Текст книги "Москва тюремная"

Автор книги: Валерий Карышев

Соавторы: Федор Бутырский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

«Российская газета». «Воры в законе делят корону».

4 апреля 2002 года.

(... )

... Еще в Краснодаре Исламов самовольно объявил себя вором в законе. За последние годы это звание утратило прежний престиж в воровском мире, поскольку его стало возможно не «заработать» в скитаниях по тюрьмам, а банально купить за деньги. По воровским «понятиям» бригадный генерал не мог быть вором в законе, что называется, по определению. К тому же выяснилось, что его «официально» никто не короновал.

Скандал разгорелся нешуточный. Есть бы Бороде из дырявой посуды, если бы за него не вступились несколько влиятельных в криминальном мире воров в законе, ранее поддерживавших с Исламовым дружеские отношения. В поддержку Лечи из мурманской зоны прислал «маляву» некий Робинзон Арабули. В преступном мире его считают почти легендой за то, что когда-то ему удалось сбежать из тюменской тюрьмы и добраться до Москвы. Не менее значимым было и слова Саши Ташкентского, Огонька, Хусейна Слепого, Гиджи, Пецо, Омара Уфимского, Гижуа, Салманулы Абдуразакова.

Правда, другие не менее влиятельные воры в законе, а именно Артик, Муслим, авторитет Мустафа, объявили, что их одноплеменник – чеченец Лече Исламов – самозванец, мотивировав тем, что он является бригадным генералом и принимал активное участие в НВФ Чечни, что противоречит так называемым «воровским правилам». Страсти накалились настолько, что в конце сентября прошлого года стало актуальным собраться на сходку. И она состоялась в столичной гостинице «Салют».

Это надо было видеть! По одну сторону стола сидели Артик и Муслим с некими Адамом и Салаватом, по другую – Салманула Абдуразаков по кличке Тимур и Ризван Сатуев. Несмотря на то что на встречу был приглашен Бекаев Омар (Уфимский), он почему-то не пришел. Как говорится, слово за слово, тем более если это такие слова, как «борш вате», по-чеченски «не мужчина», но очень быстрое обсуждение «криминального статуса» Лече Исламова привело к драке с поножовщиной между сторонами. На официальном милицейском языке это звучало так: «в результате столкновения многие из участников получили телесные повреждения, в том числе легкие ножевые ранения, поврежден «Мерседес» Муслима». Среди получивших легкие ножевые порезы – Артик. Но эмоции – эмоциями, драка – дракой, а вопрос-то остался нерешенным. Кроме того, стороны не пришли к общему знаменателю и по некоторым финансовым вопросам...

Перед тем как определить «кролика» в камеру, над его обликом поработали гримеры из оперчасти. Перво-наперво на Луке разорвали одежду – мол, колоться на допросе не хотел, вот и пришлось «прессануть». В медсанчасти, куда агента ВКР завели непосредственно перед «работой», на него вылили несколько пробирок со свежей донорской кровью. Картину довершала естественная бледность арестанта, большую часть жизни проведшего за тюремными стенами. Подготовка удалась на славу — даже самый проницательный уголовник ни за что не заподозрил бы подставы. Вид пожилого, избитого мусорами авторитета мог вызвать только сочувствие. Такому человеку было грех не довериться.

«Хата», куда поместили агента ВКР, буквально ошеломила Луку. Ни «шконок» в три яруса, ни вонючих «толканов», ни спертого воздуха...

Помещение сияло свежим евроремонтом. Холодильники, телевизоры и микроволновые печи радовали взгляд. Со стен была убрана так называемая «шуба» (волнистый накат), а с решеток – «реснички» (наваренные на прутья металлические уголки, не позволяющие рассматривать улицу). Вертухаи, конвоировавшие стукача на новое место, выглядели воплощением вежливости; к подследственным они обращались исключительно на «вы».

Это была настоящая тюрьма гостиничного типа, которой вполне можно было дать международную классификацию «три звезды». Выглядела она куда привлекательней малогабаритной однокомнатной квартиры на окраине, где много лет жил «агент Сорока»...

Да и арестанты были не прожженными блатарями, завсегдатаями пересылок и зон, а вполне законопослушными гражданами. Видимо, это были обыкновенные коммерсанты, обвиняемые по «экономическим» статьям. Впрочем, наметанный глаз Луки сразу определил, что среди сокамерников наверняка есть коллеги по стукаческому ремеслу...

Шестикратно судимому рецидивисту ввиду его возраста, состояния здоровья и высокого статуса в криминальных кругах определили самое почетное место у окна. То и дело охая, «кролик» улегся поверх одеяла.

– Мусора прессанули... – простонал он, утирая с лица свежую кровь. – Говорить не могу...

Лече Исламова привели на «хату» лишь после отбоя. Едва взглянув на него, «кролик» безошибочно определил: расколоть этот «объект» будет непросто. Слишком уж независимо держал себя «вор в законе».

Едва за чеченцем захлопнулась дверь, «кролик» незаметно подал ему условный знак: берегись, вокруг стукачи!

Лече кивнул: мол, спасибо, понял. И, улегшись на «шконку», сразу заснул.

Дальнейшие события развивались по хитрому сценарию, разработанному в оперчасти.

Несколько дней кряду сокамерники пытались разговориться с Исламовым. Но тщетно: чеченский «вор в законе» никому не доверял. То ли его уголовный опыт подсказывал, что не стоит быть слишком откровенным с сокамерниками, то ли он сразу доверился тайному знаку, поданному пожилым татуированным уркой...

Лука не участвовал в разговорах. Лежа на кровати, он тихо постанывал, то и дело прикладывая к голове мокрую тряпку. Сокамерники видели, что дух святого Кондратия уже витает над ним. Однако блатаря почему-то не спешили перевести на «больничку»...

За это время Исламова лишь единожды вызвали на допрос.

– Где тайник с оружием? – спросил следак.

– Не знаю, о чем говоришь, гражданин начальник! – ухмыльнулся Лече.

– Не знаешь? Ну и не надо. Мы тут твоего дружка «закрыли», – мент назвал фамилию подельника Лече, находящегося в федеральном розыске. – «Прессанем» его как следует – он и расколется. А чем на него надавить можно – сам знаешь!

В камеру Исламов вернулся в мрачном расположении духа. Он понимал: подельник действительно мог расколоться. Следовало как можно быстрее перепрятать оружие. Для этого надо было как-нибудь связаться с друзьями на воле. «Дорог» у Лече не было никаких – за чеченом следили так, будто бы он был приговорен к гильотине. Спасти Исламова мог только счастливый случай...

Такой случай внезапно представился следующей ночью. Пожилой уркаган Лука, лежавший на «шконаре» у окна, был совсем плох: острый сердечный приступ мог завершиться летальным исходом. Тюремный «лепила», вызванный к умирающему, был категоричен — арестанта следует немедленно госпитализировать для последующей операции. «Больничка» ИЗ № 99/1 не предусматривала ни аппарата искусственной терапии, ни хирургов, а это означало одно: Луку придется везти в обычную больницу.

Санкционировать подобное мог лишь начальник ИЗ. Прибыв в камеру, «хозяин» мрачно выслушал тюремного доктора.

– И что – действительно может подохнуть? – спросил он.

– В любой момент.

– Из-за этой татуированной мрази с нас, чего доброго, еще погоны снимут. Ладно, отвезите его в больницу. И чтобы никаких посторонних! – распорядился «хозяин», вкладывая в сказанное угадываемый подтекст: мол, главное теперь – избавиться от умирающего. А если он и подохнет в гражданской больнице – пусть следствие с тамошними докторами разбирается!

Спустя несколько минут санитары бережно положили «агента Сороку» на носилки. В момент выноса тела в камере возникло легкое замешательство, которым и воспользовался Исламов. Подойдя к уркагану, он незаметно сунул ему в руку «маляву», адресованную подельникам. Лече Бороду можно было понять: ведь пожилой умирающий урка был единственным человеком на «хате», заслуживающим доверия!..

... На следующий день чеченцу продемонстрировали пять автоматов и полтора килограмма тротилла, извлеченные из тайника.

– Я же тебе говорил, что твой подельник расколется! – злорадно напомнил мент. – Вот он и раскололся...

* * *

В конце 2002 года «агент Сорока» наконец получил вольную. Конечно, он мог бы и дальше продолжить работу на оперчасть, однако годы брали свое. Да и «тубик» не позволял работать в следственных изоляторах.

Минюст, в ведении которого находятся тюрьмы, не предусматривает для «кроликов» торжественных проводов на покой. Все произошло тихо и по-будничному: опер, с которым Лука работал чаще других, с чувством пожал ему руку, поблагодарил за сотрудничество и выставил бутылку водки.

– Чем заниматься-то будешь? – лениво поинтересовался мент. – Как дальше собираешься жить?

Нехитрый вопрос сразу поставил «кролика» в тупик.

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С Н.П., БЫВШИМ ОПЕРАТИВНИКОМ РОЗЫСКНОГО ОТДЕЛА ГУИНа МИНИСТЕРСТВА ЮСТИЦИИ (по просьбе собеседника авторы не называют его фамилию)

Раньше любое преступление раскрывалось на раз. Теперь сложней. Новой агентуры почти нет, старую развалили.

«Кролик» – умирающее ремесло. Кто сейчас пойдет на такую работу? Мало того, что ты стукач, так еще и нищий.

Еще лет десять назад хоть чем-то ответить человеку могли: деньгами, квартирой, пропиской. А сейчас только на компромате вербуем да на личном уважении. В советское время «кролик» за свою работу получал от 150 до 230 рублей, по тем временам это были неплохие деньги. А еще давали комнату в коммуналке. Сейчас агент ВКР получает голый оклад опера – без звания и командировочных за время сидения в камере: всего около 3 тысяч рублей. За это «кролик» должен отсидеть не менее десяти суток в месяц.

Оформить пенсию невозможно. Не предусматривает статья расходов в МВД и Минюсте, из которой платят «кроликам», перечислений в Пенсионный фонд. Из-за этого от бывших агентов к МВД и Минюсту уже есть несколько судебных исков.

И выхода из этой ситуации никакого ...

Вопрос «как жить дальше» преследовал отставного «кролика» много дней после прощальной пьянки.

А действительно — чем обычно занимаются отставные стукачи?

Хорошо живется пенсионеру-слесарю. Поставил себе в сарайчике верстачок с тисками и шуруй напильником, точи детальку. Неплохо и пенсионеру-циркачу: дрессируй уличных котиков, собирай на представления окрестных детишек! Замечательно пенсионеру-садовнику: бери в руки резиновый шланг и поливай городские клумбы, люди только спасибо скажут! Даже пенсионер-мент – и тот, отправившись куда-нибудь в лес, может день-деньской свистеть в милицейский свисток...

И Лука с ужасом осознал: теперь, когда он оказался не у дел, жизнь потеряла всякий смысл. Жизнь за тюремными стенами выглядела хаотичной, неупорядоченной и потому совершенно бессмысленной.

Но главным было даже не это. За восемь лет профессионального доносительства привычка рисковать и щекотать нервную систему стала второй натурой. «Агент Сорока» давно уже чувствовал себя своим на двух враждующих полюсах: и среди братвы, и среди ментов. Ему уже трудно было разбить эти две роли на главную и эпизодическую.

Детей и внуков, о которых можно было бы заботиться и чью заботу принимать, у Луки не было. Немногочисленные родственники отказались от рецидивиста еще лет двадцать назад. Не было у него и друзей, которым можно излить душу.

И отставной «агент ВКР» запил...

С самого утра отправлялся на оптовый рынок, покупал литр самой дешевой «самопальной» водки и еще по дороге в свою квартиру, на лестнице, скручивал латунную пробку. В прихожей прикладывался к горлышку, делал несколько обжигающих глотков и до наступления сумерек недвижно сидел на кухне, тупо смотрел на пустеющие бутылки, стараясь ни о чем не думать. И так, в прозрачной горечи алкоголя, незаметно утекали еще одни сутки его жизни. По ночам Лука заходился в болезненном кашле и, выплевывая кровавую слюну, понимал: суток этих остается все меньше и меньше.

О своих клиентах он почти не вспоминал. Исключением был разве что первый «объект внутрикамерной разработки» – тщедушный пацанчик Аркаша У., которого майор Дмитрий Михайлович К. требовал расколоть во что бы то ни стало. Только теперь до «агента Сороки» дошло, соучастником какой мерзости его сделали...

* * *

Шестикратно судимый рецидивист по кличке Лука ушел из жизни тихо и незаметно. Просто перестал появляться на улице. Сперва бабушки на скамейке судачили – мол, а куда исчез этот старик-уголовник с густо татуированными руками? Может, опять посадили?

Однако спустя несколько дней о нем позабыли. У говорливых бабушек нашлись куда более важные темы для разговоров: болезни внуков, школьные экзамены внучек, благоустройство детских площадок...

Спустя несколько недель у соседей, живших под квартирой Луки, неожиданно потек потолок. Жидкость, сочившаяся сквозь перекрытия, имела нежно-зеленый цвет и омерзительный запах.

Обеспокоенные соседи бросились звонить в квартиру. Несмотря на то что входная дверь была двойной, жуткое зловоние явственно ощущалось и на лестничной площадке.

Прибывшие спасатели в присутствии участкового и понятых вскрыли дверь. И сразу же потянулись к противогазам – смрад из квартиры, казалось, проникал в каждую клеточку, парализуя мозг и провоцируя рвотные спазмы.

В центре единственной комнаты лежал хозяин квартиры. Тело его раздулось до невероятных размеров. В огромном вздувшемся животе бродили трупные газы. Несмотря на то что труп был тронут тлением, на левой руке покойного виднелись расползшиеся порезы. Правая рука сжимала финку. Несомненно, это было самоубийство. Недопитая бутыль «Гжелки» поодаль мертвеца свидетельствовала, что в момент смерти Лука был нетрезв.

А на кухонном столе лежал аккуратный белый листок.

Генеральному прокурору Российской Федерации От бывшего секретного агента внутрикамерной разработки L. (агентурный псевдоним Сорока)

ЗАЯВЛЕНИЕ

В декабре 1994 года, находясь под следствием в ИЗ № 77/2 (в то время – СИЗО № 48/2), я под давлением майора внутренней службы, старшего оперуполномоченного Дмитрия Михайловича К., подписал обязательство «добровольно сотрудничать с оперчастью». С декабря 1994 года по ноябрь 2002 года с моей помощью было раскрыто немало особо тяжких преступлений.

(... )

Однако в декабре 1994 года я оговорил невиновного человека – Аркадия У., бывшего в разработке оперчасти. Аркадий У. обвинялся по 77-й статье УК («Бандитизм»), и мне под угрозой физической расправы было предложено подписать донос, что Аркадий У. якобы передавал подельникам план тайника с оружием, находящийся в р-не метро «Сокольники». Прошу принять ко мне и к бывшему старшему оперуполномоченному ИЗ № 77/2 Дмитрию Михайловичу К. самые строгие меры.

Смерть бывшего «агента ВКР» была квалифицирована как суицид на алкогольной почве. Предсмертное заявление, естественно, до адресата не дошло: мало ли что придет в голову самоубийце с шестью судимостями, да еще в состоянии алкогольного опьянения?!

Спустя несколько дней останки Луки нашли упокоение на Хованском кладбище. На могиле его нет креста. Над холмиком возвышается небольшая деревянная пирамидка со скромной табличкой: фамилия-имя-отчество, даты рождения и смерти. Со временем деревянная пирамидка рассыплется в труху, пожухнет надпись на табличке, а могилу сравняет бульдозер. И единственной памятью о бывшем заслуженном стукаче станет лишь никому не нужное признание, хранящееся на стеллажах архива...

ТЕКСТИЛЬЩИКИ, ИЗ № 77/6 «ДЕТОУБИЙЦА»

Не прелюбодействуй.

Новый Завет

Убийство матерью новорожденного ребенка во время или сразу же после родов, а равно убийство матерью новорожденного ребенка в условиях психотравмирующей ситуации или в состоянии психического расстройства, не исключающего вменяемости, – наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

Статья 106 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Есть женщины, рано или поздно осознающие: молодость преходяща, красота не вечна, а прелести, на которые клюют мужики, – товар скоропортящийся... А ведь время неумолимо бежит. Вот и одну подругу в загс увезли, и другую, только я, дура, в старых девках засиделась...

Женщины, которые так считают, как правило, очень хотят выйти замуж.

И есть женщины, рано или поздно осознающие: зрелость неизбежно сменяется старостью, главное в бабе не красота, а ухоженность, да и мужика можно подыскать другого, покрасивше и побогаче, а не этого сидящего перед телевизором пьяного урода в грязных носках, который копейки в дом принести не может... А ведь время неумолимо бежит. Вот и одна подруга развелась, и вторая, и обе сразу помолодели на десять лет, и только я, дура, всю жизнь за уборкой, стиркой да готовкой проведу.

Женщины, которые так считают, как правило, очень хотят развестись.

Наташа Станпакова относилась к первой категории – в силу возраста, общественного статуса и недостатка жизненного опыта...

(По просьбе правоохранительных органов авторы изменили фамилию фигурантки.)

А как же не стремиться к замужеству, если тебе уже целых двадцать два года, если большинство подружек по школе да ПТУ уже катают по дворам детские коляски, если даже бабки, сидящие на скамейках у родного подъезда, неодобрительно шушукаются при твоем появлении: мол, засиделась Колина дочка в девках!

Да что там бабки!

Даже родной отец, вот уже полгода не получающий на своем заводе зарплату, однажды выпалил в сердцах: «Хоть бы замуж тебя кто взял, дуру такую... Копейки в дом не приносишь, а ведь кормить тебя да поить... Сдалась на нашу голову!»

Девушка не смела перечить – ни насчет дуры, ни тем более насчет копейки, которую она действительно в дом не приносила. Да и где ее в этом убогом райцентре взять, копейку-то: половина предприятий закрыта, а там, где еще работают, зарплату не платят. Правда, после окончания ПТУ Наташа пыталась вступить в ряды торговок сигаретами и пивом на жэ-дэ вокзале, но злые тетки, оккупировавшие перроны, не приняли ее в свой круг. Она пыталась работать самостоятельно, таясь от соперниц, но вскоре была повязана за безлицензионную торговлю милицией. Так девушка впервые познала жестокие законы конкурентной борьбы. Профессия швеи-мотористки, полученная по окончании «бурсы», была в городке неактуальной: из всего Наташиного выпуска на фабрике работатало лишь три девчонки, да и то задарма, без зарплаты.

– Мы еще хорошо живем, – говорил отец. – Вон, в Костромскую область к братану ездил... Так там треть деревень до сих пор без электричества! Завезут соляру для дизеля – есть свет. Не завезут – кушай самогон при лучине...

От жизни такой оставался лишь один выход: замужество.

Наташа стремилась замуж. Очень стремилась. Наверное, ни один солдат-срочник не стремился на дембель так люто и отчаянно, как она – покинуть родной дом.

Со свойственным возрасту максимализмом она мечтала о красивом благородном мужчине с внешностью Саши Белого из сериала «Бригада» с соответствующим джентльменским набором: «Мерседес» на пол-улицы, походы в казино, заграничные курорты, дорогие подарки. Чтобы обеспечивал ей «красивую жизнь» и мог дать любому в морду. И чтобы подруги завидовали. Она даже трахаться начала много позже сверстниц, не с тринадцати, как было тут принято, а лишь в семнадцать, тем самым вызывая насмешки и недоумение подруг.

Насмешливые подруги не понимали глубины Наташиного замысла: при знакомстве с перспективным мужчиной девственность всегда можно продать подороже! Так, во всяком случае, считала она сама.

Правда, со временем от наивного максимализма не осталось и следа. Бытие в городке было далеко не кинематографическим. Мужская часть населения выглядела плюгавой, засаленной и как будто даже застиранной, чем-то неуловимо напоминая шмотки из секонд-хенда. «Мерседесов» на пол-улицы здесь в глаза не видели, так же как и казино. Поездка в Москву приравнивалась к путешествию за границу. А самым богатым мужчиной считался волосатый азербайджанец Мамед, держащий в городе торговлю цветами, а по смутным слухам, – и наркотиками.

И до обидного не наблюдалось мужского благородства... Местные пацаны даже в глаза обзывали девчонок «поревом» и «телками». В их глазах особы прекрасного пола были лишь потенциальными объектами совокупления. К тому же едва ли не все население городка злоупотребляло продукцией местного ликероводочного завода и даже техническими спиртосодержащими жидкостями. Многие курили «дурь», некоторые сидели на «игле». И оставалось лишь удивляться, где эти нищие берут деньги на алкоголь и наркотики.

К восемнадцати Наташа наконец осознала: мечты о красавце-мужчине лучше отставить как несбыточные и попытаться подыскать что-нибудь попроще, поближе. Круг развлечений в маленьком городке невелик. Единственным местом, где можно было заклеить мужика, оставался дэка, где в будни по вечерам крутили фильмы из жизни суперменов да терминаторов, а в субботние вечера устраивали дискотеку, или, поместному, «дискач».

Наташа хорошо запомнила тот «дискач», на который она впервые пошла с твердым намерением «сняться». Вечером забежала к подруге Таньке: покурить, посплетничать, а если повезет – выпросить на пару часов ее самое крутое платье, с декольте до самого пупа. Подруга отличалась понятливостью и проницательностью и, сдергивая с вешалки наряд, одобряюще улыбнулась: все правильно, Натаха, гулять надо, пока молодая, а не целку-невидимку из себя корчить! Сколько той жизни... Да и что это за жизнь!

Вот на «дискаче» действительно жизнь: блики цветомузыки, импортные песни, зажигательный русский «казачок» под ритмы чикагского рэпа и вообще веселье через край... А главное – «медляк», то есть медленный танец, на который пацаны приглашают девчонок... Правда, в полутьме пацаны нещадно лапают партнерш, но ведь, может, среди парней тоже есть порядочные?! В смысле – которые замуж предложат.

В тот же вечер она и познакомилась со своим первым парнем, прыщавым студентом местного политехникума. Правда, до красавца-мужчины ему было далеко, да и «Мерседеса» на пол-улицы у него не наблюдалось. Зато было место для встреч – комната в общаге, где молодой человек почему-то жил один. Наташа, памятуя о порядочности и вообще о девичьей чести, отдалась ему лишь на второй день знакомства. Акт великого таинства любви совершился на железной казенной койке. Запомнилось почему-то, как жутко скрипел панцирь железной кровати и как соседи за стенкой, не выдержав, спустя минут десять начали стучать.

Для девушки было очевидно: этот замуж не возьмет. А если и возьмет, то только в общагу...

Впрочем, теперь о замужестве она думала уже меньше, чем прежде. Почувствовав вкус настоящей жизни, девушка начала гулять. Сколько той жизни!

Прыщавого студента сменил его однокурсник, затем появился солдатик из местного гарнизона, затем какой-то пожилой, но богатый мужик, то и дело наезжавший в городок из Иванова, затем – бывший одноклассник, затем – его друзья, затем еще какие-то пацаны, имени которых она так никогда и не узнала... Наташе нравилось гулять, к тому же некоторые партнеры щедро накрывали девушке «поляну», то есть стол с выпивкой и закуской.

Станпакова изменилась. О желании выйти замуж почти не вспоминала, а если и вспоминала давешние мечты о «Саше Белом», то лишь для самоупрека: «Какая же я была дура!» Она освобождалась от иллюзий, как корабельное днище от ракушек. Мнение общественности меньше всего волновало гулящую. Правда, понятию «блядь», которое дворовые бабки иногда вымолвляли в ее адрес, она предпочла бы модное заграничное слово «путана».

Даже старики-родители без проблем отпускали дочь «ночевать к подруге»: а может, и впрямь кто замуж возьмет?

* * *

Так прошло полгода...

Менялся репертуар дискотеки, менялись знакомые, подруги да и просто партнеры, но жизнь в городке оставалась прежней. Время словно остановилось. Унылое полуголодное существование, хроническое отсутствие денег, работы и всяческих перспектив... Настоящая жизнь начиналась лишь по субботам, к пяти вечера, когда со стороны дэка гремели первые аккорды «дискача».

Но вскоре в Наташиной жизни произошло событие, круто изменившее ее судьбу. Как-то утром в дверь ее «хрущевки» позвонила подруга Танька – та самая, у которой девушка когда-то платье одалживала.

– Послушай, Натаха, такое дело, – начала она, глядя, как девушка накручивает бигуди на смоченные пивом волосы, – ко мне брат троюродный из самого Питера приехал, Лехой зовут. Ты что, такой пацан, крутизна неописуемая, без базара! Мы тут вечером собраться решили, девчонок почти нет, так, может, ты к нам придешь?..

– А сколько ему? – поинтересовалась хозяйка.

– Двадцать четыре.

– А чем занимается?

Танька, оглянувшись, понизила голос до заговорщицкого шепота.

– В Питере в «бригаде» одной... У «тамбовских». Бандит он, короче... Волшебное   слово   «бригада»   породили   в   Наташином   сознании богатые художественные ассоциации: лимузины, казино, ночные клубы, бриллианты, соболя, «наезды», «стрелки» и прочая кинематографическая романтика... Так, во всяком случае, было в одноименном сериале.

– А он хоть не урод? – на всякий случай осведомилась Наташа.

– Да ты что – смеешься? – показательно обиделась подруга. – Стану я тебя под урода подкладывать... Так что – ждать или я вместо тебя другую телку приглашу?

И был вечер, и была «поляна», наверняка накрытая за деньги гостя, и был сам гость...

Питерский Леха превзошел все самые смелые ожидания. Он был высок, светловолос, обходителен, «круто прикинут» и, что самое странное, почти не матерился. В городке у него были какие-то дела. Молодой человек несколько раз переговаривался с коллегами по телефону, бросая что-то загадочное про «акции трикотажного комбината».

Из Питера он действительно приехал на иномарке. Наташа никогда не видела таких машин: белая, длинная, лакированная, с узкими фарами, а главное – с кнопочками на дверях: захотела стекло поднять – одну кнопочку нажала, захотела опустить – другую... Хитрое устройство называлось «электрический стеклоподъемник», но не это, не иномарка и даже не загадочный пейджер поразили Наташу: Леша действительно не был женат. Со слов гостя, он жил в Питере восьмой год, занимался серьезным бизнесом и (девушка просто не верила своим ушам!) давно уже подумывал обзавестись семьей.

– А почему вы в Питере невесту найти не можете? – памятуя о хорошем тоне и светских манерах, Наташа сперва упорно говорила Леше «вы». – Там ведь такой выбор...

Слова питерца прозвучали столь же загадочно, сколь и обнадеживающе:

– Еще со времен Тургенева известно: самые лучшие девушки живут в провинции вроде вашей. Есть женщины в русских селеньях!

Давешние мечты с новой силой всколыхнули ее душу... Вот он, ее принц из сказки, вот он, Саша Белый на крутой иномарке!

– Вы надолго к нам? – глаза девушки влажно заблестели. – И вообще: по делам или так?

– Недели на две... Считайте, что так. Надо же поддерживать родственные отношения! И вообще, Наташа, говори мне, пожалуйста, «ты». Идет?

Наташа поняла: это судьба. А за судьбу надо драться отчаянно и безжалостно, выгрызая свой кусок счастья зубами. И, поняв это, сделала все, чтобы обратить внимание Лехи на себя. Обольстительница и танцевала азартней всех, и улыбалась томней всех, и жеманней всех оттопыривала мизинец, когда пила шампанское... Больше всего она боялась, чтобы за эти две недели Леше никто не нажужжал в уши насчет ее дискотечных «съемов».

Только теперь она осознала очевидное: грустная участь бляди – платить за минутные удовольствия неизбежным страхом возможного разоблачения.

Однако все обошлось – во всяком случае, в тот счастливый вечер.

Во-первых, две соседские девки, бывшие за столом, большой опасности не представляли: старые (обеим по двадцать пять), безо всякой косметики (жрать нечего – какая уж там пудра!), и вообще – кикиморы болотные.

Во-вторых, кикиморы очень быстро нажрались «Столичной», и через полтора часа после начала застолья обеих можно было выносить ногами вперед.

А в-третьих, перспективный молодой человек обращал внимание исключительно на Наташу; последнее обстоятельство вселяло уверенность в то, что этот кусок счастья она отвоюет непременно...

... Наташа отдалась ему лишь на четвертый день – удалось уломать уезжавшую в деревню родственницу оставить ключ от квартиры. Она сразу прониклась значительностью момента и потому поняла: ни в коем случае не стоит демонстрировать свой опыт. В рот не брать и в очко ни в коем случае не давать! Леху надо было укатать не опытом, а целомудрием Татьяны из «Евгения Онегина»... Это ведь, кажется, поэт Тургенев написал, о котором умный пацан что-то такое говорил при знакомстве?

– Лешенька, ты ведь у меня только второй мужчина, – вздыхала она, деловито расстегивая бюстгальтер.

– А первый кто? – Леха не мог отвести от нее взгляда.

– Да изнасиловали меня год назад, – едва не расплакалась жертва бытовой преступности, засовывая под подушку вывернутые дырявые колготки вместе с трусами, – у нас ведь уголовников ужас сколько! Шла как-то вечером от подруги, мне нож показали и – в кусты. Даже закричать не успела... А ведь я до тех пор с парнями даже не целовалась...

Неизвестно, поверил ли Алексей этому утверждению, но в постели Наташа ему, кажется, понравилась. И не только в постели: понимая, как тяжело одинокому мужчине, девушка вызвалась стирать его рубашки, носки и даже трусы. Слабые попытки Лехи сослаться на троюродную сестру, которая тоже умеет стирать, не принимались: мол, Танька работает, не до стирки ей ... Да и вообще: есть кому за тобой стирать! Молодой человек не возражал: мол, если хочется, твое дело.

... И светил месяц над сонным городком, и падали звезды на крыльцо дома культуры, и была она счастлива, потому что знала: мечты сбываются. Еще немного, еще чуть-чуть — и заберет Леша ее из этой мерзости запустения в свой волшебный Питер, и будет катать на своей роскошной иномарке по Невскому, и будет она присылать подругам письма и фотографии, чтобы те дивились и завидовали.

А пока Леша катал ее на своей дивной тачке с «электрическим стеклоподъемником» только по городку: подруги злобно шипели, исходя слюной. Телефон звонил не переставая — интересовались, стервы, выпытывали, но счастливица отвечала туманно и загадочно: «Потом, потом ... » Несколько особо бестактных стерв попытались было набиться в гости, разузнать, как оно и что, но были беспощадно посланы подальше.

Но все хорошее рано или поздно кончается, и счастье ее было не вечно. Как-то утром Леша заявил, что завтра ему надо срочно ехать в Питер.

— Как? — не поверила Наташа.

— Да так ... Дела у меня там, — пояснил молодой человек.

— А ты меня с собой заберешь? — наивно спросила девушка и тут же поняла всю бестактность своего вопроса, потому что Леша, нахмурившись, перебил:

— Извини, давай об этом в другой раз поговорим ...

— Когда? — несчастная с трудом сдерживала слезы.

— Потом, потом ...

— А ты еще приедешь? — Наташин голос предательски задрожал.