Текст книги "Суздальский варяг. Книга 1. Том 1."

Автор книги: Валерий Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Грех такую землю не возделывать. Наши бояре иные не богаче ли ростовских мужей будут.

– Озадачил ты меня, отче, зело озадачил. Был я на Нерли, видел много пустошей, но какова земля, не смотрел. Теперь обязательно поеду посмотреть и сравнить. Занятно, занятно…

– Бояре наши люди почтенные и хозяева рачительные, но каждый только на своей усадьбе потруждается. Суждальской земле нужна крепкая княжья рука, чтоб богатство сие было во благость всей волости. Есть один радетельный муж, Иван Кучка. Мало ему своего сельца. Не знает, куда девать свою неуемность. Вот и задумал он волоки днепровско-волжские налаживать, погосты ставить, дороги торить. Но не поддержали его бояре, никто не откликнулся – своя рубаха ближе к телу. Спрашиваешь иного купца: пошто Суждаль минуешь? А он в ответ: гостьба у вас худая, и товар хранить негде. Вот и весь сказ. Нет торговли, потому и живем, яко сычи на болоте. А под ногами-то несметные богатства!

Завороженный Георгий слушал игумена.

– Кучка… – задумчиво произнес Георгий. – Приглашал он меня в своё сельцо, надо побывать. А ты, отче, вижу, неуёмен, как Кучка. Мало тебе забот в своей обители, так ты ещё и за князя мыслишь.

– Жизнь заставляет не только за князя мыслить, но и за владыку, коего у нас нет, уже которое лето. Пойми, Георгий Симоныч, мне дан наказ Печерского настоятеля: нести веру христову в глубинные поселения Ростовской волости, где нечисть языцкая не вывелась. Во благости Ростовской земли и свою пастырскую корысть имаю. В каждой слободке, в каждой деревеньке надо храмы ставить, свет Христовых заповедей людям нести, а без княжьей помощи наши чернецкие потщания не столь заметны.

– По княжьей деснице истосковались, говоришь. А ведь князья-то всякие бывают.

– Я добро знаю Володимера Всеволодича. Он бы меня понял. А ты, вижу, не понимаешь, – с обидой, оттого что слова его ушли в пустоту, молвил игумен.

Очень не хотелось Даниилу разочаровываться в посаднике. Ведь в кои-то веки так откровенно приходится говорить о насущном с волостелем земли. «Не впустую ли перед ним глаголы расточаю? – задумался игумен. – Достоин ли сын отца своего, всеми чтимого мужа? Есть, однако, что-то, чем он располагает к откровенному разговору. Молод, но зело умом хваток. И горячности нет, терпелив, почтителен к старшим – в этом он в отца. Прямой крупный нос, глаза светлые, волевой подбородок – тоже отцово наследие. Главное же, умеет слушать собеседника – вот чем он располагает к себе». Закравшееся, было, сомнение уступало место доверию.

Наконец, сердце игумена дрогнуло: молодому посаднику можно доверять. Именно такого волостеля сейчас надо Ростовской земле.

– Да ты вкушай, – подвигал игумен миски с едой, – не гнушайся нашей скудной ествы, – едва заметная улыбка скользнула по лицу игумена.

Даниил понял, как крепко сидит в молодом посаднике преданность князю. Не поросла ещё душа толстой оболочкой корыстолюбия, присущей старым боярам, у коих на языке – мёд, а на сердце – лёд. Конечно, с первой встречи не познать человека, даже если он – сын именитого родителя. Заглянуть в глубь души можно только со временем, познавая деяния человека. Но чутьё подсказывало игумену: это тот человек, с которым самое время откровенно поговорить.

– Не обижайся, отче. Я понимаю тебя, но жизнь не по нашим мечтам складывается. Не нынче, заутре позовёт меня князь, и распрощаюсь я с Ростовской волостью. Придёт другой волостель, а земле нужен крепкий хозяин, постоянно живущий на ней.

– Хозяин нужен всякой земле, а тем паче – суждальскому Ополью. Понимаешь, труд земледельца тогда становится в радость, хоть и тяжек он, когда гобино собирает не только себе на прокорм и на полетные подати, но и избытки на продажу. Вот тогда и поземь, и осыпь можно увеличивать, и оратай не будет обижен. Все живущие на сей земле, от смерда до боярина, должны видеть корысть в своем потруждении, тогда земля будет давать такой урожай, коего здесь и не видывали. Я разумею: княжья служба и жизнь твоя – перекати поле. Ну, а ежели пришлось бы остаться здесь надолго, навсегда, остался бы? Отчинное наследие там, в Поднепровье, не пропадет, не беспокойся.

– Не задумывался об этом. Княжья воля…

– Да что ты заладил, княжья воля, княжья воля! – резко перебил его игумен. – Я спрашиваю о твоей воле, а не о княжьей, о твоем желании осесть и зажить мирной жизнью, потруждаясь на благость земли и чади нашей.

Игумен сам удивился своей жёсткости. Он встал, заходил по келье. Высокий, ликом тощ, борода клином, нос продолгущ, взгляд острый, отнюдь не благочестивый мних, а воевода.

– Я ещё не ветхий старик, но старше тебя вдвое: и понимаю, что нужно этой земле для благоденствия. Господь свой дар людям дал и зрит, как они сим даром распорядятся. Ежели по-умному, то жить людям в благости, ежели не хватит ума, значит, будут маяться, а не жить, и там, на Суде Страшном, будут ответ держать. Послушай меня, грешного, и вдумайся в то, что тебе скажу. Землю нашу надо подымать из небытия. Она, яко невеста, ждет своего суженого – хозяина. Князья, кои приходят покормиться, а потом уходят – это не хозяева, а гости. Было б у тебя желание осесть здесь, мы, чернецы, суждаляне, всем миром просили бы князя оставить нам своего сына и тебя при княжиче. Понятно, мал он, но сейчас у него складывается взгляд на мир. Каким этот взгляд сложится, будет зависеть от той среды, в коей он вырастет. Суждальская земля сможет вскормить достойного князя, настоящего хозяина и радетеля своей отчины. Будет ли у нас, у суждалян, у ростовцев, у белозерцев, отец-заступник, многое теперь от тебя зависит. Ежели ты – согласишься, уверен, не устоит князь перед нашим челобитьем. Не тороплю тебя с ответом, поживи, приглядись к людям, к земле приглядись.

– Рад был с тобой, отец Даниил, побеседовать. Мне есть, о чём задуматься.

– Глубоко задумайся, – вставил игумен.

– Сейчас надо поспешать к Науму Данилычу. Мой обоз, верно, уже там.

ГЛАВА 6. РОСТОВСКИЕ ПРИГОРОДЫ

Уходил Георгий из монастыря со смятением в душе –это тот случай, который выпадает человеку раз в жизни? Оказывается, есть люди, нуждающиеся в его слове, в его деле. Значит, люди видят в нём то, чего он ещё сам в себе не разглядел. Упустить случай нельзя. Но идти напролом – можно и шею свернуть. «Весь Суждаль будет за меня челом бить! Однако же! – Георгий улыбнулся: – Зело интересно, а ростовцы будут бить челом?» У привратника узнал, что никакого обоза ещё не было. Развернул коня и поехал встречать.

В версте от города он пересёк овражистые дебри, поднялся на открытую возвышенность, откуда просматривалась широкая пойма Нерли.

День завершался золотым закатом. Далеко к горизонту Георгий увидел маленькие движущиеся точки, и неспешно направил коня навстречу.

Его вдруг охватило спокойствие, какого он ещё никогда не ощущал. Умиротворение, казалось, коснулось самого донышка души. «Околдовал, что ли меня, отче? Поговорил с ним, и словно камень с души снял. Что-то меня тяготило последнее время, а тут сразу – спокойствие откуда-то взялось», – думал Георгий под мерный стук копыт. Над его головой высоко в небе парил кругами сокол. Георгий давно приметил его, и вновь, подняв голову, глянул на вольную птицу. «Здесь, в этой земле, даже сокол пребывает в гордом спокойствии, – думал он. – А там, на юге, люди живут судорожно, Русь стонет и корчится вот уже сотни лет от набегов кочевых племён. При том, и князья рвут Русь на уделы. Неужели Ростовской земле суждена такая же участь?».

Безмерная равнина окаймлялась тёмной полоской дальнего леса. Небо очистилось от облаков. Солнце, бросив последние лучи на землю, скрылось за малиновым горизонтом. В золотой дымке над бескрайним полем висел тонкий серп молодого месяца, а под ним медленно угасала полоса заката. Было в этой тишине уходящего дня что-то безумно печальное. И опять в мыслях возникли образы жены и дочки. Разлука навевает тоску, а в тоске любовь разгорается пламенно. Разлука для любви, что солома для огня.

Георгию вдруг представилась обширная усадьба где-то на берегу Нерли. На зелёной лужайке резвится маленькая Хелга. Возле неё мамка-нянька, а на красном крыльце стоит, подбоченясь, жена-молодица, вся светится от счастья. «Глубоко же засели в душу слова игумена. Значит, есть в них смысл зело велик. Ведь и верно, почему бы князю не оставить меня с княжичем в Ростове? Привёз бы я сюда семью, весь двор, имением бы обзавёлся. Живут ведь так ростовские бояре, а почему я должен себе отказывать в тихом семейном счастье? Пока княжич подрастёт, я был бы полным волостелем. Не знаю, как ростовцы, но отец Даниил убедительно говорит, что весь Суждаль челом бить будет. Вот и надо воспользоваться. Там, на юге, о такой жизни и не мечтают. Многие бояре всю жизнь мыкаются с князьями по чужим землям, не имея своего двора доброго».

Обоз вынырнул из неглубокого овражка прямо на посадника. Остановились. Княжич испуганно смотрел на дядьку: не узнал сразу.

– Поспешать надо. Солнце уже за лес ушло, а до Суждаля ещё версты две.

– Нынче не так быстро темнеет, как в сентябре, успеем засветло, – успокаивал посадника Страшко.

Обоз остановился возле ворот усадьбы старшего боярина. Встречать вышли хозяин и вся дворовая челядь.

– Добро пожаловать, Георгий Симоныч, – приветствовал хозяин. – Слышали мы, что к нам собираешься приехать, но в такой час – не ожидали, не обессудь.

– Мир дому твоему, Наум Данилыч. Вот ему кланяйся, он волостель, а я – при нём, – Георгий с улыбкой вел за руку княжича.

– Гюрги Володимеричу наши низкие поклоны! – Наум Данилыч, а за ним вся дворня, трижды поясно поклонились княжичу.

Юрий ещё не привык к такому величанию, пусть даже полушутя, и потому смотрел на окружающих, важно насупившись.

– Ну что ж, тысяцкий, приглашай нас в свои терема, притомились мы дальней дорогой. Али нам идти в подворье печерское? – улыбался посадник.

– Как же, как же… Проходите в горницу, али в гридню, али в избу гостевую, куда пожелаете. Подворье печерское убожество есмь. Вназвесть пришли, не обессудь, ежели, что не так…

– Ты же, Данилыч, сам говоришь, что давно меня ждёшь.

– Знамо, давно, но не ведал, когда. Ты, Симоныч, пошто меня тысяцким нарёк? Яка же у меня тысяща. Гридей и сотни не наберется. Да какие то гриди, так, сторожа нощная.

– В граде сём ряд да суд ты держишь?

– Разумеется, я, грешный, кому же ещё. Мы тут с отцом Амвросием до твоего прихода так и тщились вдвоем. Игумен иной раз помогал.

– Как бы ни было, ежели град в твоём держании, значит, ты и есть тысяцкий. А что дружина градская невелика – по граду и честь. С кем воевали суждаляне, и когда? Пошто суждалянам тысяща? Есть ли вам на что её содержать? Вот то-то! Без портов останетесь. Тысяща у Буты Лукича, и того довольно.

За вечерним застольем, лилось вино, текла благостная беседа об уборке хлебов, о севе озимых, о заботливости и нерадивости слободских и сельских старост.

– Наум Данилыч, тамо… – увидев княжича и посадника, тиун смутился и низко отвесил поклоны.

– Ну что ещё стряслось?! Что ты, яко ветер врываешься!

– Нынче на торгу опять Зеремил, злодейская его душа, людей смущал своим кликушеством.

– Кто есмь Зеремил? – настороженно спросил посадник тысяцкого.

– А-а, – Наум Данилыч пренебрежительно махнул рукой, – се наш суждальский нехристь.

Что делать-то велишь, Наум Данилыч? – растерянно вопрошал тиун.

– Будто не ведаешь.

– Нехристь, говоришь? Язычник? Волхв? – пытался понять посадник.

– Да никакой он не волхв, так, невеглас, безумец. Порой найдёт на него буесть, вот и начинает среди торжища богохульствовать. Били его плетьми не раз на том же торжище прилюдно. Поутихнет после этого, а время пройдёт, опять за своё. А вообще-то, он безобидный. Свихнулся вмале умом после того, как отца его порешили вместе с волхвами двадцать четыре года назад. Когда Зеремил тихий, с ним и разговаривать занятно. Токмо богохульствует изрядно.

– Вот оно как! Вели-ка, Данилыч, привести сего возмутителя. Занятно на него посмотреть.

– Ну что стал? Веди! – кивнул боярин тиуну. – Токмо не рвите его плетьми, абы смотреть на него было не срамотно. Сей же часец, Симоныч, увидишь нашего нехристя. Ты не гневаешься, что называю тебя Симонычем? Ростовцы тебя так рекут, и мне по душе.

– Конечно, Данилыч, зови так, по-приятельски.

– Ну и добро, – Данилыч покачал головой: – Ох, до чего же надоел этот богохульник. Отец Амвросий велел клирошанам гнать его от храма дальше, а он норовит возле храма кликушествовать.

Посадник непонятливо пожал плечами, что-то бурча себе в бороду.

– Ты, Симоныч, чем-то недоволен?

– Да это я так. Не привык ещё к норову суждалян. Чадь здесь, вижу, лиха не видывала, копыта чужих коней здешние нивы не топчут, живёте себе в удовольствие. Всего и забот, что гонять от храма нехристя. А ежели он сам к храму тянется, то почему не нарещи его обуреваемым оглашенным? Пусть познает веру Христову, а придёт время, и сам крещение примет.

– Не таков Зеремил, не простой он невеглас. К христианам он с почтением относится, хоть сам крещение отрицает. Не простой он человек. Хулит он храм наш градской, будто не на том месте ставлен. Не может он смириться, что языцкое капище разметали и огнём очистили то место, где ныне храм стоит уже сотню лет. Однако суждаляне благоволят к Зеремилу. Чем он так толпу приворожил, ума не приложу.

– Так что же он там, на торжище проповедовал? – спросил посадник тиуна.

А днём на торжище произошло вот что. Зеремил, окружённый толпой, возбуждённо пытался убедить людей в тщетности их радостных надежд, связанных с появлением княжича на ростовском столе.

В толпе же можно было слышать всякое.

– Наконец-то и в нашей земле волостель появился. Теперь будет лихо боярским мздоимцам.

– Поживём – увидим, может, и этот не вельми надолго задержится.

– Э-э, где он, князь-батюшка? Княжич-то млад зело. Бояре будут княжичем вертеть, как им надобно.

– Ждите, люди худоумные, придёт к вам князьбатюшка. Днесь все князья для чёрного люда горше горя горького. Все князья на один норов скроены, хуже завоевателей они иноземных. Токмо и ведают, что жилы из людей тянуть, повинностями непомерными обкладывать. Им лишь бы гобино себе нажить – и был таков «радетель» наш.

– А тебе, Зеремил, и под боярином худо, и под князем лихо. Чего тебе ещё надо?

– А ты не замай нашего праведника. Зеремил и князю не побоится правду сказать. Он верно говорит: где закон, там и обиды. Жили мы без князей мирно, теперь будет нам лихо. От князей добра не жди.

– И то верно, вятший боярин Наум Данилыч нас не обижал, а ноне и он под волю князя попал.

Толпа вдруг разом замолкла, расступилась. Зеремил, как всегда, оказался один в середине круга. Боярский тиун с двумя дюжими помощниками неспешно, вразвалочку, постукивая черенком плети о голенище сапога, направлялся в толпу. Вплотную подошёл к Зеремилу.

– Ты, невеглас блудоглаголивый, – ткнул он плетью в грудь Зеремилу, – пойдёшь с нами.

Зеремил и виду не подал, что испугался – не впервой.

Посадили его на цепь в конюшне и стали ждать воли старшего боярина. Время идёт, а про узника будто и забыли – никого.

И вот загремел засов на двери – наконец-то, пришли.

– Посадник и боярин изволят зреть рыло твоё крамольное. Иди! – ткнул тиун Зеремила в спину.

Однако удивился Зеремил: на сей раз почему-то плетью «не угощают».

Представив пред очи господ крамольника, тиун толкнул его под колени, от чего тот, присев, опустился на корточки.

– Шапку долой! Челом оземь! – рычал тиун. – Княжичу кланяйся и мужам лепшим!

Зеремил, стоя на четвереньках, опустив голову, искоса посматривал на волостелей. «Княжич – дитя неразумное, в глазах страх. Боярин смотрит безучастно, незлобиво, значит, не от него надо ждать зла. – Взгляд Зеремила метнулся на посадника. – Вот он, судия! Молод, смотрит соколом. Ишь, как брови свёл, видно, нравом горяч. Будет мне суд праведный».

Однако ещё раз пришлось удивиться возмутителю спокойствия. Он ждал, когда его пнут ногой, как обычно, закричат, обругают последними словами и поволокут на конюшню под плети, а тут вдруг услышал спокойный голос посадника:

– Встань. Разговаривать хочу не с животиной безгласной, а надобно мне слышать слово твоё человечье. Зреть хочу лик твой, в грехах погрязший.

«Однако же! Разговаривать хочет! Каково? В кои-то веки такое бывало! Господа хотят со мною разговаривать!» – Зеремил медленно поднялся с колен, втянув на всякий случай голову в плечи, остерегаясь, не раздастся ли сзади злобно свистящий звук плети.

– Чего с ним разговаривать, на нём же креста нет, – ворчал отец Амвросий.

Симоныч глянул искоса на попа. «Не прав ты, отче. Свет Христовой веры ты должен нести в народ, будь он трижды невежественным и тёмным, а не отталкивать от храма нехристей», – подумал посадник про себя, но перечить попу прилюдно не стал.

– Пошто, юродствуешь, люд честной возмущаешь? Какая тебе от этого корысть? Али тебе любо, когда на конюшне батогами угощают? – Симоныч внимательно разглядывал крамольника: «Постарше меня. Чего он добивается? Обида гложет за погибель отца? С виду не глупый, должен понимать, что ничего изменить нельзя. Пошто и на кого злобствует? Зачем сеет в людях крамолу?» – Пошто у храма богохульничаешь?

Перед отъездом из Переяславля Георгию говорили, что посылают его в дикий край, что ещё много нехристей среди мери и веси, как и в земле вятичей. Помня об этом, посаднику наказывали блюсти княжича от богохульства неверных. Симонычу было нелегко представить размах волнения людей, подстрекаемых волхвами. Может ли такое быть, что б вся Ростовская волость, до Белоозера, была охвачена восстанием? Люди всегда говорят с преувеличениями. Поэтому посаднику было интересно самому увидеть и поговорить с язычником. Там, на Днепре таких днём с огнём не сыщешь, а тут – вот он!

Зеремил стоял, насупившись, всё ещё не веря, что с ним хотят разговаривать. А посадник продолжал:

– Люди повсюду славят Христа и Богородицу. Уже сто лет, как по всей земле Ростовской воссиял крест распятия. В каждом граде воздвигнут храм, где люди познают всепроникающий свет Христовых заповедей, а ты всё цепляешься за ветхое и призываешь людей вернуться во тьму языцкого многобожия. Был бы ты старцем седовласым, можно было бы понять тебя. Старцы прожили свою жизнь, кланяясь идолам, это их судьба, и никто её у них не отымет, но ты же вырос среди христиан.

– На христиан хулу не несу, – осмелел, наконец, Зеремил. – Пусть каждый верует в своего бога.

– О! Наконец-то заговорил. Вот ты волком смотришь на меня, а ведь я с тобой по-человечески говорю, хочу тебя понять.

– Ты – боярин, я же – смердьего племени, о чём нам с тобой говорить, – перебил Зеремил посадника. – Вели, боярин, волочь меня на конюшню, и весь разговор. Ведь всё равно тем и кончится, так чего ж глаголы расточать попусту. Для вас, бояр, сие дело привычное.

– Дерзок ты. Ужель иной жизни не желаешь? Говоришь, сытый голодного не разумеет. Да, я боярин, ты смерд, и каждому – своё, так Богом промыслено. Выпороть тебя за твою крамолу я всегда успею. А сейчас скажи мне, только безо лжи и лести, почему ты думаешь, что боярин и смерд не могут быть в едином помысле, если они живут на одной земле?

– Боярин, ты понуждаешь меня говорить правду, а за правду одна «награда» – плети.

– А бывает ли правда для всех одна? У тебя своя правда, у меня – своя. Как же нам найти единую правду? Ты думаешь, ежели смерда поселить в боярские хоромы, то он станет боярином? Так не бывает. Не может в смердьей душе жить боярский нрав и совесть.

– Это – твоя правда, боярин. Моя же суть в том, что не может один человек быть судией другому – все грешны. Для каждого человека есть только один судия – его бог. У христиан свой бог, у язычников – свои боги. Ты молишься своему богу свободно, а почему я должен быть гоним с моими богами? Разве се есть справедливость? Где же, господа бояре, ваша честь и совесть, о коей вы так много говорите?

– И как же нам найти примирение? Христианство одерживает верх над неверными повсюду, значит, в моей вере есть правда. Многие неверные принимают крещение. Придёт время, и ты тоже увидишь свет Христовых заповедей. А пока молись своим богам, никто тебя за твою веру не гонит. Тебя порют на конюшне не за то, что ты неверный, а за то, что людей возмущаешь.

– Ты, боярин, говоришь, совесть – есть промысел божий. Но в жизни-то всё иначе получается. Люди постоянно враждуют между собой, народ идёт войной на другой народ, христианин на христианина, и сильный всегда угнетает или уничтожает слабого. Что же твой бог так несправедливо сей мир устроил? Где ты сыщешь такой пример, когда сильный усовестился и уступил слабому? Нет, боярин, совесть и власть несовместимы. Сильные ввергают слабых в печаль и отчаяние, значит, правда в силе.

– Не в силе Бог, но в правде! – решил вмешаться в разговор отец Амвросий. – Так значится в Священном Писании.

Симоныч понял: в присутствии попа откровенного разговора с язычником не получится, и решил прекратить спор, с надеждой когда-нибудь ещё раз поговорить с живым осколком веры предков, уходящей в небытие.

– Ладно, Зеремил, иди с миром. Людей не возмущай, и тебя не будут истязать боярские гриди. Но спор с тобой не закончен. Понимаю, обида в тебе живёт за погибель отца. Но то было давно, и не нам судить прошлые времена. Возврата к старому не будет.

– Не ведаешь, боярин, сколько людей с крестом на персях ходят днём в храм, а по ночам молятся своим изначальным богам. Молонья сверкнёт, гром загрохочет, кому смерд молится? Перуну, разумеется. А когда падёж скота бывает, кого умоляет прекратить мор? Велеса, разумеется.

– Двоеверие – есмь двоедушие, хуже всякого зла, – опять встрял Амвросий.

– Знаю, немало ещё двоеверцев среди христианской паствы, – пытался смягчить разговор Симоныч. – Вера не вназвесть приходит к человеку, не у каждого найдёшь благочестие в сердце. Веру не только сердцем, но и разумом принять в душу надо, а это уж каждому, как Господь поможет. Ну да ладно, не моё дело проповеди читать. Не созрел ты, Зеремил, вижу, для принятия в свою душу Бога в триединой ипостаси. Ты хоть и смердьего племени, но зело умён, занятно с тобой поспорить. Может, в другой раз придётся. Ступай с миром.

Зеремил чуть потоптался (как же без наказаниято?) и побрёл с боярского двора впервые не битый, размышляя: «Зело умён посадник, хоть и молод. Ужель ему ростовские вятшие мужи кланяться будут? Впрочем, с его-то разумом нужны ли ему их поклоны? Поговорил боярин со мною, будто душу пощипал, но мою веру из меня не выбить».

Суздаляне рассказывали, будто, где Каменка впадает в Нерль, было когда-то становище святых мучеников князей Бориса и Глеба. Посаднику и княжичу понравилось это место: приволье, как в степях. Только там степное пространство подавляет человека, делает его ничтожным перед природой, а здесь, река и поля будто созданы для человека, и простор, и уют одновременно.

– Что за название такое – Кидекша? – спрашивал Симоныч, но никто толком не мог ответить, всяк посвоему истолковывал. «Видно, так назвали люди, потому, что становище покинутое, не успел князь Борис возвести здесь такой же погост, как на Клязьме», – домысливался Симоныч.

Захотелось посмотреть повнимательней это легендарное место. Облюбовали однажды лужок возле устья Каменки, и отроки раскинули шатёр.

Изрезанная оврагами прибрежная пойма, уютные, с пышным разнотравьем луга, едва заметное течение Нерли – всё это умиротворяло, располагало к отдыху и размышлениям.

Оставив княжича с отроками, Симоныч неспешно бродил по округе, ковырял землю в разных местах, мял в руках, покачивал головой. И вспомнились ему слова игумена Даниила: «Грех сию землю не возделывать». А её, земли этой, вон сколько, взглядом не окинешь. Не траве бы, а злакам на ней расти. Переплыл в рыбацком челноке на другой берег. Стал, было, ковырять, а и ковырять-то нечего – один песок. «Чудны и непостижимы дела Господни! Чернозём вокруг града раскинут на многие вёрсты! Ужель это особый дар Божий Суждалю? Зачем судьба привела меня сюда? Ужель это и есть предначертание?».

Задумчивый, вернулся дядька к шатру. Раскинулся в траве навзничь. Он никогда ещё не чувствовал себя так хорошо. Всё вокруг наполнено спокойствием и тишиной. Взгляд обнимал ослепительную синеву неба.

Юрий резвился с отроками на песчаной отмели, и не было для него никого ближе и дороже, чем дядька и Страшко – ведь княжичу разрешили купаться сколько хочешь!

– Вижу, понравилось тебе здесь, – дядька смотрел в счастливые глаза Юрия. – А знаешь ли, что это за место такое особенное?

Мальчик поднял недоумённый взгляд: что здесь особенного, река да луг.

– Здесь когда-то ставили свои шатры твои предки, святые мученики князья Борис и Глеб.

Юрий как стоял, так и застыл на месте. Вот это да! Оказывается, у него есть святые предки.

– И они также купались в этой реке? – очнувшись от удивления, спросил Юрий.

– Конечно! Князь Владимир Святославич послал сыновей в эти земли, Бориса в Ростов, Глеба в Муром, вот они на своём пути тут становище устраивали. А ещё сказывают, будто на Клязьме их становище было. Обнесли они его частоколом, часовенку поставили, и нарекли сей погост в честь отца, то бишь Владимира.

– А когда это было?

– Более восьми десятков лет тому уже будет. Юрий задумался.

– А сколько это восемь десятков?

– Вернёмся в Ростов, будем снова буквицы и цифири учить, – улыбнулся дядька. – А теперь нам надо отправляться в Суждаль, заутре суд будем творить.

Люди толпились у двора тысяцкого с раннего утра. Суздаляне уж и забыли, что есть ещё на земле суд княжий. Правда, князь-то ещё пешком под лавку ходит. А всё же любопытно, как тут будет управляться посадник.

На крыльцо вынесли столцы, и на них чинно уселись посадник, рядом с ним княжич, соборный настоятель протопоп Амвросий. Бирюч огласил суть жалобы купца: собрался он сватать дочь за купецкого сына, но накануне сватовства суздальский молодец Ермолка умыкнул невесту. За нанесённый позор купец бьёт челом о наказании Ермолки. Отроки подвели к крыльцу ответчика. Взгляд прямой, без боязни, без мольбы.

– Вину свою признаёшь? Всё ли было так, как сказано в челобитной?

– Нет моей вины, боярин. Мы с Марьюшкой давно уговорились, быти ей невестой моей, а не купецкого сына.

– Где твои сведоки?

Ермола показал на стоящего поодаль такого же детинушку, как и он сам.

Свидетель подтвердил, что был на сговоре невесты с Ермолой, и что невеста по своей воле сбежала от сватов.

– Лжа! Лестью увёл дочь! – возмущался купец. Симоныч, нагнувшись к Юрию, шептал:

– Ты, Юрги, никому не задавай вопросов, а только слушай. Я буду творить суд от твоего имени и имени твоего батюшки.

Княжич понимающе кивнул головой. – Где умыкнутая?

Судебный тиун вывел из толпы девицу.

«О, Ермолка, какую девку умыкнул!» – восхищался про себя посадник.

Марьюшка стояла статная, белолицая, глаза – неба синева, коса до пояса. А рядом Ермола, кузнец знатный, потомственный, высок, в плечах сажень, кулаки – молоты.

Марьюшка отвесила земной поклон господам, повернулась, поясно поклонилась толпе.

– Отвечай, девица, по своей ли воле ушла с кузнецом? Не творил ли кузнец насилия?

На лице девицы спокойствие, хотя и понимает, вот она, судьба решается, от её слова теперь зависит вся её жизнь. Купецкого сына Евстафия она и видела всего однажды, когда он приезжал из Ростова с отцом на смотрины к её родителям. С Ермолой же она с детства на забавах, на игрищах. Он часто провожал её до калитки, и любил нежно и трепетно. Семья у Ермолы невелика: отец, мать, да он сам. Были сёстры, да Бог прибрал. Кузня – лучшая в городе. Одно худо – отец прихворнул.

Из толпы до ушей Марьюшки донеслось: «Стыдобато, какая!» Сердце девицы всколыхнулось: не может, не должно людское невежество стоять между ней и её возлюбленным! Не людям судить её любовь, это дело Божье! Марьюшка смело подняла голову и твёрдо молвила:

– По своей воле.

– Ты что же отца соромишь! – вскипел купец. – Али худо тебя поил-кормил? Али взаперти держал? Нешто…

Не желая слушать скулёж отца, протопоп вдруг оборвал его:

– Ты же отец девицы! Почему не держал её в строгости? Как мог допустить, чтоб дщерь не по отчей, а по своей воле ушла с ковачем? Бесовские игрища к сему привели! Пошто пускал в глумилища? Сам забыл веру Христову! Вот теперь и расплачивайся. Коли девица сама ушла к ковачу, так и венчаться им по-христианскому обычаю.

– А купецкому сыну, коли девица глянулась, надо было засылать сватов, а не сидеть, рот разиня. Такой красный товар не залёживается, – поддакнул посадник. – А купца-то и ныне на суде нет.

Скучно Юрию. Взрослые нудно разбираются в своих делах, ищут правду… Неужели ему придётся всю жизнь заниматься этим?

Душа Ермолы ликовала – суд на его стороне.

Но случилось неожиданное. В толпе, за спиной кузнец услышал язвительный шёпот:

– О, Ермолка, какую девку на ходу подковал!

Всем известно: это означало тайное сожительство до венчания. У Ермолы побагровело лицо, глаза налились кровью. Обидели б его – ладно, стерпел бы ради своей ненаглядной. Но он не мог допустить, чтоб его возлюбленную обливали грязью! Он обернулся, схватил обидчика, выволок из толпы, и с размаху приложил кулак на его голову. Обидчик только крякнул и тихо опустился на землю. Всё произошло мгновенно. Сбросив оцепенение, тиун с отроками схватили кузнеца, но Ермола не сопротивлялся. Повалили его на землю, связали руки и поставили на колени перед крыльцом.

Посадник, казалось, огневался до предела:

– Буйство творитшь при княжиче, на дворе тысяцкого! В поруб его! Заковать в железо!

Тиун подошёл к посаднику, что-то долго объяснял. Видно было, как гнев оставлял боярина.

– Отец Амвросий, скажи, ходит ли кузнец в храм?

– В храм-то он ходит, да, видно, на бесовских игрищах чаще бывает. Облюбовали греховодники Ярунову гору, много их там бывает о летнюю пору. Отец его давно уже на причастии не был.

Коленопреклоненный, низко опустив голову, упираясь могучими кулаками о землю, Ермола вдруг резко поднял голову и обиженно пробасил:

– Княжич! Боярин! Дозвольте слово молвить!

Юрий вопросительно посмотрел на дядьку. Тот кивнул, дескать, разрешим кузнецу. Обрадованный таким доверием, княжич гордо сказал:

– Молви слово, кузнец.

– Хороводы и песни наши не есть игрища бесовские. Се есть обычай, идущий от отцов наших и дедов, и мы чтим его. Спокон веков жён себе искали на игрищах, но и Господа нашего Иисуса Христа никогда не забывали. Мой дед ещё с князем Ярославом на печенегов ходил, Киев защищал от поганых. Поп же моего отца и деда язычниками называет неправо.

– Он паки и злоязычен! Епитимью наложу! – взвопил Амвросий.

– Не горячись, отче, – тихо шепнул посадник, и тут же в сторону кузнеца: – Дерзок ты, как я погляжу. Говорят, отец твой добрый кузнец, а ты пока ещё простой гвоздочник, – в глазах посадника появился едва заметный прищур с хитринкой – он знал, чем задеть гордость кузнеца. – Продолжай говорить, но помни, ничто так дорого не обходится, как собственная глупость через свой язык.