Текст книги "Суздальский варяг. Книга 1. Том 1."

Автор книги: Валерий Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Как внешне, так и по характеру Святополк был полной противоположностью Мономаху. Высокий, с тёмными прямыми волосами, приглаженной бородой и острым, всеохватным взглядом.

Мономах среднего роста, плотный, с курчавыми волосами в рыжину, коротко стриженой бородкой, с большими серыми глазами.

Митрополит Ефрем высок ростом. Несмотря на свой преклонный возраст, держится прямо. Его безбородое женоподобное лицо неестественно бледно⁸. Поговаривали, что митрополит последнее время часто стал звать к себе лекаря.

Бояре и архиереи склонили головы в поклонах, вразнобой произнося приветствия.

Ефрем осенил всех крестным знамением:

– Во имя Отца и Сына и Святага Духа! Явим же, брате во Христе, мужи благоверные, долготерпение и милосердие друг другу. Да будут в наших сердцах праведные глаголы святага апостола: в ню меру мерите, возмерится вам.

– Всем ведомо о случившемся в Переяславле, и о помыслах князя черниговского, – начал Святополк. – Ответ князя вельми дерзок. Гордыня овладела душой Олега. Не единожды звали мы его на совет в Киев, но он избрал свой путь не с братьями, а с погаными. Грех велик он на себя взял, вступив в союз с половцами против Руси. Раздумий у нас было немало, а что надумали, скажет князь Владимир.

– Много натерпелся руський люд от поганых. Так жить далее мы не можем. Немедля надо направить полки к Чернигову, и вынудить Олега выдать нам сына Итларя. Иначе нам не склонить Олега на свою сторону. По-доброму он не захотел быть с нами, придётся осадить Чернигов.

Редко бывал Мономах в таком возбуждении. Его уверенность передавалась людям, и они шли за ним. Но сейчас…

Сейчас думцы не спешили поддержать князя Владимира. Первым сомнение высказал тысяцкий Путята:

– Не время днесь поход учинять, ибо всех смердов придётся от сохи оторвать. Кто орать и сеять будет? Два лета назад саранча всё жито пожрала. Летось половцы истребили половину посевов и травы, а ныне, ежели не посеем, чем живы будем?

В Киеве ходили слухи, что Путята тайно сносится со Святославичами. Но, несмотря на это, Святополк покровительствовал ему. Да и вящая слава брата, чтимого всеми старца Печерского монастыря Яна Вышатича, помогала Путяте сохранять своё высокое положение при киевском князе.

Но если бы возражал только Путята. Его поддержали почти все бояре и игумены. За Мономахом же были только переяславские мужи.

Мономах, наклонившись к митрополиту, о чём-то переговаривался. Затем решительно поднялся и стал ещё более горячо убеждать думцев:

– Вы поселян и лошадей жалеете, а не думаете о том, что придёт половец и поразит из своего лука нашего смерда, и не будет ни оратая, ни жита. Мы все должны думать не только о нынешнем дне, но и о будущем наших земель, о наших детях. Ханы половецкие собирают ратные силы не в Тавриду, аль на Царьград. Тугоркан от нас отвернулся и готовится вместе с другими ханами к походу на Киев и Переяславль. Так говорят исходники наших сторожевых отрядов. Так не лепше ли упредить приход поганых в наши земли и купно всем ударить по полкам Олега и половцев?

Мономах замолчал, а гридница наполнилась гудением голосов, думцы спорили, убеждали друг друга. Последние слова князя Владимира всё-таки затронули сознание каждого.

Святополк что-то хотел сказать, но митрополит остановил его:

– Погоди, князь, дай думцам выговориться.

Повременив немного, не поднимаясь, митрополит поднял руку с посохом, и пересуды затихли.

– Тот, кто сомневается в необходимости похода в Поле половецкое, тот не зрит далее плетня своего двора. Помыслите о ваших жёнах, детях. Защита Руси от поганых есть дело святое, и сему делу богоугодному мое архипастырское благословение. Князь черниговский Олег Святославич много зла творит, проливая кровь христианскую, будет он ответ держать перед Богом и людьми. Потомки будут его вспоминать как Гориславича, вровень с именами врагов Руси. Нам же надо упредить приход беды в наши земли с Поля половецкого.

Владыка закончил говорить, тяжело дыша. Его вывели из гридницы под руки.

Бояре же дивились, слушая Мономаха. Они видели в князе Владимире, прежде всего, миротворца и созидателя. Много князь занимался градозданьем, ловами тешил свою душу. С возрастом становился осторожней в своих поступках. Прежде чем вести полки в ратный поход, тщательно искал пути к миру. Сейчас же твёрдо убеждал в необходимости похода, да ещё в самую пору пахоты и сева. Уже давно привыкли люди к тому, что уверенность Мономаха означала успех в деле. Было время, когда он поступил против своей воли, поддавшись настойчивости Святополка на Стугне, и ему жестоко пришлось поплатиться за проявленную слабость. Подобного он больше допустить не мог.

Видя некоторую растерянность на лицах, Мономах продолжил:

– Прежде надо принудить Олега отрешиться от своей гордыни. Должно же остаться в его христианской душе хоть сколько-нибудь добра и совести. Ежели Муром есть причина недоверия, то я готов говорить об этом, но не с мечами в руках, а с крестами. Ежели он этого не пожелает, значит надо заставить его понять, какую пагубу несёт Руси его союз с половцами.

Твёрдость и убеждённость Мономаха, его прямые бесхитростные слова возымели своё действие – ему уже больше никто не возражал.

– После заутрени у святой Софии собираем вече, объявим нашу волю. Готовим к выступлению полки и обозы.

Наступил май. Святополк и Мономах обложили Чернигов.

Злы были ополченцы. Злились и на врага, и на своих князей. А иного и ждать нечего – оторвали смерда от сева! Как тут не быть злым? Сколько ещё стоять под стенами града? А время-то, какое уходит! И что толку от этого стояния? Кто кого измором возьмёт, Бог знает, а воеводы молчат.

Олег понял твёрдость намерений братьев, и всерьёз испугался быть вторично изгнанным из Руси. Со своей дружиной он не мог противостоять Святополку и Мономаху, а половцы, как всегда, медлили с помощью. Не дождавшись их, Олег бежал сквозь кольцо осаждавших на север своей волости в Стародуб.

И вот уже тридцать третий день идёт осада Стародуба. Святополк и Мономах удивлялись, почему половцы не приходят Олегу на помощь. Жестокие приступы не сломили сопротивления Олега, его дружины и горожан. Отбивались отчаянно, пало много воев с обеих сторон. Казалось, вот ещё один штурм и либо осаждённые откроют ворота, либо осаждающие уйдут, не выдержав потерь.

Наконец от Олега пришли переговорщики. Они передали согласие своего князя выполнить требования Святополка и Владимира.

Приступ прекратили, и Олег вышел из города.

Поклонившись братьям, он убедился, что его не лишают черниговского стола, а требуют идти к брату Давиду, и собраться для установления ряда.

На том Олег целовал крест.

Давид немного старше Олега. Нет в нём целеустремлённости, присущей брату, но зато безумства, порождённого природным безволием, хоть отбавляй.

– Кто такие Святополк и Владимир? Что ты слушаешь сих нечестивых властолюбцев, – корил Давид брата. – Ужель ты будешь ездить из Чернигова с поклоном и данью в Киев?

Олег с изумлением смотрел на Давида: «В кои-то веки заговорил как муж. Раньше за ним такого не замечалось. Но это он со мной такой храбрый, а стоит Мономаху брови свести, и будет Давид покорно ходить возле его стремени, ежели допустят. Ладно, пусть потешит себя», – думал Олег, глядя с добродушной улыбкой на брата.

– Чернигов – наша отчина, и отныне несть выходу дани в Киев, в этом ты прав. Но нам надо вернуть и другие отчины. Помогу тебе, брате, сесть в Муроме, а Смоленск придётся вернуть. Но прежде надо взять у Мономаха северную волость.

– Не разумею тебя, – Давид непонимающе смотрел на брата.

– Хочу идти в Ростов. Дал мне отец в своё время Ростов, но так и не пришлось мне там покормиться. Днесь малолетний сын Владимира под опекой Мстислава. Удержу ли я Ростов за собой, не знаю, но пока Мстислав придёт из Новгорода на помощь брату, я там добро покормлюсь, да и половцам будет зажитье. Мономах только обещает Муром вернуть, но сына оттуда не выводит.

И Святославичи на установление ряда не пришли. – Хоть и принудили Олега к миру, но проку от этого не будет. Не в нашу сторону он смотрит. Крест целует, а у самого глаза бегают. Горькую славу он себе стяжал, – говорил епископ Николай, бывший на примирении вместо больного Ефрема, уже не встававшего с ложницы.

А вскоре пришла весь о появлении хана Боняка под Киевом. Он сжёг предместья, княжий двор на Берестове. В это же время хан Куря пустошил окрестности Переяславля. Тугоркан тоже втянулся в грабительские набеги, видя, как безнаказанно разбойничают его соплеменники.

Полки Святополка и Владимира ускоренным маршем возвращались от Стародуба. Тугоркана они настигли под Переяславлем. Произошла лютая сеча. Русичи бились с ожесточением. Трещали ломающиеся древки копий, звенела сталь мечей, глухо хлопали бердыши о щиты, со звоном опускались боевые топоры на стальные шлемы, с жужжанием носились в воздухе стрелы. Противники бились насмерть.

Тугоркана окружали два кольца телохранителей. Безысходность положения ввергла его в оцепенение – ему принесли весть о гибели сына. Казалось, хан вотвот воткнёт копьё в землю – и битве конец. Но это был лишь миг безволия хана, имя которого произносили с трепетом в Степи и в Руси. Он вдруг со звериным рёвом рванул поводья, конь встал на дыбы, ринулся вперёд, разорвав кольцо телохранителей. Тугоркан летел в самую гущу сечи, с ожесточением рубя саблей всё, что попадалось на пути. Телохранители бросились вслед за ханом, но тут же были размётаны нахлынувшей волной русичей.

Святополк с дружиной яростно отбивал атакующих степняков. Он не видел ничего вокруг, кроме холодного блеска стали. Воевода с дружинниками обступили плотным кольцом князя. Один из них, показывая мечом в сторону, кричал:

– Князь, посмотри! Тугоркан словно зверь, с цепи сорвавшийся! Ажо своих рубит!

Святополк увидел, как его тесть сокрушает одного за другим всадников. Охраны вокруг него не было.

– Хан умом тронулся! Смерти ищет! Скачи к обозу, возьми тенёта, да приведи отряд гридей, опутайте хана! Но смотри, чтоб ни един волос с его головы не упал! – крикнул Святополк дружиннику.

Но было уже поздно. Святополк увидел, как падает с коня Тугоркан – в его спине торчала сулица.

Тяжкая битва кончилась полной победой русичей. С великой скорбью и жалостью смотрел Святополк на умирающего на его руках тестя. Он велел накрыть его своим расшитым золотом корзном, а сверху положить стяг. Тело хана привезли в Берестово и похоронили со всеми княжескими почестями.

А черниговского князя с братом так и не дождались в Киеве. Олег говорил одно, а делал другое – не верил он двоюродным братьям. Слишком свежи были обиды от многих лет изгойства и потерь. На своих соотечественников он уже научился смотреть глазами византийских архонтов, считавших русичей дикими скифами с их грубыми обычаями и вероломством. И эти чувства, приобретённые за годы жизни в Византии, постоянно подогревались женой, византийской патрицианкой Феофанией Музалон.

Вереница лодий шла вверх по Клязьме. Не велика река, но норовиста, течение сильное, напор таков, что стоит чуть зазеваться с вёслами, как лодью с силой относит на стремнину в обратном направлении. А уж извилиста Клязьма, как никакая другая река: только один поворот прошли, а уже и второй впереди, только поглядывай, иначе на отмель или на топляк налетишь. Потому и не любят купцы ходить по Клязьме, да идтито некуда, только кочтники и попадаются.

«Тяжек ход по этой реке, не быть ей добрым гостинцем», – думал Симоныч, стоя у кормового весла, и наблюдая, как река принимает в свои объятия жёлтый лист, падающий, словно слеза, с прибрежного леса.

В душе посадника благость и умиротворение боролись с тревогой и раздражением. Симоныч пытался понять, откуда в нём это появилось, в чём причина, ведь не выявив её, не будет покоя. Копаясь в своей душе, он пришёл к мысли: благость – от ощущения причастности к величественному, торжественному состоянию природы перед уходом её на зимний покой; умиротворение – от исполненного долга: послал помощь Изяславу; тревога – от неведения о происходящих событиях в Муроме и Переяславле; раздражение – от вдруг возникшего неприятия его, княжьего посадника, ростовскими боярами!

Но тягостные думы исчезали при виде весёлых берёзовых перелесков, опушённых золотом осеннего листа. Берёзы сменялись дубравами, в тени которых иногда возникали алые «костры» рябины то по одному, то по другому берегу.

На становищах Симоныч весь отдавался во власть ночной тишины и манящей тёмной глубины неба. Ночь, а не холодно. Лежа на спине, он жадно всматривался в скопления звёзд, россыпи которых, казалось, висели так низко, руку протяни, и вот они в ладони. Вслушивался в спящий лес, в стрёкот костра.

Поп Мартирий тоже не желает идти спать в шатёр, ворочается на своей полстнице, да покаянный тропарь без конца нудно гнусавит.

– Не дал тебе, отче, Господь голоса, так уж не гнусавь, – заметил посадник. – Послушай лучше ночь, небо, лес. А реку слышишь?

– Слышу, – отозвался шепотом Мартирий, словно боясь кого-то спугнуть.

– А что ты слышишь?

– Слышу, как Небо с Землей разговаривает.

– И о чём же они беседуют?

– Земля благодарит Небо за оплодотворение. Она зачала новую жизнь, кою будет зиму вынашивать, а по весне выплеснет ея людям на радость.

– Вона как! Да ты, оказывается, философ, благомудренный поп. Ну что ж, поговорим, уж коли оба не спим, – Симоныч поднялся, подложил в костёр хворосту. – Так-то веселее будет.

Пламя взметнулось вверх. Причудливые движения теней заиграли по кронам деревьев, пробуждая фантастические воображения.

– Вот скажи мне, отче, почему жизнь на земле так погано устроена: войны, усобицы… Неужели Бог не видит, что на земле-то творится? За что он так жестоко наказал всех людей? Думаю об этом иногда и никак уразуметь не могу – за что? Неужели за то, что человек захотел познать самого себя и суть мироздания?

– А разве Господь сказал, что у человека на земле будет рай? Земное бытие – это лишь преддверие настоящей жизни. Прародители наши захотели познать, что есть зло и что есть добро, вот и познаём до сих пор. И не мы с тобою одни о том говорим, и до нас люди сими вопросами задавались, и после нас будут искать на них ответы. Сей разговор вечен.

– Но ведь умом человеческим мир не объять. Значит, и до Бога человеку безнадёжно далеко. Жизнь получается бессмысленной. И ждут люди в духовном бессилии конца света. Ты, Мартирий, головой не качай, знаю, скажешь, Бога познают верой, послушанием, покаянием… Иной раз смотришь на вашего брата иерея, и думаешь: а сами-то вы, попы, верите в то, что проповедуете? Ведь легче всего говорить о том, чего ни познать, ни доказать нельзя. Мне однажды пришлось слышать невзначай разговор стариков, так вот, они меж собою говорили, что, чем дольше живёшь на земле, тем больше от жизни обид терпишь. Я и задумался, какое будущее меня ожидает? Такое же, как у этих стариков? Если Бог действительно всемогущ, как говорили старики, то почему он создал столь гнусное существо в облике человека? Ведь злее человека нет в мире другого существа. Зверь убивает зверя по привычке – есть хочется, выжить надо, а человек уничтожает себе подобного осмысленно. Люди всегда находят в своей среде врага, если не во вне, то в своём же племени, в своей же семье, и это не стремление к выживанию, это скудонравие, безбожие, вызванные всеми пороками, кои существуют только среди людей.

– Во-он ты куда зашел, боярин. Войны, усобицы – это грех княжий, и ты его на всех людей не возлагай. Ты на земле прожил всего два десятка лет, а уже в смысле жизни разуверился. А в Писании что сказано? «Очистите руки, грешники, освятите сердца, двоедушные». Вот к этому и надо направить свое благодушие.

Симоныч от души рассмеялся.

– Нет, не разуверился я. Пока ещё блуждаю в поисках смысла. Что будет дальше, не знаю, но спасать мою грешную душу пока ещё рано, у меня есть задумки, как жизнь сделать добрее на нашей грешной земле. Не получится – может, в чернецкую рясу оболочусь. Вот тогда и судите меня по грехам моим.

– Понимаешь, Гюрги Симоныч, чем больше задумываешься о сущности бытия, тем больше озлобленность тебя одолевает. Не каждый благоумный муж может одолеть этот омут жизни. Иных он затягивает, и выхода не находят, понимают, иже надо сопротивляться, но нет сил. А тут и приходит на помощь наш брат, поп. Ведь за нами Церковь Православная со всем ея духовным могуществом. Так что ты не чурайся нас. Человек должен иметь желание побороть в себе гордыню смиренномудрием.

Ночную тишину разорвал хохот филина, многократно повторившийся и заглохший в лесной чаще. Собеседники вздрогнули, перекрестились.

– Вот разбойник, будто спьяну хохочет. Не люба мне эта птица. Весь лес спит, а для него самые ловы. А скажи, отче, почему ты с Иваном-то не пошёл к себе в Кучково?

– Спешил боярин. Варвара Никодимовна у него хворая, не может он её оставлять надолго. А мне ещё по хозяйским делам кое-что для храма надо было сделать. Свечи закупил, шандалы в кузне заказал. У протоиерея Евангелие выпросил, правда, за огромную цену. Ох, и прижимист отец Иаков. У него все клопы и тараканы на цепи сидят.

– Еще бы! Ишь, чего захотел задарма получить! Книга – это не товар, это… – Симоныч подбирал сравнение, – это… это духовность человеческая, хлеб духовный. Ведь за одну книгу можно двух коней с полной упряжью выменять. Да и не в том дело. Кто любит книгу, тот к ней относится, как к живому существу, уж я-то знаю, ибо сам книги собираю. Немало мне книг досталось от отца.

Долго ещё лилась беседа в ночной тиши.

У Ивана теплилась надежда, что привычный спокойный быт родного имения благотворно повлияет на Варвару и, даст Бог, она осилит свой недуг. Но тревога оставалась, и дети, замечая беспокойство отца, почти не отходили от матушки, готовые хоть чем-то помочь. Лекарь на немой вопросительный взгляд Ивана пожимал плечами, вскидывая очи к небу.

Усилием воли пытался Иван подавить заползавшее в сознание недоброе предчувствие и думал только об одном: чем помочь жене, таявшей на глазах.

– Ладушка моя, я сделаю всё, что велишь, лишь бы хворь прошла.

– Ежели лекарь бессилен, значит, хворь моя полностью в руце Божьей. Судьба Сысоя меня беспокоит. Я вижу, ты иначе стал к нему относиться после рождения Степана.

– Ты напрасно об этом…

– Смилуйся, Иван Степаныч, выслушай меня. В моём состоянии пустословить грех.

– Ты встанешь. Тебе нужна вера в то, что ты сможешь одолеть хворобу.

– Я потщусь, но ты выслушай меня. Я понимаю, что ты не поставишь Сысоя впереди Степана. И не об этом я беспокоюсь. Но умоляю тебя, не гони его от себя, не обижай. Скажи ему прямо, чтоб он не надеялся на первородство. Ведь я же понимаю и не осуждаю тебя. Я благодарна тебе – с тобою была счастлива. Так выполни же мою последнюю просьбу. И знай: мне одинаково дороги Сысой и Степан.

Иван долго сидел задумавшись. Слышит ли он жену? Понимает ли её?

– Хорошо, душа моя, я выполню всё, как пожелаешь. Только ты сначала поправляйся.

– Подумай, но не откладывай надолго. Мне бы хотелось уйти туда, – она воздела очи кверху, – спокойной за Сысоя.

Упавшая духом Варвара нуждалась в близком человеке, с которым можно было бы поговорить о своих душевных страданиях. «Был бы жив отец… О, Серафима! Но почему Иван так упорно не желает её видеть? В голове носились догадки, одна нелепее другой. Неужели между ними что-то было? Бабонька она отчаянная, падкая до мужей, так что вполне могло быть. Но не спрашивать же об этом Ивана? Давно минуло время влюблённости, переродившейся в истинную любовь. И эту любовь не вытеснили серые будни, она сохранилась в их сердцах. Разве могла Варвара разрушить это своим подозрением. Да если и было что-то между Серафимой и Иваном, что с того? У кого не бывает? Не перестал же Иван любить жену. Нет, не способен Иван на измену, не такова его натура, уж кому-кому, а Варваре это лучше всех известно. Да и Серафима не могла переступить порог их дома с тайным греховным помыслом.

И она решилась ещё раз попросить Ивана пригласить Серафиму.

– Любый мой, как мне хочется увидеть Серафиму и поговорить с ней, спросить, чем я могла её обидеть. Как знать, увидимся ли когда ещё на этом свете?

– Ты же знаешь, я не прогонял её со двора. У неё, видно, есть свои причины. Надо же ей когда-то жить по своему разумению, годы-то проходят. А навязанные отношения не есть дружба, потому и не посылаю за ней. Да и не по чести боярину кланяться вдовой попадье, – Иван на минуту задумался, склонил голову и тихо молвил: – Но я на всё готов ради тебя. Сейчас же пошлю за Серафимой, – снова задумался. – Нет! Сам пойду.

Слезы благодарности наполнили глаза Варвары. «Как Иван великодушен!» Варвара схватилась за сердце, голова её поникла.

Иван вскочил.

– Лекаря сюда! – кричал он в дверь сенным слугам. – Что же он, чёрная душа, не может найти травного зелья! – и уже спокойнее к Варваре: – Ты не волнуйся, приляг. За дальней заимкой, я знаю, обитает ведунотшельник, найду его, приведу к тебе…

Варвара подняла взгляд, полный тоски. Иван увидел в её глазах полную безысходность и с болью в душе почувствовал свою беспомощность.

Неимоверно тяжёлым показался Ивану путь к дому Серафимы.

Она не удивилась его приходу, и это облегчило разговор.

– Варваре худо. Лечец разводит руками. Сходила бы к ней, повидалась бы.

Серафима поняла: это уже не шутки, это не прихоть боярыни.

– Приду, – сухо ответила она. – Ныне же приду.

И скоро Серафима стояла у ложницы умирающей подруги.

– Что ж, подруженька, с тобою случилось? – Серафима старалась выглядеть весёлой, но, внимательно посмотрев на Варвару, поняла: не место и не время шуткам.

– Серафимушка, дай-ка посмотреть на тебя. Что же ты меня оставила? Плохо мне без тебя. Поговорить не с кем. Думаю, гадаю, что случилось? Уж не купецкого ли сына окрутила, не замуж ли вышла? А ты всё такая же, весёлая, говорливая. Мужи по тебе сохнут, ты вон, какая лепая.

– Нет у меня никаких перемен.

– Но что же ты так вназвесть оставила меня? Я уже, грешным делом, думала, не с Иваном ли ты блудовство творишь? Ну-ну, не обижайся. Я хоть и немочна, а вот увидела тебя, и воспрянула немного.

– Нет, с Иваном у меня ничего не было. И быть не могло. Понимаешь, Варвара, святой он у тебя человек. Ты лучше скажи мне о причине твоей хворобы, тогда мы и без лекаря обойдёмся. Али сама не ведаешь?

– Чую я, последний раз с тобою видимся. Исповедаться пред кончиной ещё успею. А не успею, так грехи за собой потяну, готова принять вечную муку. Господь одарил меня счастьем быть женой Ивана, и я благодарна судьбе за эти прожитые годы. Мне сейчас не с попом беседовать хочется, а с тобой, Серафимушка. Не оставляй ты Ивана, когда меня не будет…

– Ну, не о том мы говорим. Это я должна перед тобой исповедаться и покаяться. Любила я твоего Ивана. Тайно любила, и теперь люблю, и всегда буду любить, но не как мужа, а как святого человека. А твоя беда мне ведома.

Варвара встрепенулась.

Серафима на мгновение усомнилась: говорить ли теперь? Надо! Это поможет снять неуверенность в своих силах.

– Слухи давно идут, Варварушка, а до тебя ещё только дошли. Значит, слухи верны, коли так тяжко переживаешь?

– Да, – только и могла сказать Варвара.

– Я, грешная, чуть сама не проговорилась Ивану. Зла была тогда я на тебя. Самой близкой подругой меня называла, а свой грех от меня таила. Значит, не доверяла до конца. Как же после этого быть подругой? Вот и решила от соблазна и греха покинуть ваш дом. Пусть, думаю, ежели Иван узнает, то не от меня. Теперь, вижу, не ведает он ничего. А ты переживаешь до изнеможения. Так ведь и впрямь в могилу себя сведёшь. Прости меня, Варварушка, – она склонила голову ей на грудь.

– Ведает Иван всё и с самого начала, – Варвара, тихо плача, гладила её волосы.

– Как, ведает? С какого начала? – встрепенулась Серафима.

– Ещё когда Сысой был во чреве.

– И он тебя взял с пасынком? Боже мой! Иван твой воистину святой!

И подруженьки навзрыд разрыдались.

Клязьменско–яузский волок. Выходя из лодьи и приветствуя хозяина, Иван спросил:

– Волок здесь у тебя зело обустроен, а пошто, ежели по Клязьме купцы не ходят? По всему пути только кочтников и видел.

– Ну, как же не ходят. Булгары иной раз ходят. То ли ещё удивишься, когда увидишь волоки на Яхроме, на Ламе. Посмотришь всё моё имение, потом поговорим. Ты воинство отправил в Муром?

– Отправил, с грехом пополам. Какое это воинство – топоры да рогатины, о доспехах и говорить нечего, зипуны да треухи, на ногах лычницы, вот и все доспехи. Только на моих гридей вся надёжа.

– Погоди, обживёшься здесь, и своей дружиной обзаведёшься. Волостелю нельзя без воинства.

– Теплится надежда, что до сечи дело не дойдёт. Увидит Олег Святославич помощь ратную, присланную Изяславу, и пойдёт на замирение.

– Не тревожься, ты своё дело содеял, с души камень снял. Как в Муроме станут складываться события, от тебя уже не зависит. Не думай сейчас об этом, отдохни у меня, так будет лучше для всех.

Заметил посадник грусть во взгляде Ивана, чего раньше не бывало.

– Здоров ли ты, Иван? Али что случилось?

– Не обращай внимания, – отмахнулся Иван. – Жена у меня хворая, а лечец беспомощен. В лес за ведуном послал, может, отвар какой-нибудь даст. Ты, Симоныч, не смущайся, осматривайся, а утро вечера мудренее, как говорят.

Лодьи вышли на простор Москови, против которой Яуза показалась тесной. Шли встреч течения вдоль левого берега, густо поросшего вековым бором. Впереди из-за прибрежного леса показался отлогий мыс, покрытый множеством построек. Портомойни, бани, винокурни, сгрудились возле деревянных исад, просматривавшихся меж стволов лодейных мачт.

На верху берегового откоса всё отчетливее вырисовывался дубовый частокол с надвратной башней, над которыми, будто стесняясь чего-то, выглядывала маковка деревянного храма. Крутояр, опушённый подлеском, плавно переходил в отлогий берег.

– Это и есть твоё сельцо?

– Оно – кивнул утвердительно Иван.

– Ишь каково, будто и не село, а град.

– Нам здесь иначе нельзя. Окраина волости, вокруг леса тёмные, всякие лихие люди заглядывают, смотрят, нет ли чем поживиться. А для охраны угодий приходится целую дружину держать. Табуны и стада у меня большие, попробуй-ка без охраны, враз без всего останешься.

– Московь как хороша! – любуясь могучей рекой, заметил Симоныч. – Словно Волга широка.

Дорога от исад шла просекой наискосок через бор. По сторонам дороги густо лепились разные срубы – кожевенные мастерские, красильни, кузницы. А на верху холма, над этими слободами, вольготно раскинулось село.

Взойдя к подножию крепости, Симоныч подошёл к частоколу, похлопал ладонью по дубовым брёвнам, поднял взгляд вверх.

– Высоко, однако. С седла копьем до верха не достанешь. И башни рубленые не хуже, чем у ростовской крепости. Вот так село-о!

Прежде, чем войти в ворота, Симоныч обернулся к реке, окинул взглядом округу. Перед ним, насколько охватывал взор, величественно распростёрлась заречная даль. Море леса по всему окоёму, пожни с травяным покровом. Внизу, под крутояром, тянулась огромная дуга реки, огибая отлогий мыс с исадами.

– Лепота божественная! – качал головой Симоныч. – Подобное я видел на Клязьме, возле Владимира. Но здесь шире, вольготнее. В голове невольно мелькнуло: «А кто и когда пожаловал эту землю боярину? Здесь необъятные пастбища, покосы, ловы рыбные, ловы звериные, бортный промысел. Такие угодья любому князю на зависть. Да-а, могуч Кучка, не зря ростовцы перед ним за версту шапки ломают. Каждый считает за честь иметь с ним дружбу. Такой боярин князю добрая опора».

– Покосные угодья у меня богатые – табуны и стада сыты. Проходи, Симоныч, во двор. Что ты такой нерешительный?

– Дай полюбоваться заречьем. Лепота неописуема.

– Ещё успеешь налюбоваться, чаю, не на один день приехал. Чтоб мое хозяйство всё осмотреть, седмицы не хватит.

– Это же кром градской, а не боярский двор! – дивился Симоныч, проходя в башенные ворота.

– Ограда сия вместе с храмом ставлена пять лет назад. Ещё покойный владыка Исайя, царствие ему небесное, дал благословение на устройство нового храма вместо ветхого. Рубили уже после смерти Исайи. Сколько же нам ещё жить без отца духовного? Мартирий мой совсем сирота, – сокрушался Иван.

– О-о, Мартирий твой поп головастый, благомудренный, мы с ним наговорились вдоволь.

В середине огромного двора (по сути, это и был кромник) возвышался шатёр деревянной церкви, точьв-точь, как в Ростове. Рядом, но как-то особнячком, стоял теремной двор боярина. Чуть поодаль – дом священника. Ближе к ограде теснились избы дворовой челяди, амбары, погреба, кладовницы.

– А там что, предградье? – с усмешкой спросил Симоныч, всё ещё не веря глазам своим, и кивнул головой в сторону ограды, из-за которой выглядывали тесовые и гонтовые крыши построек.

– Возле моего двора много слободок притулилось. Отовсюду ко мне разный люд идёт. Есть новгородцы цокающие, есть полоротые кривичи, есть меря и чудь, вятичи, голядь. Всех к себе сманиваю. Живут мои смерды лепше, нежели у иных бояр, но и потяжбу спрашиваю в полной мере. Трудолюбов привечаю, помогаю встать на ноги, а лентяев, тунеядцев не держу. Мой суд короток: не хочешь трудом жить – скатертью дорога, и чтоб духу не было возле села. Ограду вокруг посада содеял, чтоб спокойнее жили мои трудолюбы.

«Вона как!» – восхищался про себя посадник.

– Настоящий хозяин, радетель имения своего! Это как раз то, чего нет у князей! Вот, оказывается, почему к нему работный люд тянется – каждый свою корысть здесь находит, кто землицы клок получает, кто избу ставит, чтоб семьёй обзавестись, а кто просто добрый прокорм получает. И все разноязыкие иноверцы уживаются, соседствуя друг с другом. Занятно. Надо к нему поближе приглядеться. Зело крепок хозяин Иван Кучка».

– Такое обширное хозяйство одному держать не по силам. У тебя, должно быть, помощников много?

– Тиунов хватает. Но ведь и за ними догляд нужон. Сыновья у меня подрастают, скоро помощниками станут, тогда полегче будет. На тиунов надейся, да сам не плошай. У этой породы на роду написано: вор. Сколько их не меняй, все они одинаковы, каждый из них чувствует, куда хозяйский глаз не доходит, там и воруют.

Вся челядь дворовая собралась посмотреть на посадника с княжичем. Снимали шапки, отвешивали поклоны, радушно улыбаясь. «Видно, боярин научил, как надо встречать и кланяться волостелям», – подумал Симоныч, и сердце его, чуть было не очерствевшее от препирательств с ростовцами, начинало понемногу оттаивать.

– Не взыщи, Симоныч, что Варвара не вышла тебя встречать.

– Ладно, ладно, ты не раскланивайся: ужель я не понимаю?

Вечером к застолью Варвара вышла в сопровождении Серафимы, поклонилась гостям, пожелала всех благостей и, извинившись, удалилась в свои покои.