начальства. Одному надо так, другому эдак.

– Не расстраивайся, такое событие в батальоне, – заулыбался Ульчев. – Ты ведь и сам в конце концов начальник.

– Когда на «дозор» приезжаю. А здесь – дошло до того, что песочком дорожки посыпаю. А «бате», видите ли, не нравится цвет, подавай ему красный песок. Разве бывает такой? Глина красная.

– Понимаю, Леха, досталось тебе, видно, на орехи, – вздохнул Ульчев. – Да не бери в голову. У меня на «дозоре» тоже недавно – пошел инженер силовую линию проверять. И десяти минут не прошло, гляжу, возвращается с двумя генералами. Я бегом к ним с докладом. Оказались начальник штаба фронта генерал Гусев и начальник связи фронта. Представляешь?!

– Не может быть! Почему нас не информировал?

– Нечем было хвалиться. Они ехали с рекогносцировки и увидели инженера. Поинтересовались, кто он, откуда. А потом решили с «дозором» познакомиться. Ну, осмотрели сначала внешне. Генерал Гусев мне и говорит: мол, слабоват порядок в вашем подразделении, товарищ старший лейтенант, хоть бы песочком тропинки облагородили. А я возьми и ляпни в ответ: сегодня еще не успели освежить, а вообще, каждый день их посыпаем. Он, естественно, усомнился – дорожки-то наши к зямлянкам отродясь такого материала, как песок, не знавали, чернота сплошная.

– Я тебе, Володя, всегда говорил, что нет у тебя на «дозоре» порядка, – с укоризной сказал Юрьев. – Теперь жди «телеги». И мне заодно влетит.

– Да погоди ты, слушай, что дальше было, – хохотнул довольно Ульчев. – Пока инженер генералам установку демонстрировал, я с двумя бойцами давай землю бурить: лопата сверкала – любой бы пехотинец позавидовал. Яму та-акую вырыл – до песка добрался. В общем, вышли из фургона на божий свет генералы и глазам не верят: дорожки красноперые, играют медью на солнышке. Поэтому не волнуйся, не будет «телеги». Но я взял за правило: расчет территорию «дозора» скоблит тики-так.

Увидя, что его бойцы построились, Ульчев дружески подтолкнул Юрьева:

– Командуйте, товарищ распорядитель бала!..

После многочасовой беготни помначштаба Юрьев доложил командиру батальона о том, что люди со всех «дозоров» прибыли. На месте построения, как и на всей территории, наведен должный порядок. В общем, подразделение готово для участия в церемонии награждения.