Текст книги "Суздальский варяг. Книга 1. Том 1."

Автор книги: Валерий Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Разумеешь, Лукич, медлить нельзя. Олег Святославич обложил Муром, а у Изяслава силы ратные не велики. Муромцы хоть и поклонились Изяславу, но против своего волостеля, то бишь Олега Святославича, они мечи не подымут. Ведь Муром – исконная отчина Святославичей.

– Пошто же Изяслав там сел? Шел бы в Переяславль, там и подумал бы вместе с отцом, как быть.

– Я и сам гадаю, что заставило его идти в Муром без отцовой воли. Теперь распри не избежать. Но Изяслава можно понять, ведь Смоленск – отчина князя Владимира. Святославичи замыслили что-то недоброе.

– Э-э, Симоныч, нам ли с тобою в том разбираться, – Бута отчаянно махнул рукой. – Однако мужей передних и молодших надо послушать. Вечину являет дума.

– Нынче же и позовём всех.

В сенном проходе, пред гридницей, собирались бояре, негромко переговариваясь, и спрашивая друг у друга, почто думу скликали. Вскоре мужей позвали в гридницу. Там уже посадник с тысяцким что-то оживлённо обсуждали. Отвесив поклоны и пробасив приветствия, бояре чинно расселись по лавкам, заведомо зная, каждый своё место: вятшие – ближе к тысяцкому и посаднику, молодшие – в дальних концах лавок. По правую руку тысяцкого на отдельном столце воссел протоиерей Иаков.

Симоныч без лишних слов изложил суть дела.

Бояре долго раскачивались, теребили в кулаках бороды, переваривая в головах услышанное. Стали подавать робкие голоса:

– Изяслав молод, горяч, твердоумия ещё не обрёл. Может, Господу угодно, чтобы Святославичи его умуразуму поучили?

– И что князья злобиво живут друг с другом, сколь будет так продолжаться? Потому поганые и осмелели. Не ровён час, Руси придётся дань поганым платить, а князья о том и не помышляют, земли не могут меж собою поделить. Ярослав Русь собрал во един кулак, а они дедний завет попрали. Неладно, ох неладно, на Руси жизнь складывается.

– Не следует нам в княжьи распри встревать, не для того мы свою дружину содержим.

– Без отчей воли сел Изяслав в Муроме, вот пусть прежде к своему батюшке гонцов шлёт, пусть отцу кланяется.

Посадник слегка склонил голову, абы не выдать растерянность. Вот когда он почувствовал всем своим существом: в Ростове он не волостель, а так, одно название, раскланиваются перед ним просто по обычаю. Беспомощность и обида заполнили всю его душу. Говорят незлобиво, а каждое слово, будто копейная рана. Симоныч искоса посмотрел на тысяцкого, перевёл взгляд на протопопа. Бута сидел с непроницаемым лицом, что в голове у него, Бог знает. Иаков перебирал чётки, поднимая порой безучастный взгляд на бояр. «Ужель не найду у них понимания? Ужель не поддержат? – нервничал посадник с теплящейся надеждой: всегда так бывает, сначала спорят, чуть не до драки, потом всё-таки уступают. – Слову тысяцкого сейчас было бы самое время. А что же для них моё слово, слово посадника, пустое?» Обида выворачивала душу. Всматривался в дубовые лица.

– Уразумейте же, наконец, – посадник даже пристукнул ладонью по столу, – Изяслав в осаде! Помощи просит у нас! Пошто гнев княжий на себя навлекаете? Мономашич просит ратной помощи не у соседа, а у мужей отчины Мономаховой!

Бояре разом вскинули бороды. Десятки глаз сверлили Симоныча. О, какая глухая стена! Разве её прошибёшь добрым словом! А Бута молчит. Почему не поддержит посадника?

– Воля-то – ваша, а печаль – наша, – услышал посадник робкий ответ.

Сидевший рядом с дядькой княжич, хлопая недоумённо ресницами, смотрел то на бояр, то на дядьку. Боязливо стало Юрию от этой перебранки. Детским умом он понимал, что не получается у дядьки лада с боярами. Значит, быть беде, и захлюпал носом.

Симоныч покосился на княжича: «Пошто он здесь? Рано ему слушать непотребный лай боярский».

– Иди, Гюрги, на двор, там с отрочами погуляй, здесь тебе сейчас делать нечего, – тоном, не принимающим возражений, сказал дядька.

Юрий испуганно, молча удалился.

Смутно в сознании княжича пробуждались вопросы, ответы на которые он хотел услышать от всезнающего дядьки. «Почему не слушаются ростовские мужи воли княжьей? Ведь дяька есть посадник князя. А что будет, ежели дядька не помирится с боярами? Почему он не хочет, чтобы я слушал их споры? Ведь я же – княжич. Пока мал, но всё-таки я должен ведать, что мыслят бояре. Но как хорошо, что у меня есть дядька. Как бы я без него с боярами спорил?» И Юрию вдруг захотелось вернуться в Переяславль, к отцу, обнять матушку, прижаться к ней.

А из поварской в гридницу уже сочился, вызывая слюну, запах жареного мяса с луком, с чесночной подливой.

Симоныч полагал, что после думы, дружно приняв волю о помощи Изяславу, все сядут за столы в трапезной и по обычаю отметят общую вечину добрым заморским вином и яствами.

– Лукич, твоё слово должно быть впереди всех, а ты молчишь, – стараясь выдержать спокойный тон, говорил посадник.

Бута метнул многозначительный взгляд на посадника.

– Я, Симоныч, своё место знаю, – уверенный в себе, снисходительно ответил он. – Не ведаю, как в Переяславле, а у нас свои обычаи.

Он уже давно всё обдумал и решил. Настрой думцев ему был известен так же, как им известен был помысел тысяцкого. Но Буте хотелось показать посаднику, кто в Ростове хозяин – случай зело подходящий.

– Так что, Симоныч, ты наши давние ростовские обычаи через колено не ломай. Князю Владимиру мы кланяемся, но мы не холопы его. Много мы видели князей и посадников, но живём по своим поконам. Наши роды искони на своей земле сидят. А потому головы складывать по недомыслию князей нам нет корысти. Думцы об этом сказали, и ты слышал сие.

Отец Иаков встал со столца, что бывало в редких случаях. Он пытался побороть волнение.

– Думцы свое слово молвили, и аз благословляю их приговор, – Иаков приподнял наперсный крест, но его прервал возмущенный посадник:

– Не поповское дело ратные дела обсуждать… – но тут же сам осёкся, вспомнив напутствие князя уже который раз: «Местные мужи всегда недоверчиво встречают новых людей, даже будь то волостель. Не горячись, не которуйся с ними, опору ищи у святых отцов».

– Вот что скажу тебе, Гюрги Симоныч, – уже спокойно, уверенно, будто за ним весь Ростов стоит, говорил Иаков, – такого нечестия не слышал я ни от кого, а ты меня поносишь срамотно…

– Ты, отче, лишку хватил, воли владычной нет над тобой… – снова перебил его посадник.

– Так знай, – продолжал Иаков, не обращая внимания на слова посадника, – либо ты с нами, либо ты для нас чужаком останешься. Видно, трудно тебе понять русичей, ты же варяг.

– Что же вы идёте против воли князя? – сокрушенно качал головой посадник. – Как же вы предстанете перед очами княжьими?

– Мы, однако, княжьей воли пока не ведаем, – спокойно ответил тысяцкий.

– Мужи вятшие, – вдруг встрял молчавший до сего времени Константин, – ужель посрамим свою честь перед князем Владимиром? Его сын в беде, просит нашей помощи. Разбираться кто, кого, каким словом обидел, будем потом. Сейчас надо посылать ратную помощь. Снаряжай свою сотню, Симоныч, а я присовокупляю к ней своё ополчение. Соберу смердов, сколь смогу. Спорить и каяться потом будем.

Бояре недоумённо уставились на Константина. Они знали его порывистый, непредсказуемый характер, но чтобы дерзко встать против думской вечины – такого ещё не бывало.

– Вечина думцами явлена, а ты поперёк идёшь! – в голосе Буты звучала угроза.

Для посадника же решительная поддержка Константина оказалась неожиданностью – значит, не один он остаётся против думцев. Симоныч немного воспрянул духом – может, кто-то ещё встанет на его сторону? Добрые отношения, кажется, складываются с Кучкой.

– Иван, а ты что молчишь? – с теплящейся надеждой на поддержку спросил Симоныч.

Иван устало поднял взгляд.

– В лихое время всегда приходится выбирать между злом и ещё большим злом. После смерти Ярослава началась замятня на Руси, и конца ей не видно. Добром это всё не кончится. Руси нужен новый Ярослав. Но его не видно. Не вижу ничего худого, ежели Константин порывается помочь ополчением. Он не идёт против воли думцев, ибо не требует послать дружину. Своими же людьми он волен распоряжаться. Супротив вечины думской и я не встаю, ибо ведаю, как плевать против ветра. А потому, сколь соберу ополчения, тоже присовокуплю к сотне посадника. Не обессудьте, мужи вятшие, се моя воля. И делаю это я не потому, что зазорно будет смотреть в глаза князю. Разумею, суть днесь такова: отказать в помощи сыну князя Владимира, значит, свою честь унизить. Да, злобиво ныне живут князья, хоть они все рода Рюрикова: но наше ли дело в том разбираться? Ростов есмь отчина князя Владимира, и мы не можем идти против его воли, кою здесь являет его посадник.

– А ежели Олег Святославич объявит Ростов своей отчиной, ты один против него встанешь? – с ехидцей спросил Иаков. – Ведь когда-то Святослав сажал Олега в Ростове.

Симоныч с неприязнью посмотрел на попа. «Вот и ищи опору у святых отцов. Не любо мне, что протопоп лезет не в свои дела. С виду благочестив, а на языке злые глаголы. Никогда не знаешь, что у него на уме. Проповеди читает, будто ангел благоглаголивый, а тут вон как остёр на язык».

А Иван только отмахнулся недовольно и ничего отвечать не стал.

– Неладно у нас получается. Настала година, князь за помощью к нам прислал, а мы предаём его. В том ли честь наша, ростовцы?

– А ты нас не кори! – взъерошился Бута. – Мы живём по заветам наших отцов и дедов, а князь то одну рать затевает, то другую, злокорыстно убивает ханов, нас же не спрашивает, любы нам его дела или нет. Теперь вот затеял ратоваться со своими двоюродными братьями, а нам, какая в том корысть? Пришёл бы сам, поклонились бы мы друг другу, ряд поставили б, а там, глядишь, и общее разумение обрели.

– Почему злокорыстно ханов убивает? – вспылил посадник. – Тебе ведомо, что произошло в Переяславле? Вот так, по одним слухам, а не по делам, привыкли одни очернять других. Не таков князь Владимир, нет в его сердце злокорыстия, не станет он марать свою честь злокозненным убийством ворога, он предпочтёт открытую сечу в поле. А ты, Бута Лукич, не зная человека, смеешь говорить о нём пакости. До сего дня я о тебе думал лучше.

– Ладно, Симоныч, ты на меня не серчай, – Бута пытался снисходительно примириться. – Ты молод и ещё не вник в наше бытие ростовское. Норовишь в чужой монастырь со своим уставом идти. Распри меж нами мне не хотелось бы имать. Ты пойми, наша дружина завещана нам отцами не для княжьих распрей, а на оборону града и наших имений от ворога. Мужи вятшие дело говорят, обижаться на нас грешно. И Иван верно говорит. Надо нам подумать, как волков накормить, и чтобы овцы были целы.

Казалось, обе стороны понимали, что спорами делу не поможешь. Бояре привыкли: их вечина – верх всему, а воля посадника им не указ. В конце концов, решили так: кто хочет, тот пусть присоединяет к сотне посадника своих ополченцев.

Но желающих идти на ратную сечу оказалось весьма немного. Да и те, кого бояре послали к Мурому, были из самых захудалых смердов, кои кроме сохи ничего в жизни не знали.

Обескуражен был посадник после думы. «Ох, недобро всё складывается. Не сумел я сдержаться, сорвался глупо. А что было делать? Земные поклоны отбивать? Мужи тоже зело норовисты. Видно, кончается моё посадничество в Ростове. Придёт князь, поведаю ему, что, вот де, не смог с боярами поладить. Выведет меня князь из Ростова, а далее что? Но, не-ет, не дождетесь, мужи кондовые! Мне князь доверил свою отчину и сына, а я расхныкался, руки опустил. Однако, прямо беда, посоветоваться не с кем. Надо, не откладывая, ехать в Суждаль, Наум Данилыч меня поймёт. Но чем же он поможет? Ведь у него, кроме сиволапых смердов, и дружиныто доброй нет.

Шла вторая неделя Успеньева поста – время ночных всполохов дальних гроз. Этим летом они особенно разгулялись, не дают людям покоя, всюду гремят раскаты, всполохи не утихают.

Горницу постепенно заполняет сумрак. День на исходе. Невесёлый день. Тоска гложет душу. Но иногда надо уходить в тишину, чтобы понять происходящие события. Симоныч поудобнее устроился на полстнице из медвежьей шкуры. Перед глазами вставали образы жены и дочки. Тревожное время сейчас в Переяславле, как они там? Хелга ещё так мала и беспомощна.

Но дневные события вновь заставляли задумываться, как помочь Изяславу, как далее складывать отношения с вятшими мужами. Ведь уже стал привыкать, окунулся с головой в ростовскую жизнь, совсем иную, чем в Поднепровье. Пусть здесь нет таких величественных градов, как Киев, Чернигов, Переяславль, с их мощными крепостными стенами и каменными храмами, пусть нет шумных многолюдных торжищ, но зато здесь есть умиротворяющее спокойствие. Симоныч не мог понять, почему там, на юге, где остался дом, семья, у него не возникало ощущения незыблемости отчего дома. Здесь же все поры его души пропитались духом отчего дома-крепости, где он будет жить долго и счастливо, а потом в нём будут жить его потомки, много потомков. А теперь вот и Ростовская волость вовлекается в жестокую усобицу. Господи, что же происходит? Такая земля выходит из вековой дрёмы, и куда выходит! Этой земле Всевышним завещано благоденствие!

Почему же, несмотря на неприязнь бояр, Симоныч чувствует влечение к этой земле? Неужели только потому, что здесь нет постоянной угрозы вторжения степных кочевников? А чем была заполнена его жизнь до прихода в Ростов? Стремлением, как и все, отличиться в воинских походах и обрести честь и славу? Только и всего? А, оказывается, люди могут жить иной жизнью, заполненной влечением к созидательному, полному смысла труду.

Волей неволей, там, на юге, тревожная жизнь выковывает нрав человека недоверчивым, безжалостным к страданиям слабых. Люди привыкают к крови в ратных сражениях и не замечают, как ожесточаются их сердца. Они уже не могут обойтись без жестокости и в мирной жизни. А жизнь в Ростове помогла ему понять это. Князь Владимир высоко ценит верность молодого посадника. Но Симоныч понимает и то, что он благоволит ему не столько по личным заслугам, сколько чтит в его лице память благоверного Шимона-Симона. Казалось бы, что ещё надо доброму молодцу именитого боярского рода? А может быть, княжий гонец уже в пути и везёт грамотку с повелением возвращаться в Переяславль? А далее что? Снова привыкать к ратным походам? И это после того, как познал мирную жизнь в Ростовской земле! «Ишь, каков! Захотелось спокойной жизни! – иронично подумал он о себе. – Делом надо заниматься. Заутре же ехать в Суждаль, ратную силу собирать. Ха! Ратная сила! Одно название!»

И тут вспомнились вдруг слова суздалян: «А ты оставайся у нас. Мы тебе и двор поставим лепый». Симоныч благостно улыбнулся. Конечно, Наум Данилыч и отец Даниил говорили это полушутя. Ведь каждый понимал, что такое просто невозможно. Как это так? Посадник покидает Ростов и ставит двор в пригороде! Где такое видано? А почему же невозможно? Это как посмотреть…

Только Симоныч стал избавляться от тоскливых мыслей, как послышался скрип двери.

– Ну, чего ещё надо? Велел же не беспокоить, – отчитал он отрока, не оборачиваясь, но в ответ услышал жалостливый голос княжича:

– Дядька Гюрги, хочу к матушке, к батюшке.

«Ну вот, только этого не хватало. Я думал: один расквасился в тоске своей, а тут, оказывается, ещё один нытик появился». Почувствовав неловкость, дядька поставил на стол недопитую чарку сыты, поманил к себе Юрия, и с неуклюжей мужской лаской обнял мальчика одной рукой, другой – поглаживал его мягкие волосы.

– Потерпи вмале. Вот придёт твой батя…

– Когда придёт? – встрепенулся Юрий.

– Днесь у него много забот, как справится с ними, так и придёт. Но мы же с тобою молодцы, хныкать нам не к лицу. На нас смотрит вся чадь ростовская. Я тоже скучаю по своим домашним. У меня там маленькаямаленькая дочка, вот такая, – дядька свел ладони. – Хелгой её нарекли.

– Не помню Хелгу, – Юрий насупился.

– А жену мою, тетку Ксению, помнишь? Она тебя на руках своих носила, когда ты был такой же маленький, как моя Хелга.

Юрий нахмурился ещё больше, а дядька, глядя на него, думал: «Знать бы, что тебя ждёт впереди. Ужель будешь, как и все князья, котороваться с братьями изза отчин? Тяжко тебе придётся, ведь все твои братья старше тебя гораздо. – Он мысленно перечислял всех поимённо, – Мстислав, Изяслав, Ярополк, Святослав, Вячеслав, Роман. Вон, сколько! И каждого надо отцу землёй наделить. А где её взять? А тебе что достанется? Тебе за Ростов надо уцепиться и сидеть до скончания века. Тут вон, какие бояре – коты жирные. И была бы у тебя жизнь в сытости и спокойствии, а я бы при тебе, а братья пусть которуются из-за Киева, Чернигова…» – дядька с теплотой посмотрел княжичу в глаза, и Юрий, может быть, впервые ощутил неподдельную близость их душ и обнял дядьку за шею.

Они ещё долго так сидели, глядя в сумеречные окна, и думая каждый о своём.

ГЛАВА 8. НАДЕЖДЫ И ОЖИДАНИЯ

А что же Бута? Торжествовал победу над посадником? Или совестился, переживал за непомерную свою гордыню?

Когда бояре стали расходиться, Бута задержал Ивана.

– Ты, Иван, хоть перед князем супротив меня не иди. Нам надо держаться вместе.

– Не тревожься. Князь обещал быть в Ростове, но когда он придёт, Бог знает. Сейчас надо думать, как с посадником поладить.

– Поладить надо. Но потакать не собираюсь, пусть знает своё место. Не мы к нему на поклон пришли. Жили мы без князей и без посадников и поживём ещё с Божьей помощью.

– Надо искать пути согласия, не должны мы допустить замятни в нашей земле. На юге князья пусть которуются, а здесь надо нам блюсти мир.

– Что ж, попытайся найти согласие, но я тебе в том не помощник. Если посадник будет нам свою волю навязывать, не будет меж нами согласия. Пусть склонит свою выю перед вятшими мужами, тогда и поговорим. Не знаю, не знаю… – отчаянно мотал головой Бута. – Как ни старайся, а чужой он для нас, чужаком и останется. Отец Иаков верно сказал: варяг он и есть варяг. Хоть и родился он в Руси, но кровь-то у него варяжская.

– Да, кровь у него варяжская, но служит он нашему князю.

– Иван, очнись, наконец, ныне он наш князь, заутре будет не наш. И что с того, ежели Симоныч служит князю Владимиру? Ежели он живёт с нами в Ростове, значит и обычаи ростовские должен принимать, а не навязывать свою волю. Князей и посадников много, а Ростов Великий один. Не варягам учить нас, как нам жить. Никогда они радеть душою за нас не будут, у них одна корысть – княжья милость.

– Однако грех будет на нас, ежели не сделаем попытку найти примирение.

Бута в ответ лишь безнадёжно махнул рукой.

На утро следующего дня, когда посадник уже собирался ехать в Суздаль, нежданно-негаданно явился Иван Кучка.

– Думаю, самое время нам с тобой, Симоныч, поговорить о делах насущных. Боярская дума – это не место для откровенных разговоров. Там каждый смотрит в рот тысяцкому. С Бутой я уже о том говорил. Да и здесь, походя, не место для задушевной беседы. Едем ко мне. Там в сельце душу отведём, ловы устроим и поговорим в неспешности.

– Благодарю, Иван, за приглашение, но, видишь, в Суздаль отъезжаю. Надо немедля отправлять помощь Изяславу. В другой раз…

– Но ты же давно обещаешь и никак до меня не дойдёшь. В Суждаль отправь Страшко. Плох сотник, ежели не может надёжно исполнить волю посадника. Дай ему наказ, и едем со мною.

Симоныч заколебался. Действительно, Иван его уже не раз приглашал в своё имение, отказывать неудобно.

– Вот что, Иван, сделаем так: соберу в Суждале малую дружину, ополчение, отправлю в Муром, а потом к тебе пойду по Клязьме. Понимаешь, душа у меня не на месте, пока не отправлю помощь Изяславу.

– Ну, так и быть. Жду. Но непременно будь!

– Да, Иван, спаси тебя Бог.

Из всех ростовских мужей Иван более всего пришёлся по душе Симонычу. Хотя сам Иван себя ростовцем не считал, но и не держался обособленно. Не было в нём ни чванства, ни своекорыстной прижимистости, кои присущи многим боярам. Не кичился Кучка и своим богатством. Привлекало в нём твердоумие и рассудительность, умение расположить к себе собеседника, если ему доверяет.

А Иван думал о Симоныче: «Князь в Переяславле, княжич ещё ребёнок, и кому, как не посаднику вершить суд и рядить правду в Ростовской волости. Разум в нём есть, и в том ему не откажешь, хоть и молод. Ростовские мужи, конечно, ещё покажут свой норов, но это всё житейское, притирка характеров. Ростовцы хотят, да и я вместе с ними, чтобы посадник был покладистей. Однако покладистость приходит лишь с годами. В чём-то, конечно, бояре правы: мы искони сидим в своих имениях, и нам не по нраву, чтоб не считались с нашей волей. Но надо научиться понимать друг друга, надо потщиться сблизиться с посадником, и не только ради своей корысти, но пользы ради всей Ростовской земле».

В Киеве с нетерпением ждали прибытия князя Владимира и митрополита Ефрема. Святополк тревожился. Он только после вчерашних событий в Переяславле понял, что не избежать теперь большой рати с половцами. Нет, Святополк не сожалел о случившемся, наоборот, он был доволен: теперь тесть хан Тугоркан ещё крепче повязан взаимностью с киевским князем. Вежи Итларя и Китана, которые теперь захватит Тугоркан, разве не подарок? Правда, сделан этот «подарок» чужими руками, но это не смущает Святополка, он даже не думает об этом. Вот только одна неприятность: у Олега гостит сын Итларя, законный наследник. И поэтому Святополк беспокоился, постоянно разглаживая ладонью и без того ухоженную прямую бороду.

Шум на княжьем дворе заставил Святополка оторваться от своих размышлений. Он вышел на крыльцо встречать переяславского князя и владыку. Подошёл к митрополиту под благословение, потом князья обнялись.

– Всё ведаю, – говорил Святополк, – Славата рассказал. Рад, что так скоро приехал. Горницы приготовлены, отдыхайте. Заутре поговорим.

– Ты, брате, встречаешь меня яко невесту, – шутливо заметил Владимир.

– А с кем мне ещё советоваться, как не с тобой. У меня нет ближе советника, бояре – не в счёт, не им же в наших делах разбираться.

– А жена молодая? – улыбнулся Владимир.

Святополк глубоко вздохнул, посмотрел с тоской на Владимира. Он вспомнил свою наложницу, родившую ему двух сыновей и безвременно умершую. Никто уже не мог занять столько места в сердце Святополка. Она была незаменимой советчицей во всём, знала наперёд мысли возлюбленного. Любил её Святополк. Но княжьему окружению она была ненавистна. И не раз у Святополка возникала мысль: а может, её отравили? Князь последнее время даже тысяцкому Путяте так не доверял, как Мономаху. А молодая Тугоркановна всего лишь сердечная утеха, через неё хоть какая-то надежда теплится на мир со Степью.

– Воутрие соберу в святой Софии архиереев, игуменов, отслужим молебен, и совет держать будем, – прервал разговор князей митрополит.

Святополк вопросительно посмотрел на Владимира, и тот утвердительно кивнул головой.

Князю Владимиру не давали покоя переяславские события не столько от сознания о неизвестности предстоящей рати с половцами, сколько от нарушения им клятвы. Конечно, он мог обвинить во всём Славату и даже предать его суду, но как ни поверни, а убиение произошло в его городе, где князь за всё в ответе перед Богом и людьми. Теперь досужие языки только и будут говорить на торжищах о лукавстве и злодействе переяславского князя, несмотря на то, что всюду ненавидят поганых. Но вспять ничего не вернёшь, и каждый рот не заткнёшь. Защищать свою честь надо делами.

Бессонная ночь была у князя Владимира. Думы о судьбах земель Руси не покидали его. «Как прекратить распри, когда каждый только о своей корысти печётся. После того, как умерла жена Ирина, Святополк оказался весь во власти наложницы. Ирина же была умна, расчётлива, корыстна и не лезла сверх меры в княжьи дела. Но вот уже нет ни жены, ни наложницы. Теперь женился на половчанке. Сыновья Мстислав и Ярослав рождены от наложницы и не могут надеяться на наследование стола после отца. Дочери Мария и Сбыслава рождены от Ирины, уповают лишь на удачное замужество. Значит, после Святополка киевский стол по праву должен наследовать брат Олега, Давид Святославич. Но киевляне не пустят его, да он и сам побоится идти в Киев. Получается, что в Киев мне путь откроется? О, с высоты златокованого стола много можно было бы сделать для Руси. Святополк же не о людях печётся, а о корысти своей. Потому и чувствуется тоска киевского люда по твёрдой справедливой руке старшего князя, который бы по-отцовски, кого милостью, кого окриком, привёл бы к покорности и единству. Вот и вспоминать стали чаще добрым словом то Ярослава, то Всеволода. Жаль, что Олег, получив Чернигов, не идёт на замирение, глубоко обиду затаил. В Волынской земле постоянные распри, и конца им не видно».

На думе у Святополка пришли к единому мнению: пока с Олегом не будет примирения, нельзя направлять полки в Степь, опасно оставлять враждебного черниговского князя у себя за спиной.

Посыльный, вернувшийся с ответом из Чернигова, как и предполагал князь Владимир, не привёз утешительного ответа. Более того, князь Олег ответил заносчиво: «Не пристало мне, князю, быть на суде перед епископами, игуменами и смердами».

Мономах, не смотря на отказ Олега, продолжал настаивать на переговорах с ним.

– Надо требовать выдачи нам сына Итларя. Пока он у Олега, переговоры тщетны, – предложил Святополк.

Олег шёл на литургию в храм святого Спаса. Он был доволен складывающейся обстановкой и мог воспользоваться слабостью Святополка и Владимира в ещё большей мере, ведь на его стороне чуть ли не вся Степь. «Правда, и откуп за это приходится платить немалый, всю Черниговскую землю истоптали половцы, чадь стонет и ропщет. Ну а что тут поделаешь? Вот только надо крепко помыслить, когда и куда эту силу направить. Идти и осадить Переяславль? Прогнать Владимира? А дальше что? Половцы рвутся отомстить за убийство ханов, и удерживать их всё труднее. Но Владимир и Святополк должны заплатить за изгойство Олега, тут уж они не скажут, что исполняли волю отцов. Вот и Феофания, жена и верная советчица, говорит, что Владимир должен ответить за своё коварство и предательство. Уж она-то, как никто другой знает, где верность и надёжность, а где лукавство, ведь ей пришлось на себе испытать интриги цареградского императорского двора».

Князь не понял, что заставило его оторваться от своих раздумий. Ему показалось, что кто-то его кличет. Огляделся вокруг – никого. Тёмные свинцовые главы собора тяжело выпучиваются на жёлтом закатном небе. Над ними блестят в лучах заходящего солнца золотые кресты, словно застывшие молнии. Храм, как незыблемый былинный исполин, неподвластный времени, всем своим обликом говорил: земные потуги – тлен есть. Прошло почти шесть десятков лет, после его закладки двоюродным дедом Олега, князем Мстиславом, так и не увидевшим его законченным во всей красе. Прах Мстислава смиренно покоится в каменном гробу. А смиренно ли? Дают ли покой его мощам распри потомков? Бело-розовые стены храма были не раз свидетелями жестокой борьбы за черниговский стол, отзвуки которой доходили сквозь толщу стен до праха князя Мстислава Владимировича, куда и шёл поклониться Олег.

Размеренным шагом, величавой походкой направлялся князь к собору. Он смотрел на стены, и казалось, они разговаривают с ним: «Вы, князья, суетитесь, губите друг друга, а мне всё едино, кто войдёт хозяйским шагом под сень сводов, лишь бы он был православным. Ваша забота Богом предначертана: не допустить моего осквернения неверными, и память о предках свято блюсти».

Дрожь пробежала по спине. Олегу почудилось, что он вслух разговаривает не только со стенами, но с мощами княжьими. «Мстислав с братом Ярославом сумели утвердить мир и любовь меж собою, поделив Русь по Днепру на две части, – вспомнил Олег. – Ужель нам с Владимиром не найти мира?»

Олег чувствовал своё отчуждение и недоверие двоюродных братьев. «Пути наши давно разошлись с Владимиром и Святополком. Судьба такова. А как иначе можно было вернуть свою отчину? Своя дружина мала, а чем расплачиваться с наёмниками? Только зажитьем, хоть это и вызывает недовольство и гнев чёрного люда, ну а как быть? Нынче весть принесли пакостную: сын Владимира, Изяслав, сел в Муроме. Только собрался послать туда брата Ярослава, и вот снова отчую землю отбирают Мономашичи. Видно, не быть миру с братьями, коль они опять лишают нас, Святославичей, отчинных земель».

Не радовал тихий вечер князя Олега. С безысходной тоской поднимался он по каменным ступеням на соборные полати. Скрип железной двери за спиной заставил вздрогнуть. Отрок догонял князя, спеша сообщить о прибывших неожиданно послах из Киева.

Мономах снова писал Олегу, что Русь подвержена смертельной опасности, которая затронет и Черниговскую волость, и никуда от неё не уйти, если князья не объединят свои силы против общего врага. Писал Владимир, что Чернигов признан отчиной Святославичей, и что Изяслав сел в Муроме без согласия отца. Предлагал обсудить всё вместе в Киеве.

Это послание вселило в душу Олега надежду на возвращение всех отчин мирно. Но сколько ему пришлось пережить коварства и обмана со стороны дядей и двоюродных братьев! После многих лет изгойства и борьбы его недоверие только больше обострились. «Ни волк волка, ни змея змею не погубит, но человек человека погубляет. Мы, человеки, самые кровожадные из всех существ на свете, – в отчаянии думал Олег, читая послание Мономаха и Святополка. – Сладки ваши глаголы, но поостеречься надобно».

Перед сложным выбором оказался черниговский князь: продолжить враждовать с двоюродными братьями – но до какого предела? Согласиться с ними – значит, вражда с половцами. И там огонь, и здесь полымя. Однако прежде надо заручиться поддержкой половцев, а для этого держать сына Итларя в почести. Братьям же намекнуть, что не прочь замириться, но не спешить в объятия, посмотреть прежде, как будут выполнять свои обещания. Вот когда Владимир выведет сына из Мурома, тогда и поговорим.

Со своими мужами Олег пока не стал откровенничать. Гонцу же из Киева сказал:

– Пусть братья идут в Степь, я – с ними, только полки соберу.

Владимир и Святополк обрадовались согласию Олега идти с ними на поганых. Они направили свои полки в Степь, но половцы почему-то подозрительно уходили от решительного столкновения.

– Олег затевает что-то недоброе, – сетовал князь Владимир. – Напрасно мы его ждём.

– И верно, он против нас, ежели отказался выдать сына Итларя, – согласился Святополк. – Что делать будем?

– Что ж, в последний раз пошлём к нему: ежели он с нами, то немедля идёт в Киев. Ежели не придёт, значит, он с погаными против нас и пусть Бог нас рассудит.

В гриднице у киевского князя собрались передние мужи, игумены, архиереи.

Вошли Святополк, Владимир, Ефрем.