Текст книги "Прекрасный белый снег (СИ)"

Автор книги: Валерий Арефьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Иногда, казалось совершенно без причины у него вдруг выкатывалась из глаза, почему-то всегда из левого, крупная тихая слеза, он снова вспоминал счастливые их несколько месяцев вдвоём, за первой слезой выкатывалась вторая, потом ещё, за ней ещё, ещё, и выплакавшись наконец, он шёл в ванную, прочищал кривой свой, заложивший сразу нос, холодной водой умывал горькое от слёз лицо и возвращался на прокуренную кухню, к спасительной Изабелле и своим тяжёлым мыслям.

– Знаешь, – в который раз он мысленно разговаривал со Светкой, – если бы это случилось раньше, пока не началось по настоящему, или позже, когда чувства уже немного притупляются, было бы наверное легче. Тоже, конечно, тяжело, но всё же легче. А вышло всё на самом взлёте, уже успели подняться высоко, прямо в небеса, и так больно падать... Один только вопрос мучает меня, не к тебе, к вечно занятому Богу: за что? За что мне так?

Но ни Творец, ни Светка ему не отвечали. Телефон по прежнему молчал, ночами он всё так же глушил красное вино, днём готовил свою баклажку, а вечерами, в полюбившийся ему когда-то скверике в бессильной горечи беседовал с Богом и со Светкой.

Времами у него возникало странное какое-то ощущение, будто он внезапно понял и теперь уже точно знает, как же всё это получилось, и в чём была причина. Будто бы сначала ей захотелось наказать его за что-то, совсем чуть-чуть, немножко, мягко приземлить, дать почувствовать своё место чтобы не расслаблялся, и он знал, кожей чувствовал: действительно, было наверное за что. А дальше, в процессе приземления она как-то увлеклась и уже не смогла остановиться, и так, шаг за шагом, понемножку, всё сама же разрушила.

Но проходил день, и он опять её прощал, и вновь оправдывал, и во всём винил только самого себя. А потом, внезапно, его охватывало полное уже отчаяние, и не понимая, что делать и куда теперь бежать, он снова задавал себе и Господу всё тот же, мучивший его вопрос, опять и снова, вновь и без конца:

– Господи, ну скажи, за что??? За что??!! Ну в чём я провинился перед тобой? Ну почему, скажи Господи, почему мы так жестоки? Одна боль рождает другую, та в ответ ещё больнеё ранит, и так без конца и краю! Ну почему так??!! Где-то же должен быть конец! Кто-то же должен остановиться! Ответь мне, Господи, почему жизнь такая злая? Или тебе всё это безразлично?!

Но Господь опять молчал, в подобных тяжких случаях он, как правило, бывает очень, очень занят, и от осознания всей этой беспричинности и страшной какой-то безысходности день ото дня у Веньки всё сильнее тянуло тоскливо где-то сразу под соском. Ему казалось что он падает, проваливается куда-то, всё глубже погружается в какой-то страшный тёмный омут...

Так прошёл месяц, за ним ещё, и началась уже настоящая весна, пришёл май, дни становились всё длиннее и теплее, ночи всё светлее и короче, а Венька так и пил свою баклажку вечерами на скамейке, он к ней давно привык, и правда реже, но всё так же обращался в мыслях то ли к Богу то ли к Светке, то ли к самому себе...

Случалось, он по два-по три дня забывал побриться, на тренировках всё чаще отвлекался, иногда просто молча выходил из зала, и казалось, вообще не понимая, зачем сюда пришёл и что здесь делает, стоял подолгу в коридоре у окна. Он стал какой-то злой и нервный, без всякой причины начинал вдруг орать на пацанов, по улицам ходил как привидение, опустив голову и ничего вокруг себя не замечая. Он чувствовал что всё глубже уходит в какую-то жуткую депрессию, поделать же, однако, с этим ничего не мог, казалось она сама себя усиливает, и с каждым новым днём всё больше и сильнее. У него, теперь уже совсем по настоящему болело сердце, и вскоре он уже не обоходился без столовой ложки корвалола на ночь, днём же по три раза заглатывал всевозможные сердечные таблетки. Это хоть как-то помогало, но очень ненадолго, и сразу после тренировки, скрываясь от ненужных взглядов он крался в свой любимый, зазеленвший вовсю акациями дворик, сидел по часу на скамейке, пил там своё лекарство от боли и любви, и глядя в небо серыми глазами курил стараясь ни о чём не думать...

Однажды вечером, как всегда под выходной, по счастью, заметил Венька, такие странные события происходят как правило под выходные, он только вышел покурить на лоджию, как из прихожей, вызывающе нахально, неожиданно и громко загудел вдруг домофон. «Кого ещё несёт, – подумал было Венька, – Серому что ли, выпить не с кем?» – и хотя вести задушевные беседы с другом ему вовсе не хотелось, поплёлся всё же к трубке:

– Да, я слушаю! Кто там?

На том конце молчали, только, казалось ему, он слышал какое-то сопение и тихий шёпот. – Кто это? – спросил раздражённо Венька. – Гаварите, ну?!! Серёга, ты что ли? Чего сопишь? Нажрался, что ли?

– Привет! – услышал он вдруг знакомый сладкий голосок. – Привет, Венька! Как поживаешь? Подняться можно?

– Заходи, – внезапно севшим голосом только и смог ответить он. – Поднимайся. – И нажал кнопку домофона.

– Ну привет! Ещё раз... Привет... – словно не решаясь войти осветила она его какой-то тихой радостью из-за приоткрытой двери. – Как ты? Как поживаешь?

– Чего стоишь? – проговорил он ей в ответ. – Заходи, не укушу. Слово джентельмена...

– Да кто же тебя знает? Вдруг укусишь? Все, всё, – она приложила указательный пальчик к пухленьким губам, – молчу, не обижайся. Ни слова больше... Захожу... Только, – тут она как-то растерянно, будто извиняясь улыбнулась, – только я тут, понимаешь, не одна, – и обернувшись, помахала рукой кому-то сзади: – Вадим, заходи. Он сегодня не кусается...

За её спиной, у лифта, переминался с ноги на ногу смутно кого-то напомнивший ему мужик, с бутылкой конька в руке и улыбкой перепуганного идиота на слегка опухшей морде. – Знакомьтесь: это Вадим, – указала она рукой на бутылку коньяка. – А это Вениамин. Можно просто: Веня, правда ведь, Венька, можно? – с обезоруживающей улыбкой повернулась она снова к Веньке.

"Ничего себе, – мелькнуло у Веньки в голове. Вот это номер! Ещё один Вадим... Вконец опухший... Она что, совсем ту-ту? И откуда она только их берёт? Чего её так тянет на Вадимов?" – но вида не подал.

– Ну заходите раз пришли, тяжело вздохнул он Светке. – Заходите, Вадик, не стесняйтесь.

Мужик облегченно выдохнул, и погасив свою дурацкую улыбку протянул Веньке руку: Вадим.

И тут Венька вспомнил, где и когда он видел этого опухшего придурка. В тот вечер, в феврале, после спектакля в Мариинке. Конечно, это он и был. Он протянул Вадиму руку и улыбнулся широко:

– Вениамин. Можно просто, Веня. Заходи, дружище..., – и приобняа слегка, похлопал Вадима по спине. – Заходи, Вадик, не стесняйся. Здесь все свои...

Вадим, как бы ни показалось это странным, Веньке даже понравился немного. Держался он, с учётом очевидной абсурдности всего происходящего, вполне достойно, шутил, рассказывал какие-то, действительно смешные анекдоты, Светку за колено не хватал. За первой бутылкой коньяка последовала неожиданно вторая, Венька наконец расслабился, и выпуская в промежутках между рюмками колечки сизого дымка, поглядывал время от времени на Светку. И вот она-то, в отличие от своего спутника, показалась ему действительно немного нервной, чересчур какой-то возбуждённой. Наравне с ними, чего прежде за ней никогда не замечалось пила коньяк, одну за другой курила свой дураций тонкий Салем, и вопросительно посматривая то на Вадима то на Веньку шутила совершенно невпопад.

– Знаешь, Вадик, а Веня так играет на гитаре... Правда, Венька, – в который раз подняв свои соломенные брови смотрела она на Веньку. – Скажи... Ну правда! Он же у нас истинный блюзмен! Вот клянусь тебе, – она опять поворачивалась к Вадиму: – Настоящий Джимми Хендрикс! Ну скажи, Венька, ты ведь можешь как Джимми Хендрикс? Я же знаю, можешь...

– Да ладно, Свет, ну какой из меня теперь блюзмен? – отвечал немного грустно Венька. – Я месяца три уже как и гитару-то не доставал... В кладовке вон, пылится. Какой я тебе нахрен Джимми Хендрикс? Ну ты сама подумай...

– Ну сыграй нам, Веничка, спой нам что-нибудь печальное, – уговаривала она его в который раз, – я знаю, ты же можешь. Ну не стесняйся, удружи... – И она снова оборачивалась к Вадику: – Он у нас такой стеснительный...

И он в конце концов не выдержал, всё это ему уже порядком надоело:

– Слушай, Светик, ну хорош уже человека доставать. Хватит уже! Сыграй нам, спой, Джимми Хендрикса зачем-то приплела. Хочется, бери гитару и играй. Или вон, Вадима попроси. – Он посмотрел вопросительного на своего неожиданного гостя: – Что, Вадик, не хочешь нам сыграть?

Нет, Вадик на гитаре не играл. Не его стихия.

– А можно, – Светка вопросительного посмотрела на Вадима, можно тогда я расскажу, раз Венька играть отказывается. Можно?

– Рассказывай, – кивнул головой Вадим, – нет проблем.

– Знаешь, Венька, – немного грустно улыбнулась она Вене, – а Вадик на следующей неделе уезжает. Сегодня у нас что-то вроде прОводов.

"Ну что ж, плакать не стану, – подумал Венька. – Скатертью дорожка..."

– И куда же уезжает наш Вадим? – спросил он Светку. – Отчего всё так печально? Что, настолько далеко? А может навсегда?

– И правда, далеко. Очень, очень далеко, – она покачала головой, – туда, где ходят белые большие пароходы... Откуда никто никогда не возвращается...

– Ты, Светик, такими красивыми загадками сегодня говоришь, – немного язвительно усмехнулся Венька. – Очень поэтично получается... Так что же это за волшебная страна, откуда никто не возвращается?

– Южно-Африканская Республика, – нараспев произнесла Светка. – А это очень, очень далеко...

Короче, Вадим на следующей неделе уезжал. В Союзе он лет десять, как папа Карло оттрубил заведующим универсамом, денег, по его словам, больших не накопил, в Совке разочаровался, теперь же каким-то чудом получил разрешение на выезд, да не куда-нибудь, в страну победившего апартеида. И как абсолютно белый человек рассчитывал там заново обустроить свою жизнь, начать же решил с должности полицейского. И даже, в процессе почти полугодовой переписки, о чём-то там уже договорился.

Они посидели ещё немного, выпили за отъезд и за удачу, наконец Вадим сказал что мосты скоро разведут и им пора, и даже не допив коньяк они уехали. А Венька почистил зубы, налил себе остатки, и закурил. "Что же это было, – думал он. – Зачем она, на самом деле приезжала? Да ещё и с этим отбывающим Вадимом? Что всё это значило?" Но ответа он не находил. Светка в очередной раз поставила его в тупик.

Одним глотком он вылил в рот коньк, затянулся напоследок, в сортире утопил окурки, открыл окно пошире и отправился в постель. Заснуть, однако, Венька так и не успел. Вздыхая и кряхтя крутился он с боку на бок с полчаса, сон всё не приходил, мысли о Светке не давали ему покоя, он встал, прошлёпал босиком на кухню, закурил. И тут вдруг из прихожей снова, нагло и призывно, загудел на всю квартиру домофон. "Ну теперь уж точно, Серый, – подумал Венька. – Ладно, всё равно не спится." Прошёл в прихожую, снял трубку:

– Серёга, заходи.

И нехотя поплёлся одеваться.

Через пару минут раздался наконец звонок, он отодвинул задвижку, толкнул дверь наружу, и со словами:

– Заходи уже, – потопал было в кухню. Прошла почти минута, никто так и не вошёл. Из-за приоткрытой двери только слышался какой-то громкий шёпот. "Да что сегодня за день такой, – подумал Венька. Кого там опять черти носят?"

– Ну заходи ты, раз припёрся, – распахивая дверь раздражённо буркнул Венька, и тут же остолбенел от неожиданности. У порога, всё с той же дурацкой растерянной улыбочкой стояла Светка, а за её спиной, у лифта, всё с той же бутылкой коньяка переминался с ноги на ногу Вадим.

– Понимаешь, – тихонько, словно пробуя слова на вес, произнесла она, – мосты... На мосты уже не успеваем... Такси поймали, а водитель говорит: нет, не успеем, придётся ждать, пока сведут. Вот я и подумала, может ты не против... Ты же не будешь возражать?

А он и не думал возражать. Ну разве можно возражать ангелам...?

– Слушай, зайди-ка на секунду, – сказал он только ей. – Вадим, будь добр, подожди немножко. Нам тут со Светиком кое-что прояснить бы не мешало.

– Светка, – громко, почти в голос прошептал он ей за дверью, – ты чего? Совсем с дуба рухнула? Ты как себе это представляешь?

– Да нормально, – так же громко зашептала она ему в ответ. – Нормально представляю. Вы с Вадиком ляжете на диване, а я в кресле. У тебя же кресло раскладное, я ведь помню.

Они смотрели друг на друга и словно не понимали, о чём вообще говорят сейчас. И в то же время, оба всё отлично понимали.

"Ну ладно, – подумал Венька. Помнит она... Ладно. Не на улице же им, действительно, всю ночь топтаться..."

– О кей! – сказал он ей уже громко, на всю квартиру. – Заходите. Будем спать как братья. Может, заодно и породнимся...

И они ещё целый час или полтора пили их коньяк, и Венька чувствовал уже что не на шутку захмелел, и расчехлил-таки свой Эпифон, и что-то пел осипшим от коньяка и сигарет печальным голосом, и разложил на ночь Светке кресло, достал матрас, подушку, её любимую длинную футболку, и наконец накрыл свою несчастную любовь байковым тёплым одеялом. А сам же, со словами: «Ну теперь-то мы уж точно, почти как братья будем», улёгся с Вадимом на кровать и тут же провалился в тёмную и бездонную, спасительную яму сна.

Всю ночь Веньке снилась его Светка, они снова были вместе, и она улыбалась ему счастливо, и нежно целовала, и он тоже был счастлив как телёнок, и целовал её глаза и губы и говорил только: "Мои любимые глазки... Дай я поцелую свои любименькие глазки..."

А утром они пили чай, по очереди отмокали под горячим душем, и стены в ванной комнате покрылись жарким потом, а после, когда он открыл дверь чтобы выветрить немного сырость, заплакали вдруг крупными прозрачными слезами...

А когда уже и стены отплакали своё, и слёзы высохли, она со словами "Спасибо, Венька" поцеловала его на прощанье и они уехали...

Глава шестая

Недели две ещё после того странного визита Венька ломал голову: а что же это было? Зачем на самом деле Светка приезжала? Зачем притащила этого Вадима? Ответа он не находил, но тем не менее, ему стало немного легче. "Может просто, захотелось вдруг увидеться, – временами думал он. – А Вадим? Зачем тогда она Вадима этого приволокла?" И тогда ему казалось, что Вадик подвернулся ей случайно, а приехала она с ним вместе просто оттого, что не хотела оставаться с ним наедине. Боялась очередного выяснения отношений. Такая версия ему казалась достаточно правдоподобной, вполне его устраивала и Веньке очень хотелось в неё верить. И как-то постепенно, он сам себя в этом почти и убедил. Так ему и правда было легче. Звонить ей, однако, Венька как и прежде не решался, разговоров со Светкой по душам он с некоторых пор побаивался отчего-то, и каково же было его удивление когда она позвонила ему сама...

Начиналось лето, июнь стоял на удивление тёплый, она предложила погулять, где-то на природе, может даже на лодке покататься. И он, конечно, сразу согласился. Уже через неделю он собирался в лагерь со своими пацанами, и ему очень захотелось увидеть её снова, до отъезда.

Она перезвонила на следующее утро, было воскресенье, выходной, день обещал быть солнечным и ясным, они совсем недолго потрепались ни о чём, и Светка предложила съездить в Озерки, действительно взять лодку.

– Ну ты же умеешь плавать? – шутила она в трубку, – ведь ты меня спасёшь, если будет буря?

– Да какие у нас тут бури, – вяло поддержал шутку Веня, – спасу, спасу, не переживай.

И через пару часов всего он ждал Светку в Озерках, на выходе, сразу у дверей, чтобы не пропустить случайно.

Именно эта, ничем казалось бы не примечательная встреча впоследствии запомнится Веничке надолго, возможно даже навсегда. Такое уж, вероятно, свойство нашей памяти: промелькнувшие когда-то радостной и немного горькой чередой счастливые наши встречи и свидания, не то что забываются, сливаются со временем в яркую цветную киноленту, трагикомедию полную любви, объятий, горячих поцелуев и пламенных признаний в верности на три, как минимум, ближайшие недели. Мелькают калейдоскопом обещания: душа моя, люблю, люблю... Двери этого дома для тебя всегда открыты... Буду ждать и верить...

Заканчивается же всё, однако, как и положено по жанру, беззвучными горькими слезами во вполне предсказуемом финале. И память наша это отсекает, не хочет оставлять сей тяжкий груз. А незначительные, не очень важные события запоминаются надолго отчего-то. Столь изощрённым способом наш бедный мозг как может защищает дающее ему кровь сердце, отсеивает ненужную ему теперь, неудобную и даже опасную в чём-то информацию. Как нам бывает трудно, зачастую просто невозможно вернуться к полной любви и боли и тоски переписке с близким когда-то человеком, а выкинуть или удалить её мы не в состоянии, так и наш мозг хранит эту комедию абсурда где-то в потаённом сундучке, показывать же её нам целиком он больше не желает...

Они спустились в парк, к лодочной станции на озере, все лодки этим солнечным июньским полднем оказались заняты, катамаран Светке не понравился, да и крутить педали им тоже не хотелось, тогда они решили подождать, но взять в итоге лодку часа на два. Под тихое поскрипывание вёсел плавали они по этому небольшому озеру, и говорили о чём-то своём, не очень важном, Венька грёб тихонько, Светка рукой зачерпывала воду, и у другого берега нарвала не распустившихся ещё лилий на длинных толстых стеблях, и сделала венки себе и Веньке. По очереди они купались прямо с лодки, потом уже Светка решила сесть за вёсла, и Венька подребал двумя руками, и они смеялись, и радовались как дети сверкающим на солнце ярким брызгам летящим из-под его ладоней, и были, казалось, почти счастливы. И только к тем, действительно счастливым дням они уже не возвращались, теперь этой темы, на всякий случай, оба старались избегать.

Как вскоре выяснилось, два часа на лодке, в маленьком, где и плыть-то особенно некуда озерце – это довольно много. Два раза они проплыли от берега до берега, успели искупаться, нарвали лилий, соорудили некое подобие древнеславянских свадебных венков, и поняли наконец что уже устали. От солнца ли, так вольно купавшегося в зеленовато-голубой воде, или от купания, а может друг от друга, от отсутствия возможной перспективы...

Вернулись они немного раньше срока, он перекинул через кольцо верёвку и уже с пирса протянул ей руку.

– Да не стесняйтесь, девушка, – немного грустно усмехнулся Венька, – дайте хоть за ручку подержаться... После того, что между нами было, – словно передразнивая Светку он поднял брови как это делала она, но продолжать не стал. Уточнять детали Веньке не хотелось.

– Вень, прекрати, не начинай, – ответила она, но руку всё же протянула...

В кафе на берегу они заказали пару шашлыков, бутылку красного вина, присели за столик у воды и вновь заговорили будто ни о чём.

– Знаешь, а я через неделю уезжаю, – рассказывал он Светке. – В лагерь, с мальчишками своими, на два месяца.

– Так это же почти на всё лето, да?

Была ли она рада за него, или напротив, огорчилась, этого он так и не понял, так странно улыбнулась она в ответ. И как обычно, подняв свои, так быстро выгоревшие почти добела соломенные брови добавила:

– И что, далеко на этот раз?

"На какой ещё на этот раз? – удивился Венька. – Можно подумать, я куда-то уезжаю постоянно..." Ему так хотелось ей хоть что-то рассказать, интересное и важное, чтобы она слушала и качала головой, и спрашивала что да как, надолго ли, и как он там будет без неё, и снова поднимала брови...

– Слушай, представь себе, в Литву. Почти в Палангу. Ну то есть, – уточнил он, – не в Палангу, конечно, это было бы уж слишком. Километров семьдесят всего, Плунге, маленький такой, сельский городок.

– Что, тоже на море? – обрадовалась Светка. – Здорово! Паланга... Всю жизнь мечтала...

– Да нет же, говорю тебе, не в самой Паланге. И не на море. Но там, говорят, рядом всё. Час на автобусе, всего-то...

– Вот здорово! – улыбнулась мечтательно она. – Я бы тоже съездила. Всего-то час, как до Сестрорецка. Ни о чём! Сто лет на море не была. Паланга, море... Там, я слышала, такой песок... Янтарь...

– Да? Ты серьёзно? – таким неожиданным поворотом Венька был немного удивлён. – Подкалываешь небось, как обычно...

– Да нет, я серьёзно, правда, – ответила она.

– Ну если серьёзно, приезжай. Если не шутишь... Я буду только рад... Где жить найдём. На море вместе съездим...

– Подумаю... – она как-то грустно взглянула на него, достала из пачки сигарету, постучала ноготочками по фужеру: наливай, мол, чего скучаешь...

Они в очередной раз выпили за дружбу и за всё хорошее. "Сдалась мне эта дружба, – думал Венька, – всю жизнь мечтал...", и оба снова надолго замолчали. Она сидела тихо, мечтательно как-то улыбалась, и отвернувшись от заходящего уже солнца молча выпускала сизоватые колечки дыма. Он тоже смотрел на воду, и солнце плавающее в голубой озёрной зыби, ему казалось, тоже немного загрустило. "Так странно, – думал он, – всё меняется и лишь вода всё так же остаётся тихой и спокойной, и безразличной ко всему..."

Уже под вечер они спустились в душное метро, до дома она попросила её не провожать, ей хотелось немного прогуляться в одиночестве, но он доехал с ней до Горьковской и они вместе вышли из вагона.

– Ну что, ты не надумала? – спросил он на прощанье, – насчёт Паланги?

– Знаешь, – какая-то живая искра вспыхнула в её глазах, она будто неожиданно вспомнила что-то очень важное, – знаешь, ты позвони. Через недельку, как устроитесь. У меня как раз окошко будет, дня на три-четыре. Может и правда, как-нибудь получится... Номер не забыл ещё?

Нет, номер её Венька не забыл. Ну разве можно забыть номер своего ангела...?

Это оказалась обыкновенная путяга, профтехучилище, с сентября по июнь там учили местных раздолбаев на каких-то, то ли слесарей, то ли токарей и сварщиков, а летом будущие ударники соцтруда расходились по домам: разъезжались по близлежащим посёлкам, деревням и городкам. Путяга, судя по лагерю, даже для слегка буржуйской в сравнении с остальным Союзом Прибалтики бедной вовсе не казалась: очень приличная общага с комнатами на двоих, огромная, вся в песочно-светлом кафеле столовая, стадион, хоть и с какими-никакими, но всё-таки трибунами, несколько спортзалов, в том числе гимнастический и единоборств, и даже бассейн, правда небольшой, на три двадцатипятиметровых дорожки плюс тренажёрный зальчик и маленькая сауна, это был хоть и небольшой, но всё же свой бассейн. Первое Венькино ощущение от всего увиденного было довольно странным: казалось, что они попали не в путягу на каникулах, а в какой-то спортивный центр чуть ли не всесоюзного масштаба.

Руководил всем этим большим хозяйством коренастый, лет сорока с небольшим литовец по имени Костас. Он же являлся и председателем местного отделения Движения за Свободную Литву. В путяге Костас был директором, а заодно, по его словам, вёл и всё хозяйство. Дядькой, при ближайшем рассмотрении, он оказался вполне зажиточным, сам, как он говорил, "вот эттими руккамми" построил большой кирпичный дом, которым гордился страшно, во вверенном ему учебном заведении отгрохал, уже конечно не "эттимми руккамми" большой спортивный комплекс и на достигнутом, похоже, останавливаться не собирался. В городке Костас пользовался непререкаемым авторитетом, и одного только упоминания его имени было вполне достаточно чтобы решить любую местную проблему.

В лагере, кроме небольшой, всего на две группы команды боксёров были гимнасты и гимнастки, легкоатлеты, и неизестно как затесавшиеся сюда конькобежцы, вместе с тренерами человек сто, не меньше. В аэропорту Паланги их встречали три больших туристических автобуса и вскоре, часа через полтора всего после посадки, они прибыли на место, в Плунге. А вечером, уже после отбоя, когда все проблемы с размещением были улажены окончательно, Костас у себя дома устраиваил небольшой банкет для тренерского состава, с участием местной общественности в лице директора единственной в городе гостиницы, начальника какого-то автохозяйства и ещё нескольких, довольно быстро наковырявшихся в процессе торжества литовцев из движения за Свободную Литву, тоже впрочем, являвшихся директорами каких-то местных баз и магазинов.

На столе, помимо не такого уж и большого количества закусок, "Ну мы же здессь не поккушать собралиссь, а на производственное соввещанние", – шутил Костас, аккуратными рядками выстроились рюмки, бутылки и маленькие, гранёными стопками стаканчики. Пили сливовицу – местную сливовую водку и местное же, великолепное, чёрное, липкое почти как дёготь пиво, под него Костас заготовил небольшие глиняные кружки.

Уже довольно скоро, и часа не прошло, внезапно выяснилось: русский с литовцем – братья навек, и через стол, по литовскому обычаю, пошла всего одна, средних размеров рюмка водки. Каждый выпивающий обязан был произнести тост за следующего и налить ему. Тот в свою очередь, говорил речь уже за идущего за ним, и так по кругу. Фишка состояла в том, что отказаться, раз уж за тебя произнесли небольшую пламенную речь, было совершенно невозможно, задержки большой тоже не допускалось, и таким образом процесс оказался доведённым почти до конвейерных скорости и автоматизма, что безусловно свойственно диреторам автохозяйств, продбаз, а также всем без исключения спортсменам и их тренерам.

Совсем уже глубокой ночью, когда наступило время возвращаться в суровую реальность, один из этих мужественных литовских патриотов рассек случайно бровь пытаясь сесть в машину – промахнулся мимо двери. Сечка оказалась небольшой, но крови было много, и Веньке, как относительно трезвому и самому молодому, пришлось оказывать первую помощь парню: склеивать хотя бы до утра разъехавшуся бровь. И вот таким, немного странным образом, он оказался неожиданно почти своим для этих литовских, с темпераментом русской деревенской алкашни начальников баз, гостиниц и директоров близлежащих винных магазинов.

Чувствовал себя, после недавней встречи со своей любимой Веня гораздо лучше: в нём опять проснулись какие-то смутные надежды, вновь появился смысл жизни, и он больше не терзал себя бесконечными, не имеющими ответов вопросами к Господу и к Светке. По утрам, вместе с пацанами он нарезал километров пять вокруг стадиона по прорезиненной дорожке, раз по тридцать подтягивался на турнике, потом они купались в маленькой холодной речке неподалёку от путяги, днём он проводил с ними тренировку в зале, а после обеда они либо снова шли на речку, либо в большом автобусе ехали на чистейшее голубое озеро, километрах в тридцати от лагеря. Сильно нагружать своих мальчишек Веньке не хотелось, пусть думал он, покупаются лучше, да позагорают. Дома, в зале наработаться успеют.

А где-то через недельку, когда лагерный быт вроде бы совсем уже наладился, он позвонил и Светке, вечером, ночью уже почти, из маленькой тренерской где был телефон, пользоваться которым Костас разрешил ему сразу и безоговорочно. "Да звони, дорогой, звони сколько угодно", – сказал он Веньке. После того ночного происшествия, с разбитой бровью, Венька, похоже, пользовался особым расположением у "шефа", как его за глаза называли все вокруг.

Сначала она долго и радостно щебетала что-то незначительное в трубку, потом всё выспрашивала, что да как, да где будет жить, услышав же что здесь вполне приличная гостиница, сказала: решено. Через недельку прилечу, дня на три, с подругой. Если, конечно, он не будет возражать...

А как он мог ей возражать? Как он вообще мог ей хоть в чём-то возражать. "Ну хорошо, – только и сказал ей Венька, – с подругой так с подругой. Приезжайте...", – хотя в душе, возможно, надеялся и на нечто большее. "Ну ладно, хоть не с другом, – размышлял в задумчивости он. А то, притащит, не дай Бог, какого-нибудь Вадика очередного... Позору потом не оберёшься..."

Ещё ей пару раз он ей звонил, из той же тренерской, ночами, она всё размышляла, не могла решиться что ли, и наконец, в один прекрасный день сказала: "Ну всё, Венька, пляши! Билеты взяли, послезавтра прилетаем. Дня на три. Гостиницу нам забронируй, если можешь. – С минуту помолчала, будто задумалась о чём-то, потом вздохнула и добавила: – Встретишь?"

И у Веньки снова, радостно как-то и тревожно заныло вдруг, защемило где-то слева, под соском, будто там вновь ожила та самая колючка, тот маленький сухой репейничек, который почти год назад она подсадила ему под сердце.

– Конечно встречу, – дрогнувшим голосом ответил он и вдруг почувствовал: из левого глаза поползла внезапно до боли знакомая слезинка. – Конечно встречу. Номер рейса скажи, я запишу...

На следующий день он сбегал в местную гостиницу, на всякий случай забронировал два номера и попросил у старшего два выходных, один как и положено, по сроку, и ещё один вне очереди, на следующий день.

Администраторша в гостинице, женщина лет пятидесяти, рассказала как добраться до аэропорта, на автобусе он доехал до Паланги, там пересел в другой и через полчаса был в аэропорту. Покупать цветы Венька не решился, это показалось ему лишним: "Ну во-первых, – думал он, – не брать же два букета, это будет явный перебор, ладно Светка, но подруга-то здесь при чём? Девушки могут неправильно понять. А принести один, тоже вроде неудобно. Да и в автобусе потом, с сумками, с цветами..."

Так что, встречал девчёнок Венька налегке, да и у них на этот раз чемоданов никаких, слава Богу не имелось. Светкину, совсем небольшую сумку не принимая возражений он молча перевесил на своё плечо, а Ира, её подруга, Светкиных примерно лет, стройная, явно крашеная симпатичная брюнетка, свой рюкзачок снимать не захотела.

– Ну привет, Венька, привет. Ещё раз привет! – уже на остановке улыбнулась ему Светка, будто бы они и не успели, как старые, давно потерявшиеся и оттого подзабывшие как это делают близкие друг другу люди, похлопывая друг друга по спине неловко обняться и наскоро поцеловаться уголками пересохших губ всего пять минут назад.

– Ну привет, – вытаскивая из кармана пачку сигарет ответил Венька. – Как долетели? Покурим пока, в сторонке? Автобуса, – он шагнул с тротуара на асфальт дороги и приложив руку козырьком посмотрел в золотистую солнечную даль пустынного шоссе, – да нет, не видно. Народу немного вроде. Сядем как-нибудь. Пошли...

Они отошли от остановки, опустили свои сумки и рюкзаки на тротуар.

– Нормально долетели. Тут и лететь-то, час с копейками, – немного щурясь на ярком солнце улыбнулась Светка. – Нормально в общем. Долетели... Знакомьтесь: это Ира. Ирка, а это Веник. Вы понравитесь друг другу, я точно знаю...