Текст книги "Москва тюремная"

Автор книги: Валерий Карышев

Соавторы: Федор Бутырский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Надеждам Звежинецкого не суждено было сбыться: хотя камера, населенная гражданами шести государств, и являла собой эдакий криминальный интернационал, других поляков тут не оказалось...

Спустя несколько дней Збигнев уже знал о сокамерниках многое.

Пятеро негров проходили по наркоманским статьям: это были задержанные в Шереметьево-2 «глотатели» (кокаин, упакованный в презервативы, наркокурьеры транспортируют в собственных желудках, предварительно проглатывая упаковки – откуда само понятие). Чернокожие, не владевшие ни русским, ни английским, держались замкнуто, обособленно и растерянно: долгое пребывание в российском следственном изоляторе сильно подорвало их психику. В распространении героина и связях с международной наркомафией обвинялся и бородатый серб Милош. Этот арестант, исколесивший полмира, знал едва ли не все европейские языки и потому часто выступал для сокамерников переводчиком. Почти все время он отдавал чтению иностранных газет и журналов – прессу вместе с передачами доставляли осевшие в Москве земляки. Двое вьетнамцев подозревались в незаконных махинациях с драгметаллами. В отличие от большинства арестантов, эти регулярно получали передачи с воли; когда азиаты жарили на электроплитке селедку, камера заполнялась жирным зловонным чадом. Пожилому иракскому курду Омару, бежавшему в Россию от ужасов Саддама Хусейна, вменялось несколько квартирных краж.

Староста камеры Семен, бывший офицер московской «дорожной полиции», именуемой тут ГАИ, обвинялся в превышении власти и нанесении средней тяжести телесных повреждений. Его товарищи Коля и Витя в недалеком прошлом также были «полицьянтами»; последние обвинялись во взяточничестве. Это обстоятельство очень смутило Збигнева: в родной Польше даже рядовой полицейский, обвиняемый в коррупции, сразу же становится героем газетных хроник и телевизионных репортажей. А тут – три сразу, да еще в одной камере...

Именно с русских экс-милиционеров и начались тюремные неприятности молодого арестанта. Первые три дня поляка не трогали – видимо, присматривались к первоходу. А на четвертый день староста пан Семен, подойдя к новичку, заявил, что тому необходимо «отстегнуть на общак».

– Пшэпрашем пана, але цо ест «отстегнуть»? Цо ест «общак»? – делано удивился Збигнев, подспудно догадываясь, чего от него хотят.

– Ду ю спик инглиш? – поинтересовался Семен и, оценив утвердительный кивок, пригласил в переводчики полиглота-югослава, после чего повторил свою просьбу.

Милош опять перевел, но Збигнев, неплохо владевший английским, все равно ничего не понял, ответив примерно следующее: мол, ему хорошо известна страсть русских к обобществлению личной и частной собственности и вообще к колхозному укладу жизни, но чего ради он должен отдавать последнее в какой-то непонятный общак?

Милош вновь перевел, и в глазах Семена зажглись недобрые огоньки.

– Значит, порядки русские не нравятся... Поня-ятно. Смотри, гнида польская, пожалеешь... Тут тебе не Европа! – многозначительно прищурившись, произнес староста и небрежно кивнул югославу: мол, переведи.

Милош послушно перевел, добавив от себя: мол, дай лучше, что эти русские полицейские уголовники просят, чтобы действительно не пришлось жалеть... Тут все дают: и негры, и вьетнамцы, Омар и даже он, Милош.

– У них так принято, – меланхолично закончил серб.

Збигнев вновь не понял: кем принято, зачем принято, и вообще – почему арестанты не обращаются с жалобой к администрации, как это наверняка бы сделали в цивилизованных тюрьмах?! Зато понял другое: те немногочисленные ценности, которые передал ему адвокат – пять пачек «Мальборо-лайт», столько же плиток шоколада и две упаковки мультивитаминов, – лучше всего спрятать подальше. Лучшего места, чем под подушкой, арестант не нашел: мол, неужели он даже во сне не почувствует прикосновения чужих рук?

Проснувшись поутру, Звежинецкий первым делом полез под подушку. Каково же было его удивление, когда там ничего не оказалось! Руки арестанта растерянно шарили по мятой простыне – увы, и сигареты, и шоколад, и мультивитамины бесследно исчезли.

Впрочем, не составляло большого труда понять, чьих рук это дело: из нагрудного кармана Семена вызывающе-демонстративно выглядывала сигаретная пачка точно такого же «Мальборо», как и украденное, а ведь вчера он курил какие-то вонючие русские папиросы... А потому поляк, движимый законным возмущением, сразу же постучался в дверь, вызывая коридорного. Четыре дня, проведенные в тюремных стенах, несколько обогатили словарный запас иностранца. Едва контролер открыл дверь, Збигнев принялся горячо и сбивчиво рассказывать, что ночью его обокрали. При этом арестант, путая русские и польские слова, то и дело называл коридорного «паном мусором», а заметив на его физиономии явное неудовольствие, так и не понял его причину.

«Пан мусор», явно игнорируя возмущение Збигнева, вызвал в переводчики Милоша и, узнав в чем дело, порекомендовал разобраться своими силами: мол, у вас в камере есть староста Семен — вот он пусть и наведет порядок. Едва услышав перевод, Збигнев загрустил ...

Дверь с мерзким скрежетом закрылась. Обернувшись, чтобы пройти к своей шконке, поляк едва не столкнулся с Семеном.

— Вот ты какая, сука польская ... Понятий не имеешь, законов наших не знаешь и знать не хочешь, к ментам ломанулся ... — со зловещим придыханием процедил бывший «пан полицьянт». — Придется тебя воспитать ... Эй, Витек, Колян, давайте, сюда подгребайте.

То, что произошло дальше, навсегда запомнилось Звежинецкому: спустя мгновение к нему подскочили «пан Виктор» и «пан Микола», заломав ему руки за спину. Поляк попытался было сопротивляться, но несколько ударов в солнечное сплетение сразу же заставили его замолчать. Бывшие милиционеры били «суку польскую» грамотно, стараясь не оставлять следов: в живот, в пах, по почкам... Уже на грани беспамятства Збигнев попытался было позвать на помощь, однако широкая ладонь одного из мучителей тут же заткнула ему рот.

Удивительно, но сокамерники отнеслись к инциденту равнодушно: ни негры, ни вьетнамцы, ни курд Омар, ни даже серб Милош, который, как казалось поляку, втайне ему симпатизировал, упорно делали вид, будто бы ничего не происходит.

Избиение длилось недолго, и спустя минут десять бесчувственное тело Збигнева затолкали ногами под «шконку», на так называемый «вокзал». И лишь через полчаса поляк, придя в сознание, с трудом доплелся до двери, чтобы через «пана мента» попроситься к врачу.

– Если стуканешь на нас, гнида, – не жить тебе, – словно сквозь толщу вод, различил он за спиной голос ненавистного Семена. – Тут тебе не Европа. Тут тебя никто не спасет.

* * *

Прошло три недели.

За это время Збигнев Звежинецкий окончательно освоился в стенах российского следственного изолятора. Поляк уже выучил несколько десятков несложных русских фраз и уже знал значение ключевых тюремных понятий, которые в пору его школьной юности наверняка не изучались на уроках «ензыка российскего»: «пайка», «малява», «чифирь», «шнырь», «наехать», «кошмарить», а также некоторых других.

«Пайку» в российской тюрьме Збигнев находил невероятно маленькой и совершенно несъедобной. Если бы не сердобольный адвокат, убедивший администрацию СИЗО в необходимости подкармливать своего подзащитного, молодому поляку пришлось бы туго.

«Малявы» иногда приходили в камеру, где содержался пан Звежинецкий. Доставляли их или по «дорогам», или через баландера. Однако содержание «маляв» выглядело странным и донельзя загадочным. К тому же тюремная переписка зачастую велась на иностранных языках, и русские арестанты-»первоходы» долго ломали голову, что означают загадочные фразы вроде «Рикардо ищет Хосе» или «Билл просит Мика о греве». Даже опытные «бродяги», впервые «заехавшие» на «Водный стадион», первое время думали, что «Рикардо», «Хосе», «Билл» и «Мик» – уголовные клички каких-то неведомых им авторитетных пацанов.

Чифирь Звежинецкий впервые попробовал на «больничке», куда его определили после избиения. Целых два дня Збигнев провел на больничной койке, уверенный, что хоть тут его никто не тронет. Чифирь очень понравился молодому поляку: напиток, приготовляемый из невероятного количества чая, просветлял сознание, успокаивал, настраивая на философское осмысление действительности.

Действительность, однако, не радовала: сразу же по возвращении из «больнички» Збигневу было объявлено, что отныне он будет исполнять обязанности «шныря», то есть постоянного уборщика в камере. Поляк попытался было слабо заикнуться о «колейцы для вшистких», то есть очереди для всех, однако староста Семен, «наехав» на него, посулил кары куда более страшные, чем недавнее избиение, тем самым окончательно «закошмарив» незадачливого арестанта.

И Збигневу не оставалось ничего иного, как смириться со столь незавидной участью.

Уборка камеры занимала едва ли не половину дня. Плюнув на свой внешний вид, «шнырь» с тряпкой в руках лазил под «шконками», до зеркального блеска тер унитаз, скреб доски стола и трижды в день мыл за сокамерниками посуду. Ему приходилось убирать даже за неграми, которых гордый поляк презирал за нелюбовь к личной гигиене. Иногда староста Семен устраивал проверки, и в случае недовольства на «шныря» сыпались удары. Битье не причиняло особых физических страданий, но было очень болезненным для самолюбия лучшего выпускника Варшавской политехники и одного из самых талантливых компьютерщиков Польши.

Пан Збигнев находил такое положение вещей унизительным и несправедливым.

— Ту ест правдзивы шок, — часто повторял он самому себе: мол — это настоящий ужас; как и многие люди, лишенные постоянного общения, поляк нередко разговаривал сам с собой.

Но сделать все равно ничего не мог: как объяснил ему адвокат, знавший тюремные порядки, в любой другой камере «шныря» ожидала та же участь.

Перспективы хода уголовного дела внушали еще меньший оптимизм: и адвокат, который делал для клиента все, что мог, и представитель посольства, постоянно державший контакт со следователем, в один голос уверяли, что знакомство с российской пенитенциарной системой продлится как минимум еще несколько лет. Контакты по линии Интерпола, протоколы технических служб ФСБ и ФАПСИ убедительно доказывали не только попытку несанкционированного копирования компьютерной информации на Кипре, но и инфицирование ЭВМ в венгерском банке. Да и «русские мафиози», давно выпущенные на свободу, дали показания против Збигнева, ставшего для них отыгранной картой. С их слов выходило, что поляк просто нанял их для охраны. Мол, ни Антон, ни Паша компьютерной грамоте не научены, у обоих одинаковое образование по 10 классов да по пять лет лагерей общего режима... Какие там еще ЭВМ? Просто сидели, мол, рядом, в квартире, охраняли – а вот и соответствующий договор Звежинецкого с охранным агентством «Марс», которое имеет соответственную лицензию. А что, мол, этот польский «ботаник» на компьютере своем вытворял, не в их компетенции. Так что, гражданин следователь, все по закону...

И получалось, что виноват в этом преступлении исключительно хакер – специально, гад такой, приехал в Москву, специально снял квартиры в Измайлове и Сокольниках, специально поставил там компьютеры, чтобы под черным флагом пиратствовать в Интернете.

– И цо мне светит? – на ломаном русском спросил поляк.

– Максимальный срок – пять лет лишения свободы, – вздохнул адвокат. – Видимо, учитывая особую тяжесть содеянного, обвинение будет настаивать на таком приговоре. Я, конечно, буду настаивать на том, что тебя завлекли обманом, но ведь оба эпизода компьютерного взлома доказываются неопровержимо. – Несомненно, защитник имел в виду протоколы технических служб ФСБ и ФАПСИ. – Да и ты во всем признался. Вряд ли суд согласится применить к тебе штраф, даже максимальный, хотя такое наказание и предусмотрено по двести семьдесят второй. Хакерство еще довольно редко, и потому из твоего дела попытаются сотворить образцово-показательный процесс, чтобы другим неповадно было. Так что думай, как будешь на зоне сидеть. А пошлют тебя, скорее всего, на Урал – есть там одна ИТК для иностранцев.

Думать об этом не хотелось. Уж если тут, в самой лучшей московской тюрьме Збигнев попал в столь незавидное положение – страшно подумать, что ждет его на какой-то страшной «зоне»! Последнее слово стойко ассоциировалось в сознании иностранца с ГУЛАГом, Солженицыным, диссидентами и Сибирью. Збигнев вроде бы слышал, в русских лагерях заключенные голодают, воруют у панов вертухаев немецких овчарок, крутят из них котлеты и режут друг друга ножами из-за буханки хлеба. Он даже слышал, что российские зэки в этих страшных «зонах» склонны к неслыханным извращениям, совокупляясь со всем, что движется, включая домашних животных, птиц и чуть ли не насекомых. Но, опять-таки по слухам, любимым русским извращением является однополая любовь – говорят, что любой зэк, не понравившийся паханам, то есть самым страшным уголовникам, обязан отдаваться анально и орально всем желающим.

Несколько месяцев назад Збигнев ни за что бы не поверил, что в конце второго тысячелетия возможно подобное варварство. Но после всего пережитого в российской тюрьме поляк поверил бы и не такому...

Звежинецкий размышлял над своими перспективами несколько дней. И чем больше размышлял, тем тверже утверждался в мысли: необходимо как можно скорей признаться в бегстве из-под следствия варшавской криминальной полиции. То, что сравнительно недавно казалось ему худшим исходом, теперь выглядело единственным спасением.

И потому, едва переступив порог следовательского кабинета, подследственный с ходу заявил:

– Хцял бы зробиць заяву... Мол, хочу сделать заявление.

– Делай, – вздохнул следователь и, разложив перед собой чистые листки протокола допроса, приготовился записывать...

_{* * *}

После своего заявления Збигнев Звежинецкий пробыл на «Водном стадионе» еще полтора месяца: сперва ждал ответа из Варшавы, затем – окончания бюрократической волокиты между российским МВД и варшавской криминальной полицией, затем – конвоиров из Польши: по нормам международного права его должна была экстрадировать на Родину польская полиция.

После долгих консультаций с МИДом, РУОПом, ФАПСИ, Минюстом и Следственным комитетом было принято решение: выдать Звежинецкого польскому правосудию.

Что и было сделано.

Следствие в Польше длилось почти полгода – все это время Збигнев сидел в родной тюрьме на Раковецкой, наслаждаясь комфортом, либеральностью порядков и благодарностью сокамерников за умело сваренный чифирь. Варшавский воеводский суд определил ему меру наказания в пять лет лишения свободы. Хакер выслушал приговор на удивление спокойно, мысленно радуясь, что наказание придется отбывать среди цивилизованных сограждан, а не жутких российских уголовников на какой-то кошмарной «зоне».

Публикации об этом громком уголовном деле, интервью осужденного и его портреты украсили собой многие польские газеты. В то время один из авторов этой книги жил в Варшаве, где по материалам в прессе и ознакомился с делом компьютерного взломщика, столь же захватывающим, сколь и поучительным.

Возможно, невероятные приключения польского хакера для России, где излюбленным оружием со времен Родиона Романовича Раскольникова является не персональная ЭВМ, а обыкновенный топор, выглядят чуть нетипично.

Однако с компьютеризацией страны прогрессирует и компьютерный взлом, и вполне возможно, лет через десять хакерство станет не менее популярно, чем понятное всем и каждому убийство неверной жены или надоедливой тещи.

А потому, на наш взгляд, это экзотичное преступление, равно как и перипетии наказания за него, достойны украсить собой наше невыдуманное повествование о Москве тюремной.

СЛЕДСТВЕННЫЙ ИЗОЛЯТОР Г. СЕРПУХОВА «МЕНТ»

Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего.

Ветхий Завет

1. Привлечение  заведомо  невиновного  к уголовной  ответственности – наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

2. То же деяние, соединенное с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления, – наказывается лишением свободы на срок от трех до десяти лет.

Статья 299 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Дмитрий Иванович Макаров никогда не причислял себя к неудачникам. Скорее наоборот: оснований радоваться жизни было более чем достаточно. Собственный бизнес (небольшая сеть продуктовых магазинов в Подмосковье) приносил стабильный доход. Жена по-прежнему оставалась скромной, покорной и ласковой. Новенький джип «Линкольн Навигатор», стоящий во дворе на Кутузовском, радовал сердце. А богатый жизненный опыт позволял надеяться, что жизнь и впредь будет такой же стабильной, спокойной и размеренной...

В свои неполные сорок четыре года Дмитрий Иванович сменил несколько занятий. Но пятнадцать лет, отданные службе в милиции, до недавнего времени составляли предмет особой гордости коммерсанта. Ведь именно с этой службы и началось его восхождение к жизненным вершинам.

Памятью о тех славных временах стали многочисленные грамоты МВД, развешанные на ковре в спальне...

(По просьбе правоохранительных органов авторы сняли многие географические названия, изменили некоторые документальные данные, а также Ф.И.О. главного героя.)

... Еще в Ленинградской высшей школе милиции курсант Макаров зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Отличник боевой и политической подготовки, он был подчеркнуто вежлив, в меру инициативен и показательно трудолюбив. Уже тогда в Дмитрии Ивановиче прорезались качества, которые и позволили сделать карьеру: голый прагматизм, избавление от совести и морали, умение изображать нужные чувства, а главное – полное равнодушие ко всему, что не способствовало успеху.

Обладая весьма посредственными способностями, Макаров тем не менее закончил «милицейскую академию» с отличием. Экзаменаторы снисходили к оправданиям: из дома не помогают, в армии позабыл школьный курс, много общественной работы. Весьма кстати пришлось и умение подольститься к нужным людям: командиру роты, начальнику курса и преподавателям.

Получив распределение в родной подмосковный городок, Дмитрий Иванович заступил в должность оперативника местного ГОВД.

Молодой опер сразу же зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Он был старателен, понятлив, исполнителен, но скромен и не горд: если в отделении не было служебной машины, он запросто отправлялся на выезд автобусом. Не отказывался Дмитрий Иванович и от общественных поручений: стенгазета, которую он выпускал, с милицейской четкостью излагала директивы начальства. Отчетность Макарова ставилась в пример другим сотрудникам, а по показателям раскрываемости он уже через год вышел на первое место по горотделу. Но больше любых премиальных оперативник любил похвалы руководства: на простом, бесхитростном лице Дмитрия Ивановича была написана готовность совершить любой самый бессмысленный и гнусный приказ даже не за вознаграждение – просто за поощрительную улыбку начальника.

Даже с бесшабашными местными блядями Макаров путался как-то лениво и безрадостно. Ведь блядь не могла быть начальником, а похвала ее стоила не больше бутылки портвейна, которая обычно выставлялась девкам в преддверии любовных утех.

СПРАВКА ОСОБОГО УЧЕТА И ПРОВЕРКИ СЛУЖЕБНО-ДОЛЖНОСТНОГО И ЛИЧНОГО ПОВЕДЕНИЯ

Ф.И.О.: Макаров Дмитрий Иванович

год рождения: 1957

соц. происхождение: из служащих

национальность: русский

семейное положение: женат

образование: высшее (Ленинградская ВШМ) Макаров Д.И. окончил ЛВШМ МВД СССР в 1984 году

Последовательно занимал должности инспектора, оперуполномоченного уголовного розыска ГОВД, зам. начальника отдела криминальной милиции ГОВД.

В структурах МВД с 1979 года. За это время зарекомендовал себя как инициативный, исполнительный оперработник, грамотный офицер. Проводит большую работу по раскрытию и профилактике правонарушений.

Благодаря высокому профессионализму Макарова Д.И. было раскрыто несколько особо тяжких преступлений.

Принимал активное участие в выявлении каналов доставки в Подмосковье наркотиков.

Макаров Д. И. – сильный и грамотный работник. Процент раскрываемости преступлений стабильно высок. Располагает плотной и эффективной сетью агентуры.

Постоянно повышает свои профессиональные и общеобразовательные навыки.

Поведение Макарова Д. И. регулярно проверялось надзорными службами Управления собственной безопасности МВД – периодическим телефонным аудиомониторингом и наружным наблюдением.

Вне работы склонен к употреблению алкоголя, пьянеет медленно. По сообщениям «смежных» агентов, внеслужебных связей практически не поддерживает, профессиональных разговоров вне работы не ведет никогда. Компрометирующих контактов не зафиксировано.

Жена Макарова Елена Николаевна, 1966 года рождения, работает зав. производством на хлебобулочном комбинате. Макарова Е. Н. морально выдержанна, характеризуется администрацией, соседями и агентурой положительно. К мужу относится с уважением.

Макаров Д. И. физически подготовлен хорошо, владеет основами рукопашного боя. Имеет пулевое ранение. Военно-медицинской комиссией признан к прохождению службы годным. Награжден многочисленными знаками отличия и грамотами МВД РФ. РЕЗЮМЕ:

Макаров Д. И. является высокоэффективным оперативно-розыскным работником. Инспектор-куратор УСБ МВД РФ (подпись)

Ни многочисленные проверяющие из Управления собственной безопасности, ни начальник городской милиции, ни другие милицейские командиры не рассмотрели в «высокоэффективном оперативно-розыскном работнике» его истиную сущность карьериста и стяжателя.

Надевая китель с милицейскими погонами, люди получают огромную власть над согражданами. И далеко не все могут выдержать такое испытание... Ведь власть эта сулит огромные возможности и для личного обогащения. А потому шантаж и вымогательство в МВД – дело обычное.

Для многих служба в милиции — высокодоходный бизнес. Известны и таксы за те или иные услуги. Закрытие уголовного дела колеблется от тысячи рублей у деревенского мента до пятидесяти тысяч долларов, если речь идет о Центральном аппарате МВД. Возбуждение уголовного дела против конкурентов, омоновские «маски-шоу», наезд ОБЭПа – все имеет свою цену.

Да и пытки, процветающие в ментуре, ни для кого уже не секрет...

Первое время Макаров не бурел и не зарывался. Он действительно считался высококлассным сыскарем. Правда, «оперативно-следственные методы» лейтенанта угро не отличались изысканностью: подставы, шантаж, избиения. Впрочем, в ментуре на это никто не обращал внимания – иных методов работы тут и не представляли.

Дмитрий Иванович уверенно двигался по служебной лестнице. К началу девяностых он, будучи майором, занимал должность зам. начальника уголовного розыска. И, выйдя на прямую, решил, что теперь ему можно все...

В те далекие уже времена на Москву наводила ужас оргпреступная группировка, базировавшаяся в этом городке. Костяк составляли вышедшие «в тираж» спортсмены: наглые, самоуверенные и безжалостные. «Спортсмены» специализировались на рэкете, выбивании долгов и банальном «крышевании». «Процент за охрану» отстегивали все: от таксистов и «плечевых» проституток до банкиров и директоров государственных предприятий. Воровские «понятия» были чужды новым русским бандитам: несколько столичных «авторитетов», попытавшихся договориться с гангстерами, стали жертвами киллерских отстрелов. И вскоре сомнительная слава «организованной спортивности» разнеслась по всей европейской России.

Первое время местные правоохранители пытались сдерживать бандитский беспредел. Однако возможности нищих ментов были несопоставимы с потенциалом мощнейшей «бригады». Да и многие люди в погонах – далеко не ангелы. К тому же гангстеры оказались людьми неглупыми, быстро поняв: с ментурой лучше дружить. Так милиция и бандиты пришли к полюбовному соглашению: мы изображаем видимость борьбы с оргпреступностью, а вы, особо не беспредельничая в нашем городке, негласно поднимаете благосостояние некоторых граждан начальников...

И вскоре выгоды таких отношений стали очевидны. Уличная преступность быстро сошла на нет: бандитам нужен порядок в городе. Также сошли на нет и уголовные дела против «организованной спортивности». Зато на северо-восточной окраине выросли коттеджи из «кремлевского» кирпича: начальника ГОВД, помощника городского прокурора, председателя суда...

Не стал исключением и начальник криминальной милиции, друг и постоянный собутыльник Дмитрия Ивановича. О его связях с криминалом знали многие, но никто, в том числе и собственная безопасность, не спешили с разоблачениями...

Как-то незадолго до нового, 1995, года он предложил Макарову посидеть в ресторане: мол, дело есть, побазарить надо. Проницательный сыскарь сразу же понял, о чем пойдет речь. Несколько месяцев назад бандюки расстреляли «Форд» местного предпринимателя. Преступление вышло громким: за последние полгода в городке никого не отстреливали. И хотя заказчиков знал весь город, опера не спешили их «закрывать». Следствие сознательно тормозил начальник криминальной милиции. Видимо, о причинах этого торможения он и собирался побеседовать со своим заместителем.

Главный сыскарь города начал издалека. Мол, мы службе в «органах» лучшие годы отдали, ворами да бандитами, которых мы с тобой позакрывали, десяток лагерей укомплектовать можно. А что мы за это получим лет эдак через пять? Копеечную пенсию и льготы по оплате коммунальных услуг? Похороны за счет ментуры да некролог на последней странице «Вечерки»?

– И что ты предлагаешь? – напрямую спросил Дмитрий Иванович.

– Ты ведь расстрелом «Форда» занимаешься?

– Я. И я даже знаю, чьих рук это дело. Да и ты, как я понимаю, тоже...

— Короче, дело надо срочно закрыть, а убийц найти. Только не тех, на кого ты подумал ... Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Должностной подлог? — уточнил Макаров открытым текстом.

— Профессиональный риск будет оплачен по высшей таксе. Держи. — Осмотревшись по сторонам, собеседник сунул под столиком белый конверт. — Дима, ты же у нас профи! Придумай что-нибудь. А потом, не забывай, что нераскрытые убийства портят статистику. Тебе это надо?

Несколько секунд в Дмитрии Ивановиче происходила отчаянная борьба, которую моралист называл бы борьбой добра и зла, а психолог — борьбой между страхом разоблачения и стяжательством.

Стяжательство победило.

Оно-то и понятно: перед глазами Макарова было немало примеров куда более масштабной и, главное, безнаказанной коррупции ...

Денег в конверте оказалось немало: десять тысяч долларов. Что составляло зарплату рядового оперативника за сорок пять лет беспорочной службы.

Макаров понимал: риск засыпаться слишком велик. Но понимал он и другое — передав деньги из рук в руки, начальник криминальной милиции сознательно связывает себя круговой порукой. Ведь решить столь незначительное дело он мог и сам, не прибегая к помощи заместителя! Зато в случае неприятностей с УСБ оба милиционера, спасая себя, будут вынуждены выгораживать друг друга. «Предварительный сговор» может серьезно осложнить их жизнь.

— Столько же получишь, когда все решишь, — как бы между делом пообещал собеседник.

ИЗ МЕМОРАНДУМА ИНСТИТУТА СОЦИОЛОГИИ РФ:

По мнению экспертов и предпринимателей, взятки платят 82% всех российских предпринимателей. В 2002 году россияне израсходовали на взятки около 33,5 млрд. долларов. Структуры МВД по уровню коррумпированности традиционно стоят на одном из первых мест...

Однако полученные деньги следовало отработать: как можно быстрей «закрыть» какого-нибудь безответного фраера, готового взвалить на себя «грузняк» по 105-й «мокрой» статье. И уже на следующий день, просматривая картотеку, Дмитрий Иванович понял, как это сделать.

Последнее время в милицейских сводках нередко фигурировал некто Щукин В.С., двадцати двух лет от роду, более известный под кличкой Рыба. Молодой человек несколько раз попадал в поле зрения правоохранителей, в основном – за мелкое хулиганство. Однако недавно Щукин получил условный срок за хранение огнестрельного оружия. Осведомитель сигнализировал, что видел у молодого человека пистолет времен Второй мировой войны. Обыск подтвердил правоту стукача: из тайника на балконе был извлечен старенький «ТТ» без обоймы и патронов, видимо, найденный на местах былых сражений. Рыба получил три года с отсрочкой приговора. Жил он один, без родителей (мать умерла при родах, а отец, став виновником автоаварии, сгинул где-то в зауральском лагере). Тихая бабушка-пенсионерка вряд ли могла заступиться за внука.

И статья, и фигурант выглядели вполне подходяще. К тому же, как сообщала агентура, в ночь киллерского расстрела «Форда» гр. Щукин В. С. дома не ночевал...

Спустя несколько часов подозреваемый – высокий худощавый юноша с застенчивым взглядом и большой светло-коричневой родинкой на шее – уже сидел в кабинете сыскаря.

Дмитрий Иванович повел беседу профессионально и грамотно. Приязненно улыбнулся, бросил пару фраз о перспективах футбольного чемпионата и бабьем лете, необычно теплом в этом году. Завистливо повздыхал  –  мол, ему бы, оперативнику, возможности юноши: свободное время, сам себе хозяин ... Предупредительно предложил закурить. Затем поинтересовался жизненными планами собеседника и, узнав, что молодой человек намерен продолжать учебу в медицинском институте, похвалил его за выбор самой гуманной в мире профессии. А потом, как бы между прочим, извлек из сейфа несколько отстрелянных гильз, подобранных на месте убийства, и фотографии изрешеченного «Форда».

– Ты за что бизнеснюгу замочил? – вежливо осведомился Макаров.

– Я? Замочил? Да что вы! – неподдельно удивился Щукин.

Затем последовал еще один вопрос: где молодой человек провел прошлую ночь? Ответ заставил оперативника довольно улыбнуться: с горячностью, свойственной юности, Рыба сказал, что это – его личное дело, и никого, даже милицию, касаться не должно.

– Не хочешь сознаваться – твое дело, – равнодушно кивнул оперативник и вызвал в кабинет двух рослых сержантов.

Вопреки ожиданиям, выколачивать признание пришлось довольно долго.

Сперва на голову подозреваемого натянули противогаз, то и дело перекрывая доступ воздуха. Излюбленный милицейский прием, именуемый «слоником», не помог. Раздосадованные милиционеры приковали юношу наручниками к батарее центрального отопления и принялись методично избивать валенками, набитыми песком. Удары такими приспособлениями весьма болезненны, но в то же время не оставляют никаких следов для медицинского освидетельствования. Обвиняемый в убийстве стоически перенес и это истязание, и даже двухчасовую «ласточку» (так называемое взнуздание). Раздосадованный Макаров решил применить старую добрую пытку электротоком. То, что не удалось решить при помощи «ласточки», валенка и противогаза, благополучно решилось при помощи проводков, подсоединенных из розетки к половым органам молодого человека. Спустя каких-то пятнадцать минут Щукин, вконец обессилев, согласился подписать что угодно, лишь бы его прекратили мучить.