Текст книги "Москва тюремная"

Автор книги: Валерий Карышев

Соавторы: Федор Бутырский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

(...) Что значит «адвокат», «защита», «презумпция невиновности»?! Да я бы этих маньяков и тех, кто малолеток да пацанчиков насилует, сам бы передушил, этими вот руками...

(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ РЕЧЕВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ СОБЕСЕДНИКА.)

20 октября 1992 года подследственный Головкин переступил порог тюремной камеры.

Камера была небольшой: четыре «шконки», унитаз, раковина... Три «шконки» были заняты. Внимание первохода сразу привлек к себе пожилой мужчина, сидевший слева от двери. Землистое лицо, какое обычно бывает у людей, долго не видевших солнечного света, брыластые щеки, высокий лоб, огромные руки с причудливыми татуировками-перстнями на пальцах... Но больше всего впечатляли глаза: пронзительно-голубые, льняные, с белым накрапом гноя в воспаленных красных уголках. И под взглядом этих глаз Головкин невольно опустил голову.

– И тебе того же... Ты кто? – спокойно, почти без интонации спросил пожилой, выслушав торопливое «здрасте».

– Я... человек.

– А право так называться еще доказать надо, – неожиданно вставил его собеседник – плотный мужчина лет сорока. – «Закрыли» тебя за что?

– Как это «закрыли»? – язык Сергея прилип к небу, и фраза прозвучала невнятно.

– Да ладно, не кошмарь его, не видишь – первоход? – неожиданно в голосе пожилого засквозили нотки доброжелательности. – Давай к нам подгребай, не бойсь, не обидим...

Головкин несмело подошел поближе, осторожно поднял глаза на пожилого. Взгляд его – гипнотический, завораживающий – придавливал, точно бетонная плита. Но голос звучал на удивление ровно. Сперва новичку было предложено представиться: кто, откуда, чем на «вольняшке» занимался. Затем – рассказать, по какой статье тихий и скромный зооинженер с подмосковного конезавода попал в привилегированный специальный корпус № 9, предназначенный для особо опасных преступников.

– Ты кто такой? – пожилой пытливо взглянул на Головкина. – Не пидар? Не сука? И вообще – можно ли тебе рядом со мной стоять?

– А вы... кто? – ворочая пересохшим от страха языком, спросил арестант.

– Жулик, – последовало на редкость спокойное. – Вор. В законе я. – Удивительно, но несмотря на то что настоящие законники почти никогда не говорят о себе – мол, я «вор в законе», пожилой представился именно так. – А зовут меня...

* * *

Головкин не знал: его неудачная попытка вскрыть себе вены в камере ИВС Одинцовского УВД сильно всполошила следствие. Доказано: если человек твердо настроился на суицид, то его уже ничто не остановит. А уж если такой человек серийный убийца с явно ущербной психикой, то и подавно. Кто знает, что у него на уме?!

Смерть подозреваемого поставила бы на ходе следствия крест, оставив без ответов многочисленные вопросы: сколько трупов на совести маньяка, в одиночку он действовал или нет, а главное – существует ли «дядя Фишер», которого до сих пор искали оперативники?

К тому же для успокоения населения Головкина следовало судить образцово-показательным открытым процессом, как в свое время Чикатило.

А для этого надо было во что бы то ни стало вселить в него надежду – мол, если сам признаешься, поможешь следствию, то и в живых останешься...

Для подобных случаев правоохранительными органами наработано немало приемов...

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С А. К-ЫМ, ИНСПЕКТОРОМ ГУИНа РФ (ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ИСПОЛНЕНИЯ НАКАЗАНИЙ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ)

– В оперативно-следственной практике существует множество способов расколоть подозреваемого – особенно в СИЗО, особенно – первохода. Его только что взяли, он еще не знает ничего, боится неизвестности. Для таких лучше всего подходит грамотно подстроенная провокация.

Типовая ситуация: подозреваемый есть, косвенные улики есть, но прямых доказательств никаких. И сам в глухом отказе — даже на «пресс-хате» не ломается. Такого подозреваемого обычно «прокатывают» при помощи тюремной агентуры. Самое простое — отправляют в камеру, где сидит «наседка», то есть сексот, работающий на нас. Если сексот — профи, с грамотно разработанной легендой, с весом в криминальных кругах, он расколет подозреваемого дня за два, максимум — за пять.

Спрашиваешь, есть ли сексоты из числа авторитетов или воров?

Ссученные воры, конечно, есть, но их мало — из тех, которых еще в семидесятые на «Белом лебеде», что под Соликамском, ломали. (ИТУ АМ-244, СОЗДАННОЕ В КОНЦЕ ПЯТИДЕСЯТЫХ СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ СОДЕРЖАНИЯ ТАМ ВОРОВ В ЗАКОНЕ. – Авт.) Правда, братва стукачей быстро вычисляет... Был такой вор в законе Лымарь, он же Микола. Был, и нет его. Есть ли такие в московских СИЗО? Может быть, и есть. То есть по логике должны быть. Но мне о таких слышать не приходилось.

(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ РЕЧЕВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ СОБЕСЕДНИКА.)

У следствия было слишком мало времени. Именно потому Головкина определили не в одиночную камеру, где обычно и содержат маньяков. Именно потому одним из его сокамерников стал милицейский осведомитель, работавший под легендой тюремного «вора в законе»...

* * *

Пожилой мужчина с фиолетовыми татуировками-перстнями на пальцах смотрел на Головкина строго, не мигая.

– Ну, так что там у тебя случилось? Ты не менжуйся, мы ведь тут все свои... Расскажи, как оно на самом-то деле было?! – Говоривший на миг приподнял набрякшие веки, будто бритвой полоснув собеседника по лицу ясным взглядом ярко-голубого цвета.

– Да убийство какое-то на меня вешают.

– Убийство? Кого?

– В лесу расчлененный труп обнаружили, мальчишки из нашего поселка, – произнес Сергей немного окрепшим голосом, сглотнув так некстати набежавшую слюну.

– И что? А ты тут при чем?

– Да ни при чем я. Не убивал я, ничего не знаю, никого не видел.

Головкин уже пожалел о сказанном, уже решил для себя – все, хватит, зачем перед незнакомым человеком открываться, в каком бы «законе» тот ни был... Но взгляд жулика словно прожигал его насквозь. Человека с таким взглядом нельзя было одернуть: мол, не твое дело. Такому мимо воли расскажешь...

– Три ножа у меня в машине нашли, – сипло произнес Сергей, стараясь не смотреть в лицо собеседнику.

– А ножи тут при чем?

– Да ни при чем! Чистые они.

При слове «чистые» вор насторожился.

– А что – значит, и «грязные» есть? Насильник промолчал.

Жулик закурил неторопливо и, выпустив через нос струйку сизеватого дыма, произнес внушительно:

– Вот что: ты не в прокуратуре и не в мусорне, так что под дурака не коси. Хочешь, расскажу, что менты теперь с тобой сделают?

Головкин затравленно взглянул на собеседника и тут же отвернулся.

– Что?

– Сейчас следак твой поедет к Генеральному прокурору, возьмет санкцию и сделает «разморозку». Убийство как-никак – сам понимаешь.

– А что такое «разморозка»? – дрогнувшим голосом спросил Сергей. Вор улыбнулся:

– Ну, типа лекарства такого. И не хочешь говорить, а все расскажешь. Ты о Чикатило слыхал?

– Ну да. – Головкин немного оживился, и это оживление не осталось незамеченным собеседником. – Я о его деле из газет узнал, следил, что и как...

– На нем пятьдесят три трупа было, – перебил вор. – Думаешь, он вообще в голову раненный, чтобы столько жмуров на себя брать? Это же «вышак», конкретный... «Разморозили» его, вот и раскололся.

После этих слов Сергей почувствовал: волна страха накрыла его с головой. Язык мокрым кляпом залепил гортань, в голове шумело, колени предательски задрожали...

– Так что же мне делать?

– Послушай, – неожиданно в голосе татуированного собеседника зазвучали нотки приязни, – а Чикатило-то не расстреляли.

– Как? А в газетах писали...

– Ты еще о телевизоре расскажи. Он теперь или в Сычевке, или в Казани.

– А что там?

– В Сычевке – специальная психбольница для особо опасных преступников. Понимаешь – по приговору суда они как бы преступники, но расстреливать их по закону нельзя, потому что они еще и вроде как психи. В Казани – тоже психбольница. И тоже для таких.

– И что?

– А то: если ты признаешься в одном или в двух убийствах – тебя точно расстреляют. Потому что выходит, что ты здоров. А если признаешься во всем, что на тебе висит, – может быть, и выживешь. Так что пиши явку с повинной на имя Генерального прокурора: мол, не ведал, что творил, рассудок потерял. И в конце обязательно укажи: помогите мне излечиться, я еще могу быть полезным для нашего общества... Да и «явка с повинной» тебе зачтется.

* * *

Допросы начались уже с двадцать первого октября. За день до этого Головкин действительно написал в Генпрокуратуру «явку с повинной», в которой детально описал: когда убивал, где убивал, чем убивал, что вытворял с живыми и мертвыми.

Следователя прокуратуры по особо важным делам трудно чем-нибудь удивить. Но признания маньяка-садиста звучали столь откровенно, что даже самые опытные следаки с трудом удерживались, чтобы не придушить мерзавца прямо в кабинете.

ИЗ ПОКАЗАНИЙ ОБВИНЯЕМОГО ГОЛОВКИНА С.А. НА ДОПРОСЕ ОТ 28.10.1992 ГОДА:

(...)

... продолжая удерживать труп в прежнем положении, сделал надрезы кожи в области плечевых костей рук, голеней ног и стал снимать с него кожу. Местами я кожу изнутри подрезал, а местами просто сдирал. В общем, снял кожу единым лоскутом и изнутри посыпал солью, которую специально для этой цели принес с конюшни манежа. Это я сделал для того, чтобы подольше сохранить кожу, просто решил попробовать, что получится. До этого таким образом я снимал шкуры с павших лошадей.

(... )

... чем больше жертва вызывала у меня симпатию, тем больше мне хотелось манипулировать с ней, с ее телом, больше резать, вырезать...

Его отвезли в Горки, в гараж — он сам вызвался продемонстрировать свою пыточную. Видеокамера оператора следственной группы тщательно фиксировала предметы, выносимые из подвала: топоры, молотки, шила, ножи с причудливо изогнутыми лезвиями, хирургические ножницы, шприцы, ремни, веревки, детские вещи со следами засохшей крови. Затем появились человеческий череп с подсохшими лоскутами мяса и небольшое цинковое корыто с какой-то темной массой на дне.

Головкин, правая кисть руки которого была пристегнута наручниками к руке омоновца, словно завороженный, смотрел на корыто.

– Что это? – удивленно спросил один из оперативников.

– Кровь, – спокойно ответил маньяк. – Я ее с последних пацанов, со всех троих, в корыто нацедил, а потом паяльной лампой выжег... Просто хотел узнать, что из этого получится.

ИЗ МАТЕРИАЛОВ УГОЛОВНОГО ДЕЛА № 18/58373-86:

(... )

... после нескольких насильственных половых актов Головкин связал подростку руки и удушил его, перекинув веревку с петлей через ступеньку лестницы.

Затем, убедившись в смерти ребенка, подвесил его за ноги на вделанный в стену крюк, отрезал нос и уши, отчленил голову, нанес множество ударов ножом по туловищу, вырезал внутренние и половые органы. При помощи анатомических ножей и топора расчленил труп, вырезал мягкие ткани, поджарил их на паяльной лампе и съел. Части тела, кроме головы, вывез в лес и закопал. Отчлененную голову убийца хранил в гараже.

Он вскрыл черепную коробку, выжег паяльной лампой мозг, отсепарировал мягкие ткани, а в дальнейшем демонстрировал череп Сергея П. другим жертвам для запугивания...

В тот же день маньяк отвез оперативников и следователей к путевому указателю «Звенигородское лесничество», где показал яму – ту самую...

Он больше не отпирался, не пытался покончить жизнь самоубийством. Его даже перевели в одиночную камеру, и об этом маньяк сильно жалел: ему так не хватало того самого «вора», который помог советом написать «явку с повинной»...

В глазах Головкина засветилась надежда. Он рассказывал все, что только мог вспомнить, пытливо заглядывал в глаза оперов и следаков, с трудом удерживаясь, чтобы не спросить: ведь теперь, когда я все сказал, меня точно не расстреляют? Ведь психов вроде меня не расстреливают, правда? Куда меня повезут: в Сычевку или в Казань?

ИЗ ПОКАЗАНИЙ ОБВИНЯЕМОГО ГОЛОВКИНА С.А. НА ДОПРОСЕ ОТ 22.10.1992 ГОДА:

Закончив с расчленением одного, я заставил другого пососать еще раз мой половой член и, по-моему, пытался совершить с ним акт мужеложества. Перед тем как совершить убийство, я повесил его с помощью веревки за руки на крюке. При этом я использовал и кольцо металлическое, которое затем обнаружили в моем рыбацком ящике. Я его надел на крюк, сделал петлю, накинул мальчику на шею и пропустил веревку через это кольцо. Все это я сделал с тем, чтобы придушить его, если вдруг он вздумает кричать. Закончив все эти приготовления, я сообщил, что буду на груди его выжигать нецензурное слово...

(... )

Во время выжигания этого слова он не кричал, а только шипел от боли. Затем я повесил его на веревке сине-белого цвета...

(... )

2 июня 1993 года произошло событие, которого маньяк и ждал, и боялся одновременно. Он был направлен в Институт общей и судебной психиатрии имени В. П. Сербского.

Увы! – надеждам «закосить под психа», которые он так лелеял, не суждено было сбыться. Согласно закону, главным критерием определения невменяемости является «невозможность отдавать отчет в своих действиях или руководить ими». Сергей Александрович Головкин был признан вменяемым. А решение медицинского консилиума, в отличие от судебного, обжалованию не подлежит.

Литерное дело «Удав» было почти закончено. Расстрел шел однозначно. Но до суда, как ни странно, было еще далеко.

В октябре 1993 года в России была предпринята попытка очередного государственного переворота, и «одиночки» спецкорпуса Матросской Тишины потребовались для более высокопоставленной публики; в то время в бывшем кагэбэшном режимном корпусе № 9 бывших защитников Белого дома содержалось не меньше, чем высокопоставленных воров и бандитов. И подследственного перевели в СИЗО № 2, в Бутырку, но тоже на «спец».

Конечно же, тюремная администрация прекрасно понимала, что могут сделать с маньяком в общей камере: слух о заезде на «спец» знаменитого «Фишера» мгновенно разлетелся по «блатному телеграфу». Понимала администрация и другое: Головкина непременно следует оставить в живых – для будущего судебного процесса.

Именно потому маньяка довольно долго продержали в «одиночке», подыскивая подходящих сокамерников. И лишь спустя неделю таковые были подобраны: восемь первоходов, без связей и веса в уголовном мире, с соответственными статьями обвинения: «Незаконное получение банковского кредита», «Хищения в особо крупных размерах», «Получение взятки»...

Новая «хата» находилась на так называемом «большом спецу», который традиционно предназначается для серьезного контингента, но тем не менее была «лунявой», то есть без «дорог». Воры, державшие на Бутырке масть, не имели с этой камерой связи и, следовательно, не могли свершить правосудие.

Последнее обстоятельство и позволило маньяку дожить до суда.

* * *

Суд состоялся в октябре 1994 года.

В последний момент было решено переиграть – судебный процесс был закрытым. Слишком кровавые подробности, выплывшие во время следствия, могли бы привести к непредсказуемым последствиям, вплоть до поджога здания суда и линчевания подсудимого.

Головкин сидел в металлической клетке под охраной четырех конвоиров, опасливо глядя в зал: матери и отцы погибших детей пытались дотянуться до убийцы через стальные прутья.

В одной из смежных с судебным залом комнат дежурила бригада «Скорой помощи» – трижды родителям убитых становилось плохо с сердцем.

Защищал маньяка опытный адвокат Пашков. Виновность Головкина в совершении чудовищных преступлений не вызывала сомнений, и потому адвокат мог лишь попытаться убедить суд заменить исключительную меру наказания пожизненным заключением. Мол – в быту и на работе характеризуется положительно, имеет поощрения, за успехи в коневодстве награжден Большой серебряной медалью ВДНХ, активно помогал следствию, написал «явку с повинной», ранее не был судим...

«Оставьте ему годы для молитвы», – попросил адвокат в конце процесса.

Однако для суда такой аргумент показался неубедительным.

19 октября 1994 года судья Дзыбан наконец огласил приговор.

По совокупности всех вмененных подследственному обвинений он получал 28 лет лишения свободы. Однако 102-я статья тогдашнего УК («Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах») поглотила все остальные.

В тишине судебного зала сухо и бесстрастно прозвучал голос судьи:

— Именем   Российской   Федерации ...     приговорить   Головкина Сергея Александровича к исключительной мере наказания — расстрелу.

Осужденному предоставили последнее слово. Поднявшись, он взглянул сквозь прутья решетки сперва на судью, а затем в зал и, откашлявшись в кулак, глухо произнес:

— Я виноват. Мне нечего сказать в свою защиту. Расстреляйте меня ...

БУТЫРСКАЯ ТЮРЬМА, ИЗ № 77/2 «СМЕРТНИК»

Не скоро совершится суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло.

Ветхий Завет

1. Смертная казнь как исключительная мера наказания может быть установлена только за особо тяжкие преступления, посягающие на жизнь.

2. Смертная казнь не назначается женщинам, а также лицам, совершившим преступления в возрасте до восемнадцати лет, и мужчинам, достигшим к моменту вынесения судом приговора шестидесятипятилетнего возраста.

3. Смертная казнь в порядке помилования может быть заменена пожизненным лишением свободы или лишением свободы на срок двадцать пять лет.

Статья 59 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Тюрьмы бывают разные: СИЗО и «крытки», комфортные и не очень, «красные» и «черные», «правильные» и «беспредельные»...

А бывают еще – просто тюрьмы и тюрьмы «исполнительные». То есть те, где расстреливают.

Об этом Сергей Александрович Головкин, маньяк, приговоренный к исключительной мере наказания, узнал в так называемом «коридоре смертников» следственного изолятора № 2. Так уж получилось, что в начале девяностых исполнительных тюрем в Москве осталось лишь две: Бутырка, куда его привезли после оглашения приговора, и Лефортово.

Смертнику выдали полосатую робу, такие же брюки и определили в одиночную «хату» – маленькую, не больше типовой кухни в «хрущевке». Полукруглые своды, забранное в решетку микроскопическое окошечко, узкие нары, умывальник, параша... В глазок железной двери с откидывающейся «кормушкой» то и дело заглядывал вертухай: у приговоренных к расстрелу куда больше попыток суицида, чем у обычных арестантов.

Мир сузился до размеров камеры, окончательно и бесповоротно материализовавшись в пространстве два на три метра. Где-то там, за непроницаемыми стенами Бутырки вовсю кипела жизнь огромного мегаполиса: по проспектам и улицам катили бесконечные табуны машин, заключались контракты в офисах фирм и банков, сдавались экзамены в институтах... Но ему, приговоренному к «исключительной мере», до всего этого не было никакого дела. Только теперь, в этом навсегда замкнутом пространстве смертник осознал: он никогда уже не увидит синего неба над головой, никогда не потрогает первые липкие весенние листочки, никогда не пройдется по влажной после июньского дождя траве...

Теперь у него один путь – из камеры по коридору налево. Но коридоры на этом этаже Бутырки, как известно, кончаются стенкой...

СОГЛАСНО ДАННЫМ ГУИТУ СССР – ГУИН РФ, В БЫВШЕМ СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ ПО УГОЛОВНЫМ СТАТЬЯМ БЫЛО РАССТРЕЛЯНО:

1985 год – 407 осужденных

1986 год – 381 осужденный

1987 год – 298 осужденных

1988 год – 154 осужденных

1989 год – 101 осужденный

Правом помилования приговоренных к исключительной мере наказания обладает Президент Российской Федерации.

В связи с возможным вступлением России в Совет Европы, одним из условий которого является отмена смертной казни, исключительная мера наказания в настоящее время практически не применяется. Расстрел автоматически заменяется пожизненным заключением, которое осужденные отбывают или в спецтюрьме на острове Огненный, или в спецтюрьме «Черный дельфин».

Около 20% осужденных, которым исключительная мера заменена пожизненным заключением, требует пересмотра своего дела с заменой пожизненного заключения на расстрел.

И потянулась унылая череда дней...

Первое время Головкин вздрагивал при каждом шаге «рекса» за дверью, при каждом лязге металлической переборки на коридоре. Он наверняка знал, что это – не за ним, но любой незначительный шум пронизывал до дрожи в коленях.

Он перестал следить за собой – умываться по утрам, чистить зубы, даже пользоваться туалетной бумагой. И лишь ногти на руках приходилось то и дело сгрызать, потому что они цеплялись за одежду.

Спустя несколько недель Сергей Головкин попросил передать в камеру Библию и несколько иконок – повесить на стене. Дежурного по этажу эта просьба не удивила – к религии так или иначе обращаются все или почти все заключенные, которые содержатся на этом коридоре, и Головкину пошли навстречу.

Он листал растрепанные, захватанные многими пальцами страницы, пытался вникнуть в суть написанного, но буквы двоились, троились перед глазами, и страх неизбежной смерти сдавливал кадык мертвыми пальцами безжалостного душегуба.

Несколько раз по утрам, сразу после завтрака, со стороны коридора слышались торопливые шаги, какие-то приглушенные удары, сдавленные крики и звук падающего тела, и Головкин с ужасом осознавал – это из соседней камеры повели туда, на расстрел.

Он написал кассационную жалобу – ему, естественно, отказали. Написал прошение о помиловании – оно также было отклонено. И жалоба, и прошение писались лишь для того, чтобы оттянуть время. Человеку, зверски убившему одиннадцать детей, вряд ли можно было на что-то рассчитывать.

Так прошло несколько месяцев.

Головкин насчитал уже пятерых соседей, которых, как он точно знал, волокли по коридору на исполнение. Но за ним почему-то не приходили. И это невольно породило надежду...

Может быть, в прокуратуре посчитали, что могут всплыть какие-нибудь неизвестные эпизоды?

Нет, он во всем признался, все показал... Он так надеялся, что его, серийного убийцу, признают душевнобольным!

Может быть, его, Головкина, и не расстреляют? Ведь когда-то давным-давно ходили смутные слухи: приговоренных к «вышке» не расстреливают, а отправляют в качестве подопытных кроликов в какие-то секретные лаборатории спецслужб, на вредные производства, на урановые рудники... А может, действительно отвезут в Сычевку или в Казань на исследование?

Смертник думал, думал, думал, голова его постепенно опухала от мыслей. Как и всякий человек, долгое время находящийся в одиночестве, он начал разговаривать сам с собой. И, бормоча себе что-то под нос, Головкин незаметно для себя принимался раскачиваться на табуретке: вперед-назад, вперед-назад. Он мог раскачиваться часами, сутками, ни на минуту не останавливаясь в страшном маятниковом движении. Вертухаю, который то и дело заглядывал в камеру через глазок, могло показаться, что смертник бьет несчетные поясные поклоны, будто исполняет епитимью, и бессмысленное пузырящееся бормотание на его красных слюнявых губах — нескончаемая молитва о прощении за совершенные им преступления.

Дни, ничем не отличимые друг от друга, текли беспрерывной чередой. По ночам он пытался онанировать — скорее в силу давней привычки. Но теперь онанизм невольно ассоциировался с гаражом, орудиями пыток, истекающими кровью мальчиками и, как следствие, с этой камерой смертников. Мастурбация не приносила ни удовольствия, ни даже облегчения, и Головкин бросил это занятие.

Однажды, месяца через четыре после вынесения приговора, смертник, проснувшись, с удивлением ощутил в себе полную пустоту, абсолютное безразличие и к тому, что произошло, и к тому, что его ждет впереди. И он понял: теперь у него не осталось сил даже бояться. А поняв, впервые подумал: скорей бы ...

За ним пришли на следующий день.

С гильотинным лязгом откинулась «кормушка», и незнакомый капитан внутренней службы с бесцветными водянистыми глазами привычно-властно скомандовал:

– К двери!

Головкин, словно завороженный, приблизился к двери. Движения были спокойны, замедленны, но со стороны могло показаться, что движется механически, будто бы заведенная кукла, в которой что-то сломалось.

– Руки в форточку! – последовала следующая команда. – Кому сказано – в форточку!

Незнакомый офицер не говорил, а кричал – гортанно и резко, едва не срываясь на истерику. Внутреннее волнение переплавлялось во внешний накал.

Смертник послушно высунул в «кормушку» кисти рук – спустя секунду на них защелкнулись наручники.

– Отойти от двери!

Через несколько секунд в тесную камеру ворвалось трое – тот самый капитан, двухметроворостый вертухай с резиновой дубинкой на изготовку и невысокий, полнеющий мужчина в форме майора внутренней службы.

Наручники мгновенно перестегнули за спину. Во рту смертника сделалось прохладно и мерзко, словно он полчаса сосал дверную ручку. Сейчас его выволокут из этой камеры в коридор и потащат туда, откуда никто никогда не возвращался. И все – и эта камера, и железная дверь с «кормушкой», и прутья окна исчезнут для него навсегда...

– Давай, ты ведь мужчина, – веско проговорил капитан.

Головкин взглянул на вошедших диким взглядом затравленного животного.

– Я... я не хочу, – пробормотал он.

Неожиданно пронзительно засосало под ложечкой, внизу живота булькнуло, и смертник почувствовал в промежности что-то мокрое и горячее. На пол с тихим журчанием потекла моча.

– И этот обоссался, – задумчиво проговорил майор.

Смертник словно не расслышал этих слов. Втянув голову в плечи, он повторял, словно заведенный:

– Я не хочу... не хочу...

Резиновая дубинка вертухая тупо уперлась ему в живот.

– Давай, – тихо, но зловеще сказал капитан. – Это не так страшно...

На ватных ногах смертник сделал несколько шажков вперед – вертухай предусмотрительно встал позади.

Коридор, лязг открываемых переборок, еще один коридор, и – дверь.

Пол квадратной камеры был вымощен крупной кафельной плиткой. Ни стола, ни параши, ни зарешеченного окошка. Забранный в решетку плафон, желоб для слива воды, идущий к дыре в углу. В стену слева было вделано массивное металлическое кольцо — почти такое же, как в гараже-пыточной. Наручники пристегнули к кольцу, и капитан произнес ободряюще:

— Обожди, сейчас за тобой придут ...

Уткнувшись влажным от пота лбом в шершавый бетон стены, Головкин застыл в ожидании. Он не мог видеть, как капитан с водянистыми глазами бесшумно извлекает из внутреннего кармана загодя снятый с предохранителя пистолет Марголина ...

Вытянутая рука с пистолетом отбрасывала на кафель пола причудливую, зловещую тень, и смертник, стоявший у стены с опущенной головой, заметил ее и тоненько вскрикнул.

Но уже спустя мгновение крик этот перекрыл негромкий хлопок выстрела ...

Уголовное дело № 18/58373-86

Начато: 21.04.1986 г. Окончено: 19.11.1994 г.

Согласно приговору (реш. суда № 1011 от 19.11.1994 г.) осужденный ГОЛОВКИН С. А. приведен в исполнение 05.03.1995 г.

Дежурному следственного изолятора

№ 48/2 ГУВД г. Москвы

Согласно внутренней инструкции 1172 приговор по реш. суда № 1011 от 19.11.1994 г. приведен в исполнение.

Время исполнения: 11 час. 37 мин. Исполнитель: капитан внутренней службы ... Врач: майор мед. службы ...

Начальник смены (подпись) капитан внутренней службы...

СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ

Смерть Головкина С. А. наступила в 11 час. 37 мин. вследствие проникающего огнестрельного ранения затылочной части черепа с частичным разрушением правого полушария головного мозга.

Зафиксирована остановка дыхания и прекращение сердечной деятельности.

Майор мед. службы (подпись)

Дата: 05.03.1995 г.