Текст книги "Суздальский варяг. Книга 1. Том 1."

Автор книги: Валерий Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Даже к хмельным медам потянулся, но дядька (вот вредный – всё видит!) вовремя заметил.

– Юрги, сие не для тебя. На-ко, отведай, этого ты ещё не пробовал, такое лишь в Ростове делают, – подвинул он ароматный напиток.

Княжич двумя руками обхватил кубок, жадно глотнул и прищёлкнул языком от удовольствия. То был квас с мёдом, заправленный хреном.

Глаза княжича от сытости слипались. Дядька кликнул отрока, и тот отвёл Юрия в опочиваленку.

Между многочисленными блюдами и здравицами Иван и Бута делились впечатлениями о новом посаднике.

– Вот и кончилось твоё всевластие, тысяцкий, – подшучивал Иван.

– Зело молод посадник. Пообтешется, пообвыкнется, и мы притрёмся, глядишь, в одну дуду будем дудеть.

– Да, надо нам приласкать его. Он, видно, падок на подарки. Видел, как у него глаза загорелись, когда Борислав вывалил перед ним соболей. И князя своего взрастим, как новгородцы вскормили себе Мстислава.

– А наши подарки, нешто хуже?

– Да я не о том. Не любо мне, что Борислав, ещё не познав человека, заискивает перед посадником, дружбы ищет. Опередить бы его надо. Но каков он, посадник-то? Поближе бы узнать. Долго ли пробудет он с княжичем в Ростове? Может, полетное соберут, да и обратно в Переяславль уйдут.

– Однако Борислава это не смущает. По всему видно, обольстит он княжича с посадником, будет у них ближним думцем. Не по сердцу мне Борислав последнее время, чужой он какой-то, лишний раз за советом не придёт. И чего он чурается?

– Нашёл, о чём притужаться. Борислав стар. Всеми делами теперь ведает Константин.

– И Константин горд не в меру. Ну да Бог с ними. Не о том моя печаль. Худо то, что теперь все подати будут в руках посадника, ничего не утаишь.

– Не думай пока об этом. Нам надо жить сегодняшним днём, как писано, и не ждать лучших времён, а ежели они и придут, лучшие-то времена, мы этого не упустим.

– Однако сейчас нам не надо ждать случая, а заутре же пойти к посаднику и поговорить с ним о наших надеждах и сомнениях. На почестном пиру не место таким разговорам. Пойдём втроём, Иакова с собой кликнем, пусть знает посадник, что мы едины.

А почестен пир продолжался до поздней ночи, когда огрузших бояр слуги стали заталкивать в возки и развозить по домам.

«Ишь, как славно в Ростове», – думал Георгий, томно зевая и потягиваясь. Он вспомнил: знакомясь, бояре разглядывали его, как диковину. А когда дьяк зачитал грамоту князя Владимира, где говорилось о наделении боярина Георгия властью посадника в Ростовской волости, бояре не явили восторга, а молча, восприняли писанное князем повеление чтить посадника, яко князя. Только боярин Борислав, когда дьяк сказал «аминь», подал голос:

– Многая лета князю Владимиру Всеволодичу! Многая лета княжичу Гюрги Володимеричу и княжому посаднику Гюрги Симонычу! Наконец-то и Ростов с князем!

Бояре недоумённо вскинули бороды в сторону Борислава, но всё-таки вразнобой поддержали, вяло пролепетав: «многая лета».

Посадник был доволен удачно складывающимися отношениями. Бывают в жизни такие времена, когда всё, что ни задумано, что ни сделано, преисполнено благостью, и на душе прекрасно. А что будет впереди, Бог знает. Грядущее надо не ждать, в него надо верить, и оно будет непременно благодатное. Ему вспомнились слова апостола Павла: «Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». «Значит, верно, по-христиански мыслю», – похвалил он сам себя, крестясь и вскидывая глаза к киотцу, посаженному в упор к подволоке. Вот ведь как, он до сих пор и не знал, а, оказывается, есть на белом свете край земли, где люди живут, не ведая ужасов войны.

В горницу неслышно вошёл княжич. Увидел задумчивое лицо дядьки и остановился.

– Ты ещё не почиваешь? – обернулся дядька на шорох шагов. – А пора бы уже. Чаю, за день намаялся. Как, новые приятели, не обижают тебя?

– А почему меня кто-то должен обижать? Я же никого не обижаю. Мы со Степаном подружились, – деловито, по-взрослому ответил Юрий.

Дядька слегка улыбнулся, умиляясь детской наивностью. «Дети рождаются в чистоте помыслов своих и не ведают, что кто-то кого-то должен обязательно обидеть, а взрослеют, и жизнь волей-неволей являет жестокость и, чем раньше княжич обретёт навыки самозащиты, тем меньше будет испытывать на себе горечь людских обид».

– Это чей же Степан? Не Ивана ли Кучки сын? Юрий утвердительно кивнул головой.

– Понимаешь, Юрги, – дядька привлёк его к себе, посадил на колени, – люди общаются меж собою либо на языке добра, либо на языке зла. Добро и зло рядом ходят, и другого не бывает. Надо отличать добро от зла, а это не так-то просто. Пока научишься, много страдать придётся.

– А ежели люди живут в мире – это как бывает?

– Мир – это и есть добро. Добро и зло идут всё время по кругу жизни человеческой. Но меж ними нет ничего – пустота, небытие. Мир не бывает долговечен. Обычно недобрые люди рано или поздно нарушают договорённость о мире. Иного в человеческом общении не дано. Все мы уповаем на лучшую жизнь там, в ирии.

Юрий, нахмурившись, пытался понять дядьку.

– Значит, наша дружба со Степаном когда-то кончится?

– Будет всякое. У тебя вся жизнь впереди. Послышались раскаты грома.

– Вот, видишь, – улыбался дядька, – Господь подтверждает мои слова.

– Ну, да-а! – Юрий широко раскрыл глаза. – Что ты со мной, как с маленьким. Я же знаю, что это гроза идёт, – княжич задумчиво посмотрел на образа в углу. – А как Бог в небесах грохочет?

– Он услышал меня, доволен остался и перевернулся с боку на бок, так сразу и слышно его.

Оба весело засмеялись, и, оставшись довольные друг другом, разошлись по опочивальням.

Но мысли всё ещё не давали Георгию заснуть. «Это добро, что Юрги подружился со Степаном. Оба почти одногодки. Жаль только, что Иван редко берёт сына с собой в Ростов. Иван крепкий хозяин и муж твердоумный. Не худо бы наведаться к нему. Говорят, село у него там изрядное. Любопытно, зело любопытно… Поближе надо с Иваном познакомиться». И тут Георгий понял, что его постоянно будоражит, не даёт покоя. Гдето в подсознании тревожно рождалась мысль: как это люди живут с уверенностью в завтрашнем дне? Конечно же, надо об этом потолковать с Иваном и Бутой, они же самые домовитые хозяева. Потому, верно, в их нравах и сложилась основательность, не суетность, чего не хватает там, в Переяславле, Чернигове. В сознании Георгия постепенно складывалось понимание того, что он молодой, сильный, уверенный, познаёт чужой мир и что он должен слиться с этим миром. Но так не хватает жизненного опыта, будто ощупью идёт, а неизведанный мир разворачивается перед ним во всю необъятную ширь. Как его познать во всём многообразии? Покойный отец говорил когда-то, что вникнуть в сущность бытия, значит, быть ближе к Богу. Осуществимо ли такое? Люди всю жизнь стремятся понять окружающий мир, и умирают, так и не уразумев всего. Человек умирает, а в мире всё остается по-прежнему. Неужели святые праотцы, которым мы молимся, познали сущность бытия? Юрию только шестое лето идёт, а уже подавай ответы, которые и мудрецам не ведомы. Как выглядит Бог? Что такое смерть?».

Засыпая, Георгий всё время чувствовал волглый, заплесневелый дух необжитых княжих теремов. «Где нет жизни, там и смрад, – подумал он, натужно зевая. – Надо сказать, чтоб истопили печи». И уже сквозь дрёму он слышал какие-то шорохи, будто бревенчатые стены опочивальни разговаривали между собой. Он закрыл глаза. Перед ним простёрлось бескрайнее зеркало озера. Приятная теплота вместе с приглушёнными звуками пастушьего рожка разливалась вокруг. Душе отрадно, она проваливается в нежную бездну.

Нежданно-негаданно на княжьем дворе появилась ростовская троица – Бута, Иван, Иаков. Посадник радушно встретил их.

– Вот и добро, что пришли. Я сам собирался вас кликнуть, да поговорить в спокойствии. Где много людей, там разговор без пользы. Проходите в горницу, кваском разговеемся. Зело по душе нам с княжичем пришёлся квас на меду с хреном.

Слово за слово, как принято, поговорили о погоде, об урожае.

Добрые лица ростовских мужей располагали к откровенной беседе, и посадник искренне стремился поддержать этот настрой.

– Да что же мы тут квасом разговляемся? Тимоха! – кликнул посадник слугу. – Скажи-ка, чтоб «византийца» нам подали да закуску добрую.

Гости переглядывались с весёлым недоумением.

– Что за иноземец тут у тебя появился? – смеясь, спросил Бута.

– А-а, – загадочно улыбался посадник. – Привёз я несколько бочек вина цареградского. Добрые мужи в Киеве его так прозвали, ибо вино это коварно, яко ромеи, коих иные зовут византийцами. Всему миру известно, что ромеи сперва охмуряют лаской и лестью, а потом и обманывают во свою корысть. Так и вино это: пьёшь – сладко, а с ног валит крепко.

– Занятно, однако, – потирал руки Иаков. – Вкушал аз всякое вино, и ромейское, и фряжское, а вот «византийца» не пробовал.

– Прямо, без утайки, скажу вам, намедни сердцем порадовался, – говорил Георгий. Давно я такого добросердечия не видал. Ростовские мужи мне понравились: крепкие, домовитые хозяева.

– Да, ростовцы – народ обстоятельный, – соглашаясь с посадником, отец Иаков кивал головой, искоса поглядывая на приятелей. – Спросить хочу без обиняков, что яко князь Владимир не испросил у митрополита Ефрема владыку в Ростов? Худо нам здесь без архипастыря. На всю паству ростовскую аз, грешный, да игумен Даниил суждальского Дмитриева монастыря. У Даниила своих чернецких забот по горло, а ко мне все белые попы идут со своими бедами, как к владыке. Аз не жалуюсь на судьбу, хоть и тяжек мой крест, но ожидание и того тяжелее. Уж сколько лет ждем и ждем владычного поставления в Ростовскую епархию. Вот и ты, посадник, пришел с княжичем – это добро, но худо, иже без владыки.

– Опять ты, отче, свою песню завёл, – недовольно оборвал попа тысяцкий. – Будто нам больше не о чем поговорить.

– Каждый кулик о своем болоте печалится, а что мне остается делать? Никто не хочет ведать, яко тяжек мой крест, – обиженно буркнул поп.

– Не прав ты, отче, нам сейчас надо о заботах общих говорить, – поддержал Буту Иван.

– Не ведаю, отче, – отвечал посадник, чтоб не обидеть попа окончательно. – Митрополит Ефрем в своём напутствии ничего о том не сказывал. Хочет он с князем сюда идти, а когда, сам не ведает. Хворает он часто. Да и время ныне неспокойное в Переяславской земле. Для замирения с половцами нужны не только возы кун, но и ратную силу тяжкую надо держать. Много пакостей Руси творят поганые.

– Ну, а сам-то с княжичем, надолго ли пришёл в Ростов? – напрямую спросил Бута Лукич. – Мелькнули тут у нас мимоходом Мстислав, Ярополк, ажо разглядеть их не успели.

– Сколь долго быть мне здесь, князь не сказывал. Когда с ханами половецкими ряд установит, тогда и в Ростов придёт ряд ставить. Хочет узреть всё своими глазами. А как скоро сотворит он замирение с половцами, Бог знает.

– Ну и то добро, что князь Владимир свою отчину в Ростове затвердил.

Посадник внимательно посмотрел на Буту, ничего не сказал, лишь слегка улыбнулся.

– Неспокойно днесь в Руси не только от половецких набегов, но меж князьями нет мира. Олег Святославич вернулся из изгойства, но не доверяет он Святополку. Ради мира в Руси Владимир Всеволодич уступил Олегу Чернигов, но всё одно Святославич волком смотрит на двоюродных братьев. Теперь вот свою волость отдал в зажитье половцам, крепка у него дружба с погаными. Нешто князь русич может такое допустить? Чужак он на земле отчей.

– А скажи, Гюрги Симоныч, вот ты пришёл в Ростов посадником, как днесь мне быти, тысяцкому? Я дружину ростовскую от отца преял, и ростовские мужи утвердили сие своей волей.

– Тебе, Бута Лукич, всё сразу подавай. Прежде мне надо оглядеться, людей посмотреть и послушать, в обычаи местные вникнуть.

– Добро, – кивал головой Бута, ему явно пришлась по душе рассудительность молодого посадника.

– Я вижу, в Ростове боярская дума все дела вершит? Так ли?

– Не только бояре своё слово на думе сказывают, кончанские старосты, люди житьи тоже слово молвят от чади, их избравшей.

– То бишь, таково ростовское вече?

– Нам нет надобности вече скликать.

– Занятно, – задумчиво произнёс посадник. – А ты, Иван Степаныч, что-то всё молчишь, поведал бы о своих заботах.

– Я послушать тебя пришёл, да вот своим приятелям поддакнуть в случае нужды. Разучился словеса расточать. Было время, много говорил, да не нужны им оказались мои глаголы. Людей делами надо убеждать. О себе говорить нечего. Отчинным имением кормлюсь. Приезжай – увидишь. Тебя послушать – это вельми занятно.

– Что ж, за приглашение благодарю. Собираюсь по волости ехать, полетное надо собирать, да посмотреть землю и чадь, её населяющую. Чаю, все княжьи сёла в запустении стоят.

– Это верно, тиуны и старосты повсюду одинаковы, ежели за ними хозяйского глаза нет – все бездельники.

– Опричь Ростова и Ярославля, где я уже бывал, надо Суждаль, Клещин, Белозерск, повидать, послушать, что бояре тамошние скажут. И в твоё имение непременно загляну. Слышал я, село у тебя зело изрядное.

– Приезжай, облагодетельствуй. Ловы добрые устроим на вепря, али на красного зверя. Борзых у меня полон двор, и выжлятники знатные на всю округу.

– Так что, Бута Лукич, – посадник улыбнулся тысяцкому, – дай мне оглядеться, а потом будем с тобою думу думать, как нам власть делить. Я так мыслю, яко есть ты тысяцкий, так тебе и быти. Дружину вы держите на свои куны, так и держите далее. Потом поразмыслим основательно. Скажу прямо: через колено ломать местные обычаи не собираюсь. Мы все в воле княжьей.

– И то добро. А далее, поживём – увидим, как нам жить в благоденствии и мире, – повеселев, добродушно согласился Бута, и добавил непринуждённо, дружелюбно: – Молод ты, Гюрги Симоныч, но, вижу, зело благоумен. Ты, видно, моложе меня лет на…

– Двадцать мне минуло в новолетие, четвёртого апреля.

– Постарше я тебя на двенадцать лет, так что слушай советы старших – не пропадёшь, – с озорной улыбкой говорил Бута. – Ты уж не серчай, ежели что не так. Буду звать тебя по-приятельски – Симонычем, так уж у нас принято, доверительно и не обидно.

– Ну вот, Лукич, и договорились, – весело согласился посадник.

– Вот и добро, – удовлетворённо откликнулся Бута. – Ты, Симоныч, ежели надо, в любой раз кликни, сей же часец придём. А пока, будь здрав.

– Божьей благодати тебе, – перекрестил Симоныча отец Иаков.

– Жду, приезжай, – сухо, но гостеприимно молвил Иван.

ГЛАВА 5. СУЖДАЛЯНЕ МЫ

Соборный настоятель обрадовался, узнав, что чернец, прибывший с посадником, из Печерского монастыря. Пригласил к себе – есть с кем поговорить, узнать новости из святой обители.

– Добро пожаловать, брате во Христе, – открыл Иаков калитку своего двора. – Встречай, матушка, гостей из святой обители Печерской.

Попадья засуетилась, забегала дворня из клетей в горницу, из горницы в погреб, подавая всякие закуски.

– Прошу за стол, чем Бог послал. И потекла неторопливая беседа.

Отец Иаков был значительно моложе Пахомия, и, не смотря на свой сан, обращался к иноку с почтительностью. Но когда узнал, что Пахомий с отроком держат путь в Суздаль, в Дмитриев монастырь, лицо Иакова стало постным.

Дмитриев монастырь, основанный владыкой Исайей, быстро рос и становился в Ростовской земле духовным центром. Но не это вызывало ревность настоятеля ростовского собора. Дело в том, что игумен Дмитриева монастыря и настоятель суздальского городского храма отец Амвросий были в великой дружбе, а вместе с этим, росло доверие суздалян и поддержка монастырю. Эта дружба быстро поднимала значение Суздаля в Ростовской земле.

– Так, значит, в Суждаль? – холодно переспросил Иаков.

– В Дмитриев монастырь у меня послание от печерского игумена.

– Что ж подвигло тебя, отче, на склоне лет в столь дальний путь? Окромя послания, верно, и другие причины есть?

Пахомий покрутил в кулаке бороду и с задумчивостью молвил:

– Хочу, чтоб Михалка похоронил меня в родной земле.

– Ты, паки, из здешних мест будешь?

– Давно то было, тому лет сорок уже. Был аз молодец-удалец, Пантелеем звали. Родился в деревеньке под Суждалем. Случился за мной грех по молодости. Отец мой пас табун боярский, аз, грешный, у него в помощниках был. Любил по полю с ветерком промчаться. Однажды конь споткнулся в буераке и ногу сломал. Хотел меня боярин в железо заковать, да полным холопом сделать. А в это время через наши края дружинники киевского князя проходили. Отец и говорит мне: беги! Вот и бежал от гнева боярского, а дружинники не выдали меня. Отец же из-за меня, невегласа, превратился из оброчного холопа в обельного. Много и долго скитался аз, грешный, по разным землям с той дружиной. Воевал с печенегами. Они часто тогда Руси досаждали, пытались выведать, крепка ли Русь после смерти Ярослава. Вот так и попал из огня да в полымя. В одной из ратей конь вынес меня искалеченного, полуживого. С тех пор и хромаю. Подобрали и выходили меня печеряне, аз так там и остался. Был служкой при игумене, потом преподобный Феодосий постриг меня, и чернецкое бытие поглотило. Вельми мудр был старец Феодосий, многое в жизни через него постиг, царствие ему небесное, – Пахомий размашисто перекрестился и спросил: – А здесь крепка ли вера Христова? Печеряне сказывали, будто много неверных в Залесье.

– Мерьска чадь уже понемногу крестится, а иные присмирели. А куда они денутся, ежели хотят жить в мире? Есть в некоторых слободах идолища, собираются возле них с бубнами, жертвы бесовские творят. Боярин наш передний, Бута Лукич, и аз, грешный, заветы владыки Исайи блюдем. Пусть себе молятся своим идолищам. Ежели их каждый раз гонять, только злобу сеять. Другое дело, ежели они с дрекольем на христиан пойдут, как бывало во времена благоверного Леонтия, тут и дружину поднять не грех. Потому и присмирели. В Ростове у них особая слобода, Чудской конец называется, там они и обретаются возле своего идолища. Живут тихо, после того, как воевода Ян Вышатич огнем и мечом их усмирял. Как он там, жив ли?

– Жив старец, первый советник у князя. Брат его, Путята, тысяцким у Святополка служит.

– Так вот, гнал он волхвов ажо до Белоозера. Ныне лето шестьсот третье³, паки двадесять четыре лета назад то было, с тех пор всё тихо. Пяток лет назад появился было волхв не весть откуда, так прогнали его борзо, никто за ним не пошел, не те времена.

– Неверные столь горя Ростовской земле не приносят, как в Переяславле поганые половцы. Там смерд в поле орать выходит, берет с собою, опричь коня и рала, щит и сулицу, кладет их рядом на краю борозды – того и гляди поганый налетит. Зело разбойный народец. Не сеют, не орают, лишь грабежом промышляют, дани требуют, то бишь откупа. Не дай Бог Ростову познаться с такой пакостью.

– Наш смерд в поле весной псалмы поет во все горло. Семь лет назад булгары Муром пограбили, но у нас, слава Богу, тихо.

– Заутре к Авраамию сходить собираюсь, как он тут живет, посмотреть хочу.

– Пустынь Авраамия – это затворники, не то, что Дмитриев монастырь в Суждале. Однако грех не признать, архимандрит наш тоже не мало потщился в усмирении языцкой чади.

Пахомий и Михалка шли от села к селу, иногда добирались на попутках. Благо Суздаль не за тридевять земель, да и места открытые, не то, что дебри муромские. Солнце перевалило за полдень. Путники в рыбацкой коче плыли по Нерли. Вот уже и поворот в Каменку. На берегу показалась деревенька. Большая свежесрубленная изба стояла особняком от прилепившихся к берегу вкривь и вкось ветхих хижин с провалившимися крышами, едва видневшихся над чертополохом. А вокруг той избы добротная ограда, рядом сложены брёвна, суетятся люди с топорами.

– Отче, тебе здесь на берег сходить, до Суждаля рукой подать, – кивнул рыбак в бескрайние поля.

Пахомий после многолетних скитаний ступил, наконец, на родную землю. Вот она, земля, где шесть десятков лет назад родители дали Пантелею жизнь. Здесь пришлось оставить (думал, на время) свою любовь, так и не успев жениться. Казалось, каждый кусток, каждая травинка смотрят на него с изумлением. Нет, он не чужак, он ваш земляк, принимайте его! Старик осторожно шагнул на берег, словно боясь что-то потревожить, опустился на колени и челом приложился к земле.

Михалка подскочил, думая, что Пахомию плохо, но тот тихо отстранил его:

– Оставь меня, дай родной земле поклониться.

Он что-то шептал и крестился, а земля слушала его, тихо шелестя прибрежной осокой. Седая борода дрожала, глаза наполнены скупыми старческими слезами.

По отлогому берегу поднялись к деревеньке. Над бугорками-землянками струились дымки – жизнь теплилась. Чуть поодаль от них низкие приземистые срубы с подслеповатыми оконцами нестройным рядком расположились вдоль берега. Путники подошли к крайней избушке, наполовину вросшей в землю. За плетнём увидели старуху.

– Здрава будь, хозяюшка. Бог в помощь. Скажи, любезная, чья деревенька, чьи вы люди?

Старуха выпрямилась, повернулась на голос, внимательно оглядела путников: по виду благочестивые странники, добрый взгляд, седина, выбивающихся изпод скуфейки, серая от придорожной пыли ряса, в руке посох. Настороженность исчезла, и старуха ответила на приветствие:

– Божьей благодати вам. Суждаляне мы, суждаляне. Дмитриева монастыря мы. А вы, вижу, не здешние? Далече ли путь держите?

– Издалека мы, матушка, из Киева. Путь наш к настоятелю Дмитриева монастыря.

Старуха от удивления всплеснула руками, уронив посошок.

– Далече ли до Суждаля, – спросил Пахомий, хотя и без того знал, что три версты. Просто ему по душе пришёлся разговор с первой встретившейся землячкой. Он ощутил давно забытый прилив сил, трепетное чувство наполняло старческую грудь.

– Прямо на закат идите, засветло на месте будете. С колеи не сворачивайте, – она смотрела вслед удаляющимся путникам и всё шептала: – Суждаляне мы, суждаляне.

Певучесть в говоре пожилой женщины, словно мерное, неспешное течение Нерли, пробудила в душе Пантелея-Пахомия воспоминания о далёкой молодости. Он уже давно привык к южным разноязычным скороговоркам. Суздальский говор воскресил в его душе тоску по отчему краю. За время долгого пути Пахомий много рассказывал Михалке о Суздале, о бескрайних тучных полях, окружавших город, о прозрачных водах Нерли и Каменки. Сейчас, шагая среди суздальских просторов, он узнавал и не узнавал родные места. Душа не вмещала ощущения умиротворённости. Не было здесь следов набегов степных кочевников, не видно потоптанных конным войском зелёных всходов жита, не попадались на пути сожжённые селения, не валялись на обочинах объеденные волками кости лошадей. Всё вокруг говорило о мирной жизни родного края.

Вдали показались очертания суздальского града. – Су-уждаль, – с придыханием произнёс Пахомий, и уверенно зашагал в сторону заката, будто и не было усталости.

Михалка, еле волоча ноги, брел вслед за Пахомием по дороге, петляющей в поле между оврагами. Очертания града то пропадали, то вновь появлялись на горизонте и, казалось, совсем не приближались. Колея едва просматривалась в густой траве – видно, не часто здесь ездят. Путники устало поднялись по отлогому косогору, осмотрелись. Слева виднелся изгиб реки.

– Это Каменка, скоро и Суждаль появится, не тужи, Михалка, ишь, как скис.

Немного отдохнув, двинулись дальше. Перед ними медленно, будто из-под земли вырастал град. Вот показались церковные маковки с крестами, шатры башен и острые зубья частокола городских укреплений.

На пути возник глубокий овраг с ручейком. Пахомий остановился, присел на кочку.

– Посидим малость. Ручей этот в былые времена речкой Гремячкой называли. Весной в полую воду она становится зело бурной, овраг-то узкий, она и бьется о крутые берега, бурлит, громыхает, вот и прозвали Гремячкой. А в межень становится тихим ручейком.

Суздаль ничем не отличался от множества малых градов, разбросанных по Руси от Новгорода до Киева. Вдоль рва городского острога – предградье: хижиныземлянки лепятся кое-как. Дерновые, поросшие травой крыши покрывают невысокие, в три-четыре венца срубы, и над каждым струится дымок.

– Зри, Михалка, дымов-то сколько! Это и есть жизнь! – повеселевшим голосом подбадривал отрока Пахомий.

Они шли устало по слободке, спотыкаясь о промятые тележными колёсами колеи. У многих хижин двери открыты – проветривали, день стоял солнечный и тихий.

Предградье пестрело покосившимися заборами вокруг таких же ветхих жилищ. Землянки сменились простыми избами, крытыми то щепой, то тёсом. Здесь, собираясь в слободки, селился мастеровой люд разного достатка.

За крепостной стеной расположились хоромы богатых людей, коих, судя по всему, было не так уж много. Крутые тесовые крыши добротных изб, словно прячась от дурного глаза, скромно выглядывали из-за бревенчатых заборов, вдоль которых грудились житницы, погреба, навесы, сараи, колодцы, и разного рода амбары. Но каковы ворота! Тут всё, на что хватило хитроумия и мастерства плотников. Ворота – это душа двора, открытая в мир. Глядя на ворота, можно безошибочно узнать достаток и норов хозяина двора. Каждый на свой манер стремился выхвалиться перед соседями. Заказывая новые ворота непременно говорили плотникам: «Вы мне сделайте врата, как у соседского двора, но только ещё лепше».

Путники вышли, наконец, к торжищу. Было за полдень, и потому немноголюдно. С возов торговали всякой всячиной. Иные просто раскинули товар под ногами на рогоже. Пахомий подошёл к крайнему возу. Мужик уныло сидел на телеге, свесив ноги. Лицо его черно от угля, которым он торговал.

– Вижу, день не сладился, телега-то полна. Доброго здоровья тебе, добрый человек. Не скажешь ли, как короче к монастырю пройти? – спросил Пахомий просто из желания услышать голос суздалянина (монастырь был виден с торжища).

– Видишь это острожье? Иди прямо через град. В одни ворота войдёшь, в другие выйдешь. Будет перед тобою Каменка, перейдёшь по мосткам, подымишься прямо по берегу, и в монастырские врата упрёшься. Ежели не захочешь с боярским тиуном встретиться, иди в обход града, бери ошуюю, тамо тропа есть.

С незапамятных времён нашёл своё место суздальский торг на высоком берегу Каменки, на посаде, недалеко от крепостных стен. Каждый, кто прибывал в Суздаль со стороны Нерли неминуемо шёл через торг. А кто прибывал со стороны Клязьмы, непременно проходил возле стен монастыря.

Путники подошли к крепостной ограде. Над вратами в покосившемся киотце на них смотрел пророк Илия. Перекрестившись, вошли в открытые ворота.

– Ни стражи тебе, ни привратника, – Пахомий с наслаждением вздохнул суздальский, напоённый благостью воздух.

В центр вела улочка, по сторонам которой за бревенчатыми заборами виднелись островерхие крыши боярских теремов.

Бревенчатые стены храма, почерневшие от старости, казались тёмно-бурыми. Пахомий подошёл к крыльцу, опустился на колени, ткнулся лбом о ступеньку, стал креститься. Михалка присоединился к старику. Помолившись, тихо вошли в открытую дверь. Из яркого солнечного дня они окунулись в густой полумрак. Стены, покрытые вековой копотью, поглощали свет, едва пробивающийся через небольшие оконца. Чистый прозрачный луговой воздух резко сменился запахом горелого воска вперемешку с ароматом ладана. У аналоя несколько женщин крестились и кивали головами в такт заунывному голосу попа, читающего псалтырь. Пахомий, крестясь, искоса поглядывал на прихожанок, но, увы, ни одно лицо не было знакомо.

– Здесь, Михалка, меня крестили, здесь познал аз веру Христову. Родителей моих давно нет на свете этом, а вот он дождался меня, – выходя, Пахомий кинул взгляд, полный любви и тоски, на древние стены храма.

Дорога от крепостных стен вела прямо к реке, где, как обычно, каждую весну после половодья сооружали наплавной мост – не мудрёное дело, это отнюдь не Днепр, с одного берега на другой можно камень перебросить. Сразу после моста – развилка: по крутому берегу влево – к монастырю; в ложбину прямо – через необозримые поля и малые перелески к Клязьме.

Поднявшись к монастырю, путники оглянулись. На излучине реки раскинулось предградье и град, как на ладони. Взгляд Пахомия потеплел, лицо помолодело. Таким его Михалка ещё не видел.

Монастырь окружён бревенчатой оградой в заборник. Большой деревянный крест на крыше ворот и поклонная икона в киоте напоминали входящим о вступлении на землю православной обители.

Персты Пахомия привычно легли на лоб. Он стукнул несколько раз посохом в ворота. Через некоторое время отозвалась металлическим звоном щеколда, и в калитке отворилось маленькое оконце.

– Иже еси⁴? – спросила козлиная бородка в оконце. – Мир братии и любовь с верою в Бога Отца и Господа Иисуса Христа. Ходоки мы, чернец Пахомий с отроком, ко игумену Даниилу с поклоном и посланием от печерян.

Волшебной силы слово «печерян» заставило привратника немедля распахнуть калитку. Путники шагнули из суетного, грешного мира в мир доброты и спокойствия. Пахомий оставил Михалку осматривать монастырь, а сам отправился к настоятелю.

Среди монастырских келий высилась церковь святого Дмитрия. Она была меньше городского храма и отнюдь не ветхая. Над высоким бревенчатым срубом возвышалась крутая шатром крыша, на вершине которой серебрилась чешуйчатая глава с деревянным крестом. Рядом две свежесрубленные избы с двускатными тесовыми крышами. Чуть дальше – кельи-полуземлянки, стены коих едва возвышались над землёй. Пологие односкатные крыши – бревенчатые накаты, покрытые снаружи несколькими слоями берёзовой коры, а сверху – толстым слоем дёрна. Монастырь обустраивался, дел было много, а трудовых рук мало. Монахи кое-как временно ютились в землянках. Такое жилище они сооружали, чуть ли не за один день, было бы свалено несколько брёвен сосны, а топор и лопата были доступны каждому.

В одной из таких полуземлянок⁵ через открытую дверь Михалка увидел яркие отблески кузнечного горна и услышал звук ударов молота: цзинь-цзиньтук, цзинь-цзинь-тук. Монах-кузнец завершал трудовой день. Здесь же, вплотную к кузнице примыкает келья-землянка. Всё это Михалка видел в Печерском монастыре. Всюду монахи устраивали свой быт сами, и среди них было немало самых разных искусных мастеров.

Игумен Даниил – пожилой, сухощавый, с длинной седой бородой, глянул строго из-под бровей на неожиданно появившегося странника. Узнав Пахомия, поднялся из-за стола, заваленного свитками и книгами. Они по-братски обнялись, троекратно облобызались.

– Наперво хлеб-соль. Отведай нашей похлебки, кваску русленого, потом и поговорим. Пойду, кликну келаря, абы место приготовил. Просторными хоромами пока не обзавелись, ютимся кое-как, не обессудь.

Пахомий бережно достал из берестяного короба послание печерского игумена, с особым торжеством развернул из тряпиц и поставил на стол небольшие склянки.