Текст книги "Суздальский варяг. Книга 1. Том 1."

Автор книги: Валерий Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Вот в такой дикий край и был послан епископ Исайя в тысяча семьдесят седьмом году. За двенадцать лет своего духовного владычества много Исайя добрых дел совершил. При нём выросла и окрепла христианская паства. Он добился мира в Ростовской земле. Епископа и в Кучкове поминают добрым словом. Иван вспомнил последний разговор с владыкой, когда тот незадолго до кончины побывал у него в селе.

– Намедни был у меня поп Мартирий, – говорил владыка Ивану, а тот испрашивал благословения на починку храма. – Аз, грешный, вспомнил свое обещание. Когда венчал тебя с Варварой, мы с Мартирием потщились, осмотрели все углы в церкви. Скажу прямо, зело красен храм, но не ухожен и ветх вельми. Вот тогда и пообещал Мартирию поговорить с тобою о починке храма, да как-то недосуг было.

– Прости, владыко, повинен я в том. Ранее отец являл потщание. Мне же после его смерти не до благолепия храма было. Сам ведаешь, каковы были последствия мора.

– Ну, будет тебе оправдываться, не в укор говорю, а к тому, иже не пора ли нам с тобою подумать: то ли чинить основательно храм, то ли лепше новый поставить. Вот об этом помысли и скажи мне, что надумаешь.

– А что тут думать, – оживился Иван, – ежели благословляешь на новый, знамо, будем рубить новый храм.

Благословил владыка слом старого ветхого храма, но освящать новый ему уже не пришлось. Как раз в это время в Ростов заглянул митрополит Иоанн II по пути из Киева в Новгород. Но вместо доброй беседы двух архиереев случилось так, что митрополиту пришлось отпевать преосвященного епископа Исайю.

Не пожалел Кучка серебра на новый добротный храм². А митрополит дал своё благословение, что и было тут же изложено в храмозданной грамоте предстоятеля за подписью и печатью.

Да разве перечислишь все благодеяния владыки Исайи? Но об одном надо сказать особо, ибо память о себе он оставил вечную, основав возле Суздаля подворье Киевского Печерского монастыря. Теперь это уже не подворье, а монастырь, где игуменом недавно рукоположен иеромонах Даниил, тоже выходец из Печерской обители. Усердием же Исайи испрошены были у князя Всеволода две деревеньки. Монастырь невелик, братии пока всего два десятка, и кормятся они жалованными деревеньками. Игумен Даниил смог скопить куны на установку келий и даже на храм в одной из деревень, что на берегу Нерли.

Владыка Исайя, бывало, задумывался, какова была бы жизнь в Ростовской земле и как сложились бы его отношения с князем? Без князя-то тишь да благодать. Мужики землю возделывают, зверя бьют, рыбу ловят. Соседи набегами не докучают. Про моровое поветрие уже и забыли. Благость сошла на землю Ростовскую, а при такой-то благодати разве хочется перемен? С князьями одна суета и морока. Владыка без князя, почитай, полновластный хозяин. Нет хуже дележа власти. Но такими мыслями владыка, конечно, ни с кем не делился, даже с тысяцким. Разум и душа Исайи были в согласии, потому и уверенность в делах чувствовалась. Владыка, являя добрый нрав, повелевал и владычествовал на пользу пастве. Главное, как он считал, в Залесье должен быть мир и спокойствие, а не то безумие, кое творится на юге.

В Киеве скончался Всеволод. Все ждали перемен, кто с тревогой, кто с надеждой. Русь затаилась в ожидании новых усобиц. Одни уже видели на киевском столе Всеволодова сына Владимира Мономаха, другие не сомневались, что сын старшего из Ярославичей, Святополк Изяславич, будет отстаивать свои права на старший стол.

Половцы, конечно, не упустили случая и участили набеги на восточное Поднепровье.

А на западе Ростиславичи едва сдерживали посягательства ляхов на Волынскую землю.

На удивление всему честному люду усобицы не произошло. Мономах, не желая продолжения вражды с двоюродным братом, послал Святополку в Туров приглашение на киевский стол. Сам же сел в Чернигове, а брат Ростислав – в Переяславле. Но не успел Святополк утвердиться в Киеве, как половцы объединёнными силами двинулись к пределам Руси и потребовали откуп.

Горячо спорили на совете у Святополка. Воеводы настаивали идти на половцев ратью. Мономах же, видя грозную силу степняков, предлагал откупиться и не вступать в битву.

– Не приспело время громить половцев, – убеждал князей и воевод Мономах. – Сберечь нам надо силы для великого похода в Степь. Половцев бить надо на их земле. Недалеко то время, соберём мы ещё большую ратную силу, и прогоним их за Дон. А пока Руси нужен покой.

Но слишком много оказалось гордых и самонадеянных мужей у Святополка, настаивавших на битве. И Русь двинула свои полки навстречу врагу.

Потом Мономах всю жизнь будет носить боль в сердце от позорного поражения и бегства от степняков. Горечь засела в душе и от потери единственного брата, утонувшего в бурном весеннем потоке Стугны.

Половцы сожгли Торческ, опустошили округу, оставшихся в живых увели на торжище в Корсунь. И откуп всё же пришлось им отдать ради спасения Киева от разграбления.

Но на этом бедствия не кончились.

С полчищами наёмных половцев из Тмуторокани пришёл изгнанник Олег Святославич. Он осадил Мономаха в Чернигове. Восемь дней упорного сопротивления истощили последние силы воинов князя Владимира. Он вынужден был оставить Чернигов. Сам же ушёл в свою отчину – Переяславль. Олегу нечем было расплачиваться с наёмниками, и он отдал половцам на разграбление не только завоёванные селения Переяславской, но и своей Черниговской земли. Много тогда было сожжено сёл, без числа погублено и уведено в плен русичей. Пашни поросли сорняком. Повсюду рыскали звери, терзая трупы, вороньё кружило со зловещим граем над добычей. Горе принёс в Русь Олег Святославич, потому и «величают» его с тех пор Гориславичем.

Потребовал он от двоюродных братьев высокую плату за своё изгойство.

Мономах, сидя в разорённой и выжженной Переяславской волости, постоянно думал о том, как отвести угрозу от других своих отчин.

Тем временем Давид Святославич, пользуясь успехами брата Олега, занял Смоленск. Мономах в тревоге. Он уговорил Святополка идти на Давида, ибо для него немыслима потеря Смоленска. Святополк предложил вывести Давида из Смоленска взамен на Новгород. Тяжело Владимиру терять Новгород, но он согласен. Скрепя сердце Мономах пишет Мстиславу, чтобы он ушёл из Новгорода в Ростов.

Приуныл Мстислав, не ожидал он такого поворота событий. Десять лет живёт он с новгородскими мужами душа в душу. Но какой добропорядочный сын осмелится перечить отцу. Одно худо: сажают в Ростове, в захолустье!

Затужили новгородцы. Но надо знать софиян! Гордость и сознание величия всегда с ними! Как только Давид появился в Новгороде, они тут же показали ему путь назад.

Иметь бы Давиду воинственный нрав младшего брата, но он не мог противиться воле новгородцев, ушёл обратно в Смоленск. А там, оказывается, уже сидит сын Мономаха, Изяслав.

По настоянию новгородских мужей и всей чади, Мстислав немедленно вернулся в Новгород.

А Давиду удалось прогнать из Смоленска молодого Изяслава. И тот, явив прыть, двинулся прямиком в Муром, где сидел посадник Олега Святославича. Изяслав прогнал посадника и затворился с дружиной в городе.

Ярополка, Святослава и Романа князь Владимир держит пока при себе. Скоро соколы гнезда Мономахова встанут на крыло, будут водить в Степь полки – добрая помощь подрастает отцу. А кроме них ещё есть младшенький – Юрий. Но пока совсем несмышлёныш, пятый год ему идёт.

Ростовцы не успели удивиться приходу Мстислава, как его и след простыл. Пожали удивленно плечами мужи ростовские, недоумевая, а тут, нате вам, новое явление: Ярополк пришёл в Ростов по воле отцовой. Но тот даже полетное не успел собрать, как отец снова позвал его к себе в Переяславль. Вот те квас, ну и дела творятся в Руси! Обиженные ростовцы окончательно убедились: нет им чести от князей. И стали пристальнее поглядывать в сторону Новгорода. Ловко же и смело софияне дали от ворот поворот князю Давиду. Вона, как они с князьями разговаривают! Чем же они так сильны? Ишь, как блюдут своё величие! А ростовцы сидят и ждут, когда Киев им милость свою явит.

– Может довольно нам быть послушными овцами. Шапки ломаем то перед Мстиславом, то перед Ярополком, не успевая голову покрыть. Не пора ли с князьями разговаривать по-новгородски? Чем мы хуже? У тебя дружина чуть ли не в тысящу гридей, у меня немногим меньше – это ли не сила, чтоб сказать Киеву: не позволим собою помыкать! Нет у нас ни князя, ни владыки, а потому сами себе хозяева в земле наших предков!

– Ишь, как разошёлся, – Бута укоризненно посмотрел на Ивана. – Редко я тебя таким вижу. Знать, крепко припекло. Не дури, Иван, князья которуются между собою, но ничто им не помешает придти в Ростов объединённой ратью. Где это видано, чтоб бояре восстали против княжьей власти?

– Ну, буде, погорячился я, и ты не кипятись. Уж больно надоело быть в бесчестии и ждать неизвестно чего. Мы же не холопы княжьи. А ты сам не задумывался, к чему может привести княжий раздор в Руси?

– К тому и приведёт, что половцы разграбят и спалят Киев, Волынскую землю поделят меж собою угры и ляхи, а Ростов попадёт под власть Новгорода, и будет у софиян ещё одна пятина. То бишь, шестина.

– Вот! И ты спокойно говоришь об этом!

– А что мы можем сделать? Можно бы послать в Киев челобитную от передних мужей и всей чади ростовской, но кто там теперь сидит? То ли Мономах, то ли Святополк. А может, скоро Олег сядет? Говорят, он с грозной силой к Киеву идёт.

– Да-а, худы дела в Руси.

– Ты вспомни, как новгородцы говорят: Русь там, на Днепре, а на Волхове – Новгород Великий, сам себе господин. Софияне могут с князьями на равных разговаривать, а у нас сил маловато, чтобы ввязываться в княжьи распри. Пусть князья передерутся, а мы подождём. Потом к себе князя покличем, какого захотим. Так-то лепше будет.

Неспокойно стало на Руси с возвращением князя Олега, мало ему Чернигова, что ещё он потребует от братьев?

Тревожится князь Владимир. В тяжкую годину Евфимия всегда даст нужный совет мужу, найдёт доброе слово к месту. Вот и повёл он с женой такой разговор:

– Голубица моя, не пора ли нашему Юрушке постриг сотворить?

Евфимия недоумённо вскинула взор на мужа.

– Что вдруг? Подождать бы вмале. По обычаю, летам к семи пострижём.

– В летах ли дело? Мне отец постриг содеял в четвёртое лето. В Ростов я послал Ярополка, а он мне здесь нужон. Переяславская волость постоянно подвергается набегам половецким. Ты же видишь, как часто мне нужен помощник. Мстислав в Новгороде, слава Богу, крепко сидит. Вячеслава я отправляю в Смоленск. Худо, что Изяслав сел в Муроме без моего благословения. Чую, добром его своеволие не кончится. Ушёл было в Курск, но Давид с Олегом и оттуда его прогнали. Женился где-то на чужбине без нашего с тобой благословения. Что за времена пошли, что за нравы? Отзову его из Мурома, тогда и поговорю с ним. Но пока мне надо Ярополка вернуть в Переяславль.

– И вместо него в Ростов…

– Да, хочу послать туда Юрия, но, сама понимаешь, ему надо совершить постриг.

– У тебя и без Ярополка есть воеводы, пусть они стерегут рубежи волости.

– Жизнь наша вельми неспокойна, то и дело приходится вступать в стремя, держать лук натянутым. Всякое может случиться со мною. Вот тогда Ярополк будет мне заменой здесь, в Переяславле. А Ростов… Раскинулась земля Ростовская за лесами непроходимыми вятичскими, и не ведают там люди того лиха, какое досталось по воле Всевышнего Переяславской земле. Пусть Гюрги посидит в Ростове, пока я не уряжусь с Олегом, пока половцев за Дон не изгоним. Там, в Ростове, тихо, безмятежно. Подумать надо, кого посадником туда отправить.

Надо многомудрого тёртого жизнью мужа послать, чтоб был княжичу и отцом и матерью. Не каждый боярин может так просто сняться с места, оставить свой двор, хозяйство, и отправиться с семьёй в такую глушь. Ратибора? Он мне здесь нужен. Станислав стар для такого дела. Орогоста? Дмитрия? – задумчиво перечислял князь своих передних мужей. – Каждого, будто от сердца отрываю. Ведь они воеводы, и самое им место здесь, в Переяславле. Что делать, матушкаголубушка?

– Моё ли бабье дело мужнины дела рядить? Как изволишь, так тому и быть.

– А где дела княжьи, а где семейные, кто знает?

– А ты пошли с Юрушкой боярина Георгия, коли уж деваться некуда.

– Симонова сына? – Владимир задумался. – Он муж надёжный, но молод. Какой из него пестун и посадник? Ему самому ещё многое надо познавать в жизни.

– Но ты же сам говоришь, Ростов – глухомань. Для вятших мужей это была бы ссылка, а для молодого боярина – возможность послужить князю и добиться большей милости. Гюрги двадцать лет, а степенностью вятшему мужу не уступит. А наш-то Юрги, как ему рад, так и липнет к нему. Значит, есть между ними что-то доброе. Может, судьба?

– Всё так, душа моя, но молод, зело молод боярин. А наш сын ещё совсем дитя. – «А может, это и к лучшему?» – подумал он. – Надо помыслить, поговорить с ним душевно, по-домашнему. Жена у него только что родила, куда же он её потянет за собой в дальний путь?

– О жене с младенцем я могла бы попещись.

Евфросиния вдруг отвернулась, задумалась с грустью.

– Ты чем-то опечалена? Понимаю, тяжко тебе расставаться с нашим Юрушкой.

– Конечно, не в радость. Млад он зело. Но всему приходит время, и расставанию тоже. Мне сейчас вспомнилась сестра твоя Евпраксия. Худо ей живётся на чужбине. Недобрые слухи по Киеву бродят. У нас в Переяславле пока ещё помалкивают.

– Знаю, – нахмурился Владимир. – Мачеха моя, Мария, зело переживает. Не всё, что говорят, правда. Но многое верно. Однако воевать с императором Генрихом мне не по силам.

– А тебе, откуда известно, что верно, а что нет?

– Я князь, и потому мне ведомо многое, что не ведомо простой чади.

Владимир сидел, глубоко задумавшись.

– Не огорчайся, ежели чем-то досадила тебе. Ведь между нами никогда не было потаённых помыслов, – пыталась оправдываться Евфимия, думая, что она опечалила мужа неосторожным словом.

– Нет, голубица моя, я просто задумался о несчастной сестре. Тяжкая досталась ей доля. Поговорить бы с германским зятем по-нашему, сказал бы я ему крепкое слово. Но не то нынче время. Княжьи усобицы ослабили Русь. Это понимают не только в Степи, но и в Европе. Потому и обходятся с нами, как с холопами. А сами-то, каковы! Этот блядолюбец Генрих ни Божьих заповедей не ведает, ни чести своей не блюдёт. Все эти, германцы, фрязины, погрязли в грехе содомском, а нас благородству поучать норовят.

– Что ты такое говоришь, Владимир?

– Нет у латинян ничего святого, потому православные и смотрят на них, как на поганых, – Владимир смутился, посмотрел исподлобья на жену. – И впрямь наш разговор зашёл не туда, куда надо. Вот покончим с братней усобицей, и латинян заставим кланяться Руси с почтением, и половецкие ханы будут трепетать перед могуществом Киева.

Евфимия снова подняла укоризненный взгляд на мужа.

– Ты, Владимир, как дитя малое. Ужель не разумеешь, что князей наших никогда не примирить друг с другом? Гордыни-то сколь в каждом. Никто из них не смотрит на Святополка, как на отца-заступника и судию. Нешто старший в роду-племени княжьем должен быть таким своекорыстным и не пещись обо всей Руси? – Евфимия замолчала, нахмурилась. – Ну вот, опять ты меня, бабу, втянул в мужской разговор.

Владимир от души расхохотался, привлек жену к себе, обнял.

– Голубица моя, ты ведь мой первый советник. Твой ум мыслит иначе, чем у моих воевод. У них удальства много, а мудрости – ни на резану. – Уловив строгий с укоризной взгляд жены, Владимир поправился: – Ну, не обижайся. Вернёмся к нашему разговору о посаднике. Твой любимец Георгий всем хорош. Нынче же кликну его и поговорю о делах ростовских. Будешь довольна, что наш Юрий в надёжных руках.

И вот, молодой боярин предстал пред очами князя.

– Ты, Георгий, мне стал яко сын после кончины своего отца. Только тебе я могу доверить моего молодшенького. Послужи мне службу не корысти ради, а чести для. Поблюди стол ростовский. Край тот тих и безмятежен, – объяснял князь, – поганые туда не ходят, вятичские дебри их пугают. Для них Степь – мать родная, а на Оке им негде разгуляться. По Волге их булгары не пустят. Посидишь там лето-два, а я за это время уряжусь со Святославичами, потом и подумаю, где тебе дальше быть. Княжич любит тебя. Не пойму, чем ты его приворожил? Скучает, когда тебя долго не видит. И это добро, мне и матушке будет спокойнее. С тамошними боярами будь приветлив, но ухо держи востро. Не позволяй им баловать княжича лаской да подарками. Как реки в межень войдут, так и отправляйся, чтобы до зимы смог обосноваться и полетное собрать. Дружину мне надо собирать после позорного разгрома на Стугне. Что нос-то повесил? За жену не беспокойся. Евфимия моя берёт её с дочкой под своё попечение. Посылаю с тобой отряд гридей. С кровью в сердце от себя отрываю. Там, говорят, у ростовских мужей дружина добрая, так что будет у тебя с княжичем надёжная охрана. Недавно приходили в Печеры чернецы Дмитриева монастыря, что возле Суждаля, так вот они сказывают: поутихли языцкие волхвы, не мутят народ. Твоё и княжича благополучие будет зависеть только от тебя. Добрый вам путь.

Молодой боярин не был склонен к благодушию и не искал спокойной жизни, ведь у него она вся впереди. В двадцать лет всё будущее видится светлым и радостным. Единственное, что не очень радовало его, так это безмятежность ростовского бытия, о которой сказывал князь. Много раз Георгий являл храбрость в сечах с половцами, и каждый раз князь одаривал его своей милостью. В Степи настоящий размах для удальства молодого воеводы. А Ростов… Неведомый Ростов пытался он по рассказам вообразить, но так ничего и не смог себе представить. Что ж, он готов исполнить волю князя и держать высоко его честь там, куда пошлёт. И за княжича родители могут быть спокойны так же, как сам Георгий спокоен за жену и дочку.

Георгий Симоныч унаследовал лучшие качества характера своего отца. За внешним спокойствием и немногословностью, кажущимися на первый взгляд самоуверенной замкнутостью, таилась изрядная душевная сила. Все они, варяги, такие. Это у русича, что на уме, то и на языке, весь он, как на ладони в своей бесхитростности. Варяги же – народ упорный, не сразу их раскусишь: верны своему слову и за честь свою и своего господина готовы всегда постоять. Крепко усвоил молодой Георгий заветы отца, научился великому терпению, ибо знал, нетерпение и гнев – путь к беде.

Далёкая дорога – самое время для раздумий. Пристроившись на корме под навесом и любуясь проплывающими по сторонам берегами Днепра, Георгий вспоминал рассказы отца о родине предков, омываемой волнами Варяжского моря. Сильно тогда тосковал отец. Он с упоением красочно рассказывал сыну о тихих скалистых фьордах, поросших вековыми лесами. Особенно они красивы осенью, когда окрашиваются багрянцем, и тогда тёмная зелень елей выступает ещё отчётливее. Торжественное величие северной природы предстаёт вечным, незыблемым божественным творением. Георгий пытался представить в мыслях могучие скалы над тихими водами, манящими в просторы моря; но вот поднимается ветер, и бушующие валы уже лижут белой пеной неприступные скалы. А каков там народ, его соплеменники? Они бывают в Новгороде, а вот в Киев почти не ходят. Да и что они могут предложить, кроме службы своим оружием? Опытные храбрые мореходы беспрепятственно ходят по всем морям, омывающим Европу; и осели они в разных странах, где по-разному складывается их судьба.

Много размышлял Георгий о своей дальней родине. Порой казалось, что он, как и отец, тоскует по Швеции. Но кто там его ждёт? Кому он там нужен? А если и примут при дворе, то настороженно: не требовать ли законной доли наследства явился ещё один потомок королевских кровей?

Простодушные, но гордые русичи, не смотря на усилия греческих василевсов через своих архиереев сделать Русь своим вассалом, не отказались от своих нравов, а лишь взяли от просвещённых ромеев только то, что сочли полезным для себя. А варяги служили князьям Руси усердно и честно, роднились с ними. Так вот и встретились варяги с греками на бескрайних просторах Руси.

Духовная и торговая связь Руси с Царьградом год от года крепла. Вслед за Тмутороканской архиепископией были основаны епархии в Новгороде, Переяславле, Чернигове, Владимире Волынском, Полоцке, Турове, Белгороде, Ростове. Долго не могли осмыслить ромеи, кого же они привели в православие. Лишь более полувека спустя после крещения был послан в Русь первый митрополит Феопемт. А полвека назад монах Иаков написал «Память и похвалу князю Владимиру», но патриархи отказывали в канонизации крестителя Руси. Василевса и отцов церкви понять не трудно. Разве могли они признать святым выходца из дикой, по их соображениям, Тавроскифии.

Не смотря на сложность отношений, множилось число русичей монахов и священников, обитавших в Студийском монастыре, изучали греческий язык, осваивали книжные премудрости. А купцы русичи даже образовали целый округ в пригороде Царьграда, назвав его по-славянски – Обол. И Константинополь русичи называли по-своему – Царьград.

А Русичи сами обживали имперские провинции. В устье Днепра богатело и ширилось торговоперевалочное поселение Олешье, ставшее вратами на южном направлении так же, как Новгород на северном. Разница лишь в том, что Олешье отрезано от Руси полем Половецким.

Причалы Олешья не пустовали даже в самые неблагоприятные времена, когда Русь стонала от грабительских набегов степняков.

Олешье… Георгий Симоныч бывал там не так давно, и в памяти осталось приятное воспоминание. А главное – он понял, что не войнами должны обогащаться народы, а торговлей. В памяти живо встаёт пристань, заполненная пёстро разодетыми людьми. Покачивается на ветру лес мачт. Невольники бегают по сходням с огромными тюками, подгоняемые владельцами судов. Местные торговцы тут же у причалов разложили корзины со свежей рыбой. Всюду терпкий запах смолы, соли, пота. Слышится разноязыкая речь.

Чуть выше по прибрежному склону развернулось торжище, пестреющее товарами со всего света. Обозы русичей полны мягкой рухляди: соболя, куницы, бобра. Не иссякали их кладовницы с медами, воском топлёным, пенькой… Булгары привезли пшеницу – ходкий товар. Славится здесь и булгарская чёрная лисица. Ясы торгуют чеканными клинками и другой златокузней с затейливым узорочьем. Авары выставили непревзойдённые по мастерству воинские доспехи и чеканную конскую упряжь. Греки торгуют сладкими виноградными винами, невиданными на Руси фруктами, благовониями в скляницах. Да разве всё перечислить! Превосходить начинало Олешье хиреющую Тмуторокань своей оживлённой торговлей. Но кто знает, как сложилась бы судьба Тмуторокани, если бы Олег Святославич не отдал эту землю ромеям в обмен на поддержку при своём возвращении в Русь?

Так и шло взаимопроникновение нравов и обычаев, не смотря на то, что византийцы, а, говоря их языком – ромеи, считали все остальные народы варварами.

А в Европе уже готовился первый крестовый поход в Иерусалим. Восемьдесят тысяч рыцарей по призыву папы Урбана II в тысяча девяносто шестом году ринулись защищать Гроб Господень, осквернявшийся мусульманами. Это было начало. Через сто восемь лет гордые ромеи склонят свои головы перед крестоносцами, и Константинополь будет сожжён и разграблен отнюдь не магометанами и не иудеями, и не какими-либо другими иноверцами, а христианами же!

О многом успел в дороге поразмыслить княжий посадник. Кто же он теперь? Варяг? Русич? Странно както: в его жилах течёт кровь шведских конунгов, а душа, нрав – русича. «Когда родился, я же не ведал, кто я, – рассуждал он про себя. – Дети, ещё не зная языка, коему их учат родители, все кричат одинаково, требуя еды. Помнится, где-то читал, будто там, в ирии, все люди говорят на одном языке. Так почему же Господь разделил на земле людей по языкам и обычаям? Вот бы… Нет, люди никогда не будут говорить на одном языке, и понимать друг друга без толмачей. Разобщение есть и будет присно не только между племенами и народами. Да что говорить о народах, ежели в семьях, бывает, брат брата не понимает. Человека не смущает пролитие чужой крови. Каждый стремится взять верх, стать сильнее другого».

Георгий стал чаще задумываться о своём будущем. Что его ждёт там, в далёком Ростове? Что там за люди? Будет ли он, посадник, под опекой Мстислава? Сомнительно.

Но вот и Смоленск. День-два отдыха, и в путь.

На Волге Георгий ещё не бывал, лишь слышал, что река такая же привольная, как Днепр.

Чем ближе к Ростову, тем большее нетерпение охватывало молодого посадника. Скорее бы миновала неизвестность. Она сковывает волю, мысли приходят вразброд.

А княжич радуется всему вновь увиденному, не успевая соскучиться по отцу и матушке, влечёт его неизведанная даль. К вечеру притомится, а утром вновь радуется жизни, и всё ему нипочём. Он чувствовал, что его приобщают к каким-то очень большим делам. Словом, Юрий вступал в новую жизнь в неведомой земле с открытой душой и жаждой детского познания нового для него мира.

Окрестные виды за бортом постоянно менялись. Порой леса близко подступали к реке, и путники наслаждались несмолкаемым птичьим гомоном. Лесостепь днепровских просторов уступала место лесным кущам. Днепр близился к Волге. Солнце купалось в игривых бурунах от идущих цепочкой лодий, и глаза не выдерживали блеска солнечных бликов. Иногда вдали появлялись редкие деревеньки, окружённые зеленью полей и лугов.

– Лепота! – посадник пытался передать радостное настроение княжичу, видя его притомлённым. – Вижу, устал ты, Юрги. Потерпи вмале, заутре волок пройдём на Вазузу, а там и Волга рядом, и до Ростова рукой подать. Седмицы не пройдёт, как будем на месте. Волга же сама нас понесёт по течению, гребцам легко будет, а при попутном ветре и ветрило подымем.

Но утешения дядьки не помогали. Долог для мальчика путь, жарок летний день.

– Искупаться бы, – хныкал изнурённый Юрий.

Дядька сначала и слышать этого не желал, но, подумав, понял, что теперь ему придётся всегда выбирать между прихотью ребенка и наказом князя беречь княжича пуще глаза своего.

– Вон там, впереди, видишь, отмель песчаная, там искупаемся и отдохнём в тени лесочка.

«Надо же когда-то приучать княжича к воде, чтобы не боялся реку переплыть. Скоро и на коня сажать придётся, и мечом рубить. Княжич должен вырасти добрым воином… (Георгию стало как-то неуютно от этой мысли). Ребёнок едва на ноги встал, а его уже ратному делу учить надобно. Вот так привыкли мы в каждом отроке видеть доброго воина. Что же это за доля такая, половина мужей – воины, другая половина – оратаи и рукодельники, да и те, когда общая беда приходит, становятся ополченцами. Но это там, на юге, а здесь, видно, земледельцы и меча никогда не видели. Добрый оратай не должен быть добрым воином. Дружинники не берутся за рало в мирное время, чураются чёрного потруждения. А ведь я тоже воин. Воин и скиталец, как и все княжьи мужи. Не успею привыкнуть к одному месту, как надо покидать его и искать свою судьбу в иной земле. Только обосновались с князем в Чернигове, пришлось уносить ноги в Переяславль. Только в Переяславле двор обустроил, надо ехать посадником в ростовское захолустье. Сколько времени мы здесь с княжичем будем жить, и куда князь ещё пошлёт? Ужель всю жизнь придётся искать удачу, не выпуская меча из рук?».

Георгий вдруг подумал, что в свои-то двадцать лет он ворчит на свою неустроенность в жизни. Ему ли роптать! Какие-то моменты неуверенности в себе иной раз тревожат душу, но это потому что впервые он оторван от семьи, от князя, за спиной которого, как за стеной. По-отечески побранит порой за недогляд какой-нибудь, но и милостью одарит за добрую службу. Ценит князь Владимир в человеке верность своему слову. А теперь на кого опереться? От кого ждать милости? Теперь он, посадник, сам должен вершить суд и правду в чужой земле, и княжича блюсти пуще своей жизни.

В верховье Днепра, когда лодьи вышли к волоку, посадник был удивлён – не пришлось долго хлопотать в поисках работных людей. На берегу притулились несколько кривобоких изб, сараи, навесы, часовенка. Путников уже ждали подводы и возки.

– Страшко! Пошли кого-нибудь посмышлёней да пошустрее на берег, пусть выведает, что это за стан.

– Не изволь тревожиться, Гюрги Симоныч, это и есть волок. Видишь, нас уже ростовцы встречают. Запамятовал что ли? У нас в обозе человек из здешних мест. Уж кто-кто, а купец все пути ведает. Каждый погост ему дом родной. Встречают, значит, наш посыльный вовремя прибыл в Ростов и сообщил о нашем приходе.

Не менее был удивлён посадник, когда сотник ростовского тысяцкого, встретив посланцев переяславского князя, тут же распорядился, и мужики ходко, без лишних разговоров, перегрузили весь скарб и товары из лодий на подводы.

– Становое подворье рядом, всё приготовлено, отдыхайте сколь надо, а как велишь, боярин, так и отправимся – возки наготове. Телеги с товаром и с отрядом гридей нынче же отправлю. На Ламе их догоним, лодьи там уже ждут, – сказал, как отчитался, ростовский сотник.

– На Ламу? – удивился посадник. – А князь сказывал, на Вазузу.

– Князь Владимир Всеволодич уж сколько времени не бывал в Ростове. Он, поди, и не ведает, что волок на Вазузу смоляне держат, а мы на Ламе обустроились. Боярин наш, Иван Степаныч, по реклому Кучка, зело потщился. Все волоки в округе обустроил.

«Вона, как! – восхитился посадник, но ничего не спросил, не сказал, только подумал: «Надо же, с – какой почестью сотник о своём боярине говорит, будто о государе», – Георгий едва заметно улыбнулся. В потаённых уголках души что-то дрогнуло: он ещё не осознал, но почувствовал какую-то тяжесть, отчего стал как бы ниже ростом, ссутулился, нехорошее чувство охватило его.

Лодьи шли по волжскому простору легко и величаво. А места и впрямь радостные!

Посадник пытался охватить взглядом весь простор реки, всю бесконечную манящую даль. Впервые что-то защемило в сердце, душу охватило чувство, словно он уже бывал в этих местах – так они были близки и милы его сердцу. Ему казалось, что вон там, за теми крутыми холмистыми берегами, распростёрлась родина его предков, неведомая земля, которую он часто мысленно представлял себе по рассказам отца.

«Вот так в старину здесь ходили мои соплеменники», – думал Георгий, оглядывая то крутые, поросшие веселым березняком, берега, то отлогие песчаные плёсы, сменяющиеся зелёными равнинами. Солнце щедро всё вокруг обливает жизнетворным светом, а высоко над головой распростёрлась ласковая голубая бездна. Славен мир Божий! Душа наполнена приятной озарённостью!

Вот перестали бить бубны – гребцы отдыхают, лодьи сами по себе скользят по течению. Над величественной Волгой плывёт столь же величественная тишина. Ни конского топота, ни бряцанья оружия, ни вскриков, ни стонов. И вдруг… О, чудо! Тишину разорвал неторопливый, раскатистый крик петуха! Словно приветствуя пришельцев и оповещая об этом округу. Первому петуху вдали отозвался другой. Из-за мыса, на взгорке, показалась притулившаяся возле самого берега рыбацкая деревенька. И сразу повеяло чем-то до слез родным, близким.