Текст книги "Суздальский варяг. Книга 1. Том 1."

Автор книги: Валерий Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Покой-то, какой! Благость! – почти шепотом, боясь потревожить незыблемость великой природы, вымолвил со сладкой дрожью в голосе Георгий.

Сотник Страшко в ответ кивал головой, тоже всматриваясь в берега:

– Ни тебе печенегов, ни половцев. А на Днепре, Десне, Трубеже к берегам не прижмёшься, только и ждёшь за крутым поворотом засады, всегда настороже.

– Да, непривычные мы к благостной тишине, – вздохнул с грустью посадник, глядя на речную ширь. – Много ли человеку надо для счастья? Покой и воля – вот они, Богом данные, живи и наслаждайся. Божьи заповеди известны всему христианскому миру, и язычникам, и магометанам, и иудеям, и никто не скажет, что заповеди мертвы. Но почему-то люди упорно их не хотят исполнять? А ведь всего-то надо: не убий, чти отца и мать свою, не укради… Каждому доступно, только совесть свою пробуди. Ан, нет, человеку, чем больше дано, тем больше ему хочется, – Георгий отрывисто вздохнул. – Нет, не моему разуму понять, почему так трудно исполнить священные заповеди. Может, доживу до преклонных лет, потискает меня жизнь в своих жестоких объятиях, тогда пойму. Вот сии воды есть рубеж моей прошлой жизни. Что ждёт нас в Ростове? Там, на Трубеже, называют эту землю Залесьем, диким краем. Ежели эта глухомань вся вот такая благостная, то мне сей дикий край по сердцу. А далее, поживём – увидим, что к чему.

Георгий ещё не бывал нигде севернее Смоленска, и потому короткие, светлые ночи, неторопливое появление солнца в утренней заре, и такое же неспешное угасание вечернего заката, казались ему причудой природы на радость человеку. Вечерние сумерки летом долго землю окутывают, день неохотно уступает место ночи, и тишина стоит над миром богозданная, такая, что пролёт жуков воздух сотрясает.

– Ужель и Ростов в такой благости пребывает? Не верится.

– Оставь, боярин, свою печаль. Вспомни лучше слова Священного Писания: «Не заботьтесь о завтрашнем дне. Ибо завтрашний сам будет заботиться о своих нуждах. Довольно каждому дню своей заботы», – с учтивостью молвил Страшко.

Георгий поддакнул, но неведомое завтра не оставляло его мысли.

Если жена считает, что муж всецело принадлежит ей, то она глубоко ошибается. Вот она, скрытая пружина, приводящая в ярость любого мужа! Ведь должен быть какой-то потаённый уголок души, недоступный даже жене. А иначе и человек не человек. Тем более такой, как Иван Кучка, владыка тысяч душ человеческих. Любил он Варвару, правда, теперь уже не с пылкостью молодецкой, сдержанно, но верно, надёжно, по-кучковски. Он даже в минуты, когда, казалось, готов явить слабину своего нрава, был верен жене, считая это святым долгом не только перед нею, но и для соблюдения своей боярской и просто человеческой чести. А ведь чуть было не соскользнул в бездну блуда.

Варвара родила второго сына. И, конечно же, Иван назвал его в честь деда – Степаном. Как он был рад, как лелеял Степана, оттеснившего в отцовых заботах Сысоя! И то, казалось бы, не в удивление, ведь Сысой старше на семь лет, уже пострижен и на коня посажен, а Степан – младенец, и потому ему родительская забота в первую очередь.

Чует Сысой детским сердцем, как тает отцова душевность, не тот уже батя. И возникла в нём неосознанная ревность к брату, и это понятно. Открытая и беззащитная детская душа искала опору, взамен отцовой, и мальчик больше стал тянуться к матушке.

Варвара с тревогой наблюдала, как Иван всю свою любовь и ласку отдаёт Степану, часто забывая о Сысое. Сначала она воспринимала это как должное, ведь младенцу всегда отдают предпочтение перед старшими детьми. Но сомнение оставалось, и она чаще стала задумываться: «А не зов ли это крови? Нет, быть не может, просто стала мнительной. Ведь Иван не холоден со мною, с Сысоем, он любит нас».

Как-то Иван возвращался поздно вечером с уединённой прогулки по берегу Москови. Село погружалось в густые сумерки. Он поднялся по скрипучим ступенькам в сенной переход, как вдруг из приоткрытой боковой двери кто-то схватил его за рукав и потянул к себе. Его недоумение исчезло, когда услышал голос Серафимы:

– Ну, иди же сюда!

Он знал её склонность к причудам, и подумал, что она с Варварой вновь придумала очередную забаву. Иван часто видел их по вечерам вместе за гаданием, за чтением доступных для женского понимания книг, за примеркой новых нарядов. Любили, между прочим, подшучивать над домашними, наряжаясь в вывернутый мехом наружу тулуп, и неожиданно появляясь из-за угла. Придумывали разные игры. Особенно были рады их выдумкам дети. Иван был доволен тем, как Серафима с Варварой разнообразят своими шутками и играми скучную жизнь на селе.

Покорно повинуясь, он переступил порог вслед за тянувшей его за руку Серафимой. Одинокая свеча на столе слабо освещала опочиваленку. Как ни всматривался Иван в полумрак, Варвары он не увидел. Бросил удивлённый взгляд на Серафиму. В её томных глазах дрожали отблески свечи, мягкая округлость плеча обнажилась из-под ночной сорочки. Она приблизилась. Он почувствовал возбуждающий запах её рассыпавшихся по плечам волос. И тут, наконец, всё понял.

– Любый! Долго же я тебя дожидалась, – горячо шептала она.

Обвила его шею теплыми мягкими руками. Руки его, повинуясь не разуму, но инстинкту, легли на её крутые бёдра.

Безволие длилось мгновение. Он напрягся и слегка отстранился, глядя ей в лицо. Отступив на шаг, Иван мысленно взмолился: «Господи! Избави мя от искушения! Ангел-хранитель, избавь от происков лукавого!»

– Серафима, ведь ты же подруга Варвары, что же ты делаешь? Опомнись. Пошто меня в грех вводишь? Твой покойный муж был моим другом. Совесть заму…

Она вспыхнула:

– Совесть, говоришь? А что совесть? Что это такое? Совесть… Честь… Людское презрение… А скажи мне, Иван Степаныч, много ли ты видел безгрешных душ? – её щёки в уголках глаз нервно дёрнулись. – Удивляюсь твоей легковерности. Ведь ты знаешь жизнь, а шарахаешься от неё, как чёрт от ладана. Живи! Наслаждайся!

– Серафимушка, что ты говоришь? Успокойся, – он протянул руку, желая погладить её по плечу.

Она обиженно дёрнулась.

Не испытывал ещё Иван дьявольского коварства отвергнутой женщины. В Серафиме он видел лишь несчастную вдову, и потому считал своим долгом обеспечить ей безбедное существование, как жене безвременно умершего священника, своего духовника, друга и советчика. Иван представить не мог, и мысли не допускал, что минутная слабость и безволие может ввергнуть его в бездну блуда. Её всегда любезный тон, игривость, он воспринимал до сего времени, как знак благодарности за приют при своём дворе, и только. Душа съёжилась в комочек. Он представил, что случись такое, ему пришлось бы жить с ложью в сердце. Нет, не мог он оскорбить честь жены, не мог обидеть Варвару.

– Научи, как жить по совести, ежели все вокруг погрязли во лжи и лести! – вспыхнула Серафима ещё ожесточённее. – Мизинный люд лжёт старостам и тиунам, те – своим господам, бояре – князьям, князья – друг другу, все утонули во лжи!

– Пусть так, но Богу не солжёшь. Бог – это наша совесть. Как же можно жить без Бога, без совести? Мы же не скоты, мы люди.

– Ты один такой блаженный, а люди подминают совесть под себя и живут припеваючи.

– Ну, это не по мне, я так жить не хочу. – Хочешь, не хочешь, а живёшь.

– Меня ещё никто не уличал и не уличит во лжи. А ты, как можешь такое говорить мне? Я никому, слышишь, никогда не причинил зла ни воровством, ни лестью.

– Не о тебе я говорю, возле тебя злая ложь свила своё гнездо.

– Знаю, знаю. Но сколько можно об этом говорить! Каждый тиун в своей породе есть вор, но куда же без тиунов денешься?

– Какие тиуны? О чём ты? – она вскинула на него недоумённый взгляд.

– А ты о чём? Имение моё огромно, потому и воруют все и много – благо, есть что воровать. Это мне ведомо.

– В семье у тебя всё ли ладно?

Он вдруг опешил и в упор посмотрел ей в глаза.

– Ты на что намекаешь? Варвару в обиду не дам. А сплетникам языки рвать буду.

Она закрыла лицо руками и отчаянно разрыдалась. Долго таилась неразделённая любовь к человеку, а он не принял, отверг её, и выливается обида безудержно горькими слезами.

– Ну, буде, буде, только этого и не хватало. Нет горше вдовьих слез. Ужель я обидел тебя недобрым словом нечаянно?

Серафима открыла заплаканное лицо. Взгляд гордый, злой.

– Мне первой язык рвать будешь?

– Ну что ты, успокойся. Я хотел сказать, чтоб ты была подальше от всяких сплетен.

– А куда от них денешься? Степаныч! – взмолилась Серафима страстно. – Душа истомилась, давно хотела сказать, не всю правду ты ведаешь. Жить возле тебя и носить тяжесть на сердце невмочь!

– Всю правду никто не ведает, ибо у каждого она своя, – с видом мудреца ответил Иван. – Вот что, душаголуба, я сейчас уйду, а ты успокойся и возляг ко сну. Утро вечера мудренее.

Утром Серафимы при дворе уже не было. Варвара весьма удивилась: ушла, ничего не объяснив. Порывалась встретиться с ней, но Иван сказал, как отрезал:

– Не тревожь её сиротскую душу, так будет лучше. Соскучится по тебе и вернётся сама. Путь ей в наш двор не заказан.

И Варвара поняла: в душе Серафимы произошёл какой-то перелом.

А Иван в делах и заботах всё реже вспоминал ту встречу. Но, нет-нет, да засвербит: «не всю правду ведаешь». Ужель о пасынке проведали? Утешая себя, недобро улыбался: «Какие же бабы досужие в своей болтовне».

Но Иван по натуре своей не мог отмахнуться от назойливой мысли, будоражащей его разум. Терпелив Иван, но и в меру решителен. Увидев однажды молодую Варвару, его воображение наполнилось представлением о теплоте семейного очага. И добился-таки её расположения, вновь зажёг очаг своего счастья. А теперь кто-то хочет его разрушить? Не бывать тому! Не без Божьего промысла дано семейное счастье Ивану, и не людям разрушить его.

Рано поутру на двор Кучки прискакал гонец от ростовского тысяцкого. Бута сообщал, что в Ростов идёт сын князя Владимира и что Ивану надо быть в Ростове на почестье княжича и посадника.

– Кто из сыновей князя прибывает? – спросил у посыльного Иван.

– Княжьи подъездные сказывали, прибывает Юрги Володимерич с посадником.

– Юрги Владимерич? – Иван нахмурил брови. – Не ведаю такого. Мстислава знаю, Ярополка, Святослава… Кто там еще? Вячеслава… А этот, самый молодший что ли? Сколько же ему должно быть лет? – Иван пытался вспомнить. – Ужель ещё младенец? – потупил взгляд, размышляя о чём-то, и вдруг расхохотался: – Дожили! Честь великую князь явил ростовцам! Младенца на стол присылает!

Полновластие ростовских бояр, казалось, заканчивалось. Но причин для уныния пока не было – княжич с посадником ещё в пути.

Передние мужи сходились к тысяцкому на думу. Рассуждают, гадают, как им на сей раз быть.

Не долго судили-рядили. Сказал своё слово и Бута Лукич:

– Верно говорите, мужи вятшие, не велику честь нам явил князь Владимир, сажая младенца на стол Ростова Великого.

– Вот-вот, – поддакивал протопоп Иаков, – посыльные сказывали, что князь не соизволил послать архипастыря. Каково? Каково мне, недостойному рабу Божьему, управляться с делами архипастырскими?

Иаков сделал недовольное лицо, но в душе было двоякое чувство. С одной стороны гордость задета – ведь Ростовская епархия утверждена наравне и в едино время с древнейшими епархиями Руси. А несчастный Иаков уже шесть лет несёт на своих плечах потяжбу вместо архипастыря. И уж очень тяготило положение: наместник – не наместник, викарий – не викарий, не пойми кто. С другой стороны, уж очень не по душе ему быть под волей архиерейской. Отвык он целовать владычную руку, согнувшись в поклоне.

– Однако мы тут с Иваном прежде поговорили и пришли к единомыслию, что сие нечестие нам надо обратить себе на пользу, – продолжал тысяцкий. – Новгородцы лет десять назад не погнушались взять к себе отрока Мстислава, а теперь как гордятся им.

– Ещё бы! Выпестовали своего князя! – послышалось с мест.

– А ежели отец отзовёт княжича вскоре, как Ярополка? Тот пришёл в Ростов, не успел оглядеться, как отец позвал его к себе, а нам, видишь ли, младенца посылает.

– Ежели с посадником будет у нас лад да ряд, будем бить челом князю, чтоб не отзывал княжича. Чем мы хуже новгородцев? А коли, добьёмся своего, то уж княжича сумеем приручить.

– Пошто нам словеса впустую расточать, – сухо отозвался Кучка, – придёт посадник, тогда и посмотрим, как нам быть.

Когда все разошлись, и Бута остался наедине с Иваном, они продолжили более откровенный разговор.

– Вот что я скажу тебе, Бута. Передних мужей можно сколько хочешь слушать, но делать надо, как разум велит. Думаю, нам с тобой надо быть к посаднику поближе, кто бы он ни был. Видишь, как высказываются, дескать, князьям днесь веры нет, ибо не радеют они за свои отчины и чадь их населяющую. Отчина для князей не есть родная земля, а лишь кормушка, как ясли для телка. Это они так за глаза говорят, а явится князь – другое запоют. Может, в чём-то бояре и правы, а я думаю, от нас с тобой будет зависеть, сумеем найти с посадником единомыслие или нет. Князь далеко, в своём Переяславле, и нет ему дела до нас, ибо крепко допекают ему половцы, а посадник здесь будет, возле нас, и нам с ним все дела вершить. Не всё надо ведать нашим боярам, о чём мы с тобой говорим. Ты понимаешь меня?

– Согласен, знамо согласен. Однако глубоко засела у тебя обида к мужам ростовским. Понимаю, – сочувственно произнёс Бута. – Но с Иаковом нам надо быть вместе. Он муж благоумный, во всём меня поддерживает, а я его не обижаю.

– Иаков благоумен, но он белый поп, и ему не бывать архипастырем. Не вижу в нём опору нашим помыслам. Но пока…

– Вот именно, пока. Когда придёт рукоположенный владыка, кто знает, а нам нужна поддержка духовного пастыря. – Увидев задумчивость на лице Ивана, Бута спросил: – Что, не согласен?

– Нет, я не против. Вспомнились мне рассказы стариков наших. Ведь первым архипастырем в Ростове был архиепископ Феодор, и Ростов величали Великим. Заглянуть бы хоть одним глазом в те давние времена. Ведь есть же где-то летописцы.

– Да-а, – откликнулся Бута, – думаю я, Иван: как бы мы ни тосковали по былому величию Ростова, но честь нашего града нам без князя не поднять. Вот и я хочу, чтобы посадник с княжичем были с нами заедино. Что-нибудь придумаем. А Иаков – нам в помощь.

– Ну что ж, будем готовить добрую встречу, пусть посадник почувствует наше хлебосольство. А далее посмотрим, что да как.

Помолчали, задумавшись. Взяли чарки, стали пригубливать сыту, нахмуренно, сосредоточенно. Уютный полумрак горницы, угасающий день за окном действовали умиротворяюще.

Слабый скрип двери прервал их уединение.

– Ну, кто там ещё? – недовольно буркнул Бута, поворачиваясь на звук, предполагая увидеть кого-то из домочадцев.

– Ты уж прости, Лукич, меня грешного. Побрел было к себе на двор, да захотелось вот с тобой поговорить, – перешагивая осторожно порог, в дверях появился Иаков.

– Заходи, заходи, отче. Мы тут, видишь, вечеряем. Втроём веселее будет.

– Что это у тебя двери скрипят? Велел бы жирком смазать.

– Вот этого мне и не надо. Не любо мне, когда домочадцы приходят вназвесть. Дверь скрипом предупреждает. Чаю, ты не за тем пришёл, чтобы сказать о двери скрипучей? Выкладывай, отче, чего не досказал на думе.

– Верно. На думе нельзя душу нараспашку держать. Не каждый нас разумеет, а глаголы расточать всяк горазд. Мы с тобою, по обычаю, все дела обдумываем до совета с боярами. Вот я и подумал: челом надо бить князю Владимиру, коли Ростов его отчина.

Иван и Бута переглянулись удивлённо, ничего не сказав.

– Смотрю на вас, – продолжал Иаков, – мужи вы твердоумные, книги читаете, чади ростовской суд творите, а не разумеете, иже под лежачий камень вода не течет. Надо упредить намерения князя. Послать нам надо в Переяславль нашу челобитную, чтобы не снимал сына со стола ростовского, коли изволил к нам его прислать. Опостылело безнарядье. Княжич, каков бы он ни был, ещё дитя, и нам его пестовать. Наш князь будет, как Мстислав в Новгороде.

– Ты, отче, забываешь, что с княжичем посадник идёт.

– Посадник никуда от нас не денется. Что он один против нас? Ему ли со своим уставом в чужой монастырь идти? Будет он жить здесь по нашим обычаям. А коли отзовет его князь – не беда, но княжича не отдадим. У посадника одна забота: полетное собрать, а там, глядишь, и след его простыл.

Иаков встретил уверенный, спокойный из-под нахмуренных бровей взгляд тысяцкого, от которого протопопа всегда коробило – душу пронзает. Протоиерей и тысяцкий, казалось, уже познали друг друга, а вот не может никак Иаков привыкнуть к его взгляду. Но они единомышленники, и это позволяет крепко держать чадь ростовскую в своих руках. Иван тоже не последнее слово имеет. Не находится смельчаков открыто противоречить этой троице, хотя есть люди недовольные. Бывает, начнут роптать, сетовать на непосильные подати, а поди, пожалуйся – некому челом бить на могущественных бояр.

Иван молча слушал обоих, потягивая понемногу сыту.

Бута глянул на Ивана, потом на Иакова, опять на Ивана, и вдруг рассмеялся, широко, от души.

– Недаром говорят: Бог троицу любит. Вот мы с Иваном только что о том же говорили. Ты, отче, наши мысли читаешь, что ли?

– Одно худо, опять епархия без владыки, – сетовал Иаков. – Тяжко мне одному крест нести. Ведь попы ко мне идут, яко к архипастырю.

– Опять скулишь, – недовольно бросил Иван, – а сам, чаю, рад, что над тобой нет архипастырской воли. Радуйся! Стонать – только Господа гневить. Рукоположит митрополит игумена Даниила, вот тогда будешь кланяться и руку лобызать своему недругу.

– Не бывать тому. Не рукоположит.

– Это почему же?

– Игумен Даниил – русич, а потому на владычество его не поставят.

– Поставят. Не те нынче времена, чтобы гречины нам свою волю являли. Митрополит Ефрем разве не русич? Из ключарей Печерского монастыря вышел.

– Да, он русич, но полжизни среди гречин на Афоне прожил, все их нравы впитал.

– Есть, о чём спорить, – с усмешкой встрял Бута. – Какая нам разница, гречин или русич, был бы человек наш. Владыка Исайя, царство ему небесное, был гречин, а понимал нас лучше иного русича.

– А это, опять-таки, от нас будет зависеть. Пустой у нас разговор получается, – Иван нахмурился. – Человека надо видеть, поговорить с ним, тогда и поймём, наш он или чужак.

Посыльные говорят, молод он зело, а молодые все с норовом.

– Как бы то ни было, а посадника с княжичем нам надо встретить с честью. Подарки надо готовить, – продолжал усердствовать Иаков.

– Зело поспешливый ты, – оборвал его Иван. – Говорю же, надо посмотреть, кто придёт. Неведомо кому, а уже поклоны отбиваем.

– Головы наши от поклонов не отвалятся, а приветим – себе же на пользу.

Иван горделиво усмехнулся, но промолчал.

– Ну и дал же Бог тебе норов, – не без ехидства продолжал Иаков. – Во всем ты сомневаешься.

– Сомнения разум укрепляют, – только и ответил Иван.

– Смотри, не довели бы тебя сомнения до беды. Укрепляйся верой. Вера силу душе дает.

Горница погружалась во мрак, но Бута почему-то не возжигал свечи. Лишь лампадка перед образами тоскливо поблескивала, отражаясь в зрачках троих мужей, вершителей судеб ростовской чади.

У подножия бревенчатых стен крепости, окружённое огромной зелёной луговиной, лежало в величавом спокойствии озеро. Даже с высоты крепостных башен едва просматривалась синеющая даль противоположного берега. Манящая водная беспредельная гладь зачаровала княжича, да так, что вся усталость двухнедельного похода куда-то исчезла.

Посланцев князя Владимира встретили тысяцкий, поп с клиром, толпа горожан. Как положено, поднесли хлеб-соль, и после недолгих приветствий направились на молебен. У иконы Богоматери отец Иаков усердно размахивал кадилом. В сторонке, на клиросе, пытался управлять певчими дьякон. Его зычному голосу было тесно среди почерневших от копоти бревенчатых стен. Могучий бас рвался ввысь, заглушая гнусливые голоса клирошан, отражался многократно и угасал в глиняных голосниках, установленных невидимо для глаз. Свет солнечного дня едва просачивался сквозь небольшие оконца, затянутые бычьими пузырями. Многосвечный хорос, висящий посередине храма, почему-то не давал ощущения праздничности.

В памяти Юрия всплывало торжественное убранство святой Софии в Киеве и церкви Михаила Архангела в Переяславле.

– В храме этом темно и страшно. В Переяславле лепше, – заявил он дядьке после молебна.

– Здесь всё для тебя ново и чуждо. Привыкнешь, и здесь будет лепо. У нас в Переяславле ведь тоже деревянные храмы такие же мрачные. А каменных храмов в Ростове нет – захолустье, оно и есть захолустье.

Пока дядька осматривал с тиуном княжий двор, Юрий, чуть не плача, уговаривал Страшко сходить к озеру – невтерпеж княжичу познакомиться со столь огромным, как море, озером, таящим в своём названии таинственную языческую древность – Неро!

Княжич, досадливо скуля, тянул сотника за рукав, зная, однако: ещё чуть-чуть и тот уступит, как всегда, и пойдёт с ним к озеру. Так бывало не раз, когда дядька отказывал или вовсе что-то запрещал, Юрий тайком ластился к Страшко, и старый гридь всегда сдавался на уговоры княжича.

– Духота-то, какая! Ополоснуться бы, – словно прося милостыню, стонал княжич.

Они прошлись немного по заросшему осокой берегу, нашли небольшую песчаную отмель, возле которой повсюду виднелись следы копыт, в траве разбросаны ошмётки тины, выволоченные из воды рыбацкими сетями. Страшко на ходу стал стягивать с себя одежду. Княжич ожил и тоже стал раздеваться. Сотник смущённо прятал улыбку – ему доставляло удовольствие угодить княжичу. Оба вошли по пояс в воду. Брызги полетели во все стороны. Но скоро радостные возгласы княжича оборвал строгий окрик:

Княжич! Гюрги! Сколько раз говорил тебе, чтобы без моего позволения никуда не уходил! А ну, старый и малый, выходите из воды! Поди сюда, Юрги. Вспомника, что тебе батя сказывал перед нашим отъездом.

– Слушаться дядьку, яко отца, – опустив виновато глаза, гнусавил княжич.

– Ну вот, помни об этом всегда.

– Я же не один, – шмыгнув соплями, вывалившимися из носа, оправдывался Юрий. – Со мною Страшко…

– Всё едино, надо спрашивать дозволения, – Георгий бросил косой взгляд на сотника.

Страшко стоял молча, обсыхая на солнце. Он не вмешивался, не оправдывался, не защищал княжича, зная лишь, что после нареканий малому, достанется и ему.

Напрямую от озера тропинка вела к городским воротам по отлогой луговине. Вокруг душистый аромат таволги, клевера. И над морем цветущего разнотравья раскинулось бездонной синевы солнечное небо летнего дня. Изумительный мир! Это смягчало настроение. Княжич радостно, вприпрыжку бежал впереди, а двое взрослых мужей шли степенно сзади, поодаль – младший отчитывал старшего:

– Ты, Страшко, умудрённый жизнью муж, вдвое старше меня, ужель не разумеешь, что нельзя идти на поводу у прихотей княжича?

– Ладно, Симоныч, не ворчи. Ишь, какое дело. Озеро-то рядом. Разве может ребёнок удержаться от соблазна ополоснуться, в такую-то жару?

– Надо же наперво проверить, какое дно, нет ли коряг, омутов. Озеро сие впервые видим. Князь Владимир особливо наставлял, не пускать княжича к воде в незнакомых местах. Переживает он до сих пор тот случай на Стугне, когда его брат Ростислав у него на глазах утонул. Да и князь сам чуть не утоп.

– Ну, то совсем иное дело. Ведь Ростислав в доспехах в воду бросился, понадеялся, что конь вынесет. Половцы-то на пятки наступали.

– Вот-вот, спасался от одной погибели, а нашёл другую.

– Но здесь-то я прежде сам дно проверил, и княжича далеко не пускал.

После прогулки дядька принялся за воспитание княжича.

– Понимаешь, Юрги, я перед твоим батюшкой за тебя головой отвечаю.

Юрий сделал большие удивлённые глаза, дескать, как это «головой»?

– Я вижу, как Страшко тебя любит, и всё, что не попросишь, он для тебя делает, разрешает. Но тебе ещё многому надо учиться.

– А когда на коня посадишь? – встрепенулся Юрий. – А когда из лука стрелять научишь?

– Прежде, надо выучить буквицы, научиться читать слова.

– Это скучно, – скуксился княжич.

– Поначалу может быть и скучно, но когда станешь книги читать, узнаешь много интересного, в них мудрость всей жизни человеческой записана. Но прежде нужно выучить буквицы. Не такое уж это скучное занятие. Просто надо иметь желание. Твой дед князь Всеволод не только много книг читал, но и на пяти языках разговаривал.

– А плавать научишь?

Дядька кисло улыбнулся, почесал затылок.

– Я тебе о книгах говорю, а ты меня не слышишь. И плавать научу. Обязательно.

Дядька раскрыл книгу.

– Это вот какая буквица? Юрий засопел, нахмурился.

– Аз.

– Верно! А эта?

– Скучно, – княжич сморщил нос.

– А мы с тобой давай так договоримся: выучишь две буквицы – десять раз из лука стрельнёшь по чучелу. Согласен?

Юрий кивнул головой.

– А ещё пять буквиц выучишь – пять раз на озеро сходим. Вот и ладно. Научу тебя плавать. Только яви терпение. Зато, когда научишься, будешь Волгу переплывать. Широка она, как Днепр. Был ты, Юрги, кочтником днепровским, теперь станешь ушкуйником волжским, – дядька весело рассмеялся. – Родился ты на Десне, но помнишь ли эту реку?

Юрий чуток задумался. Нет, не помнит он ни Десну, ни Чернигов.

– Трубеж помню, – ответил он задумчиво.

– Жизнь у тебя только-только начинается, ещё увидишь много разных рек и градов, коих в Руси не счесть. Неведомо, долго ль будем мы с тобою сидеть в Ростове, но это земля твоего батюшки, и нам велено её стеречь, – дядька ласково посмотрел на Юрия, потрепал его выгоревшие за время путешествия кудряшки. – Мы с тобой в полной воле твоего батюшки, как он скажет, куда пошлёт нас, туда и идём. Вот нынче мы пришли в Ростов, и здесь будем исполнять его волю до тех пор, пока князь Владимир не соизволит послать в другую его отчину. А может, меня – в одну волость, а тебя – в другую.

– Не хочу без тебя в другую волость.

– Но ведь я же строгий, не всё тебе позволяю. Найдётся другой дядька-пестун, с коим тебе не будет скучно.

– Не хочу другого дядьку, – гнусавил Юрий.

– Как всё сложится – не ведомо, а твой батюшка, как и все мы, в воле Божьей. Такова жизнь. Днесь же будем познавать Ростовскую волость. Надо в разных градах побывать, посмотреть, как чадь ростовская живёт. Где худо – чем-то помочь, где жирком обросли – там поземь увеличить. А как реки льдом покроются, отправить полетное в Переяславль. Нелегко будет путешествие по волости. Взял бы я тебя с собой, но такой путь по силам только взрослым мужам. Так что, будешь с сотником Страшко в Ростове меня дожидаться.

Юрий капризно сморщился.

– Хочу с тобой, дядька Гюрги.

– Но ты и без того устал от путешествия.

– Хочу с тобой, – ныл княжич.

– Ну ладно. Подумаем. Может быть, и впрямь надо показать людям поросль Мономахову. Вишь, как нас ростовцы радостно встретили. Через день-другой скликнем мужей ростовских на думу, поговорим, выясним, что да как, а потом начнём выезжать в другие грады. Ярославль мы видели, с тамошними мужами поговорили. А есть в сей земле ещё пригороды: Суждаль, Клещин, Белозерск. Сёл много есть княжьих, и в них надо побывать. Дел у нас с тобой охо-хо сколько.

Неуютно в горницах княжьего двора, не обжито. Застоялый воздух пропитан запахами плесени и мышиного помёта. А тут ещё и сумрак тоску наводит.

– Пора бы нам свечи возжечь, – дядька взял подсвечник, поднёс фитилёк к лампадке, и с особой торжественностью возжёг от свечи все остальные светильники в горнице. – Ну вот, так-то веселее. Да будет свет над землёй Ростовской! – шутил дядька, чтобы хоть чем-то позабавить княжича. – Мы теперь, Юрги, волостели сей земли, и нам нельзя допустить, чтоб она прозябала во мраке невежества. Как ты думаешь, возожжём мы с тобою зарю над Залесьем?

Княжич устало хлопал снулыми глазами, не до шуток ему, ведь столько обрушилось впечатлений за последнее время. Но предстоящее путешествие будоражило ум Юрия.

Шли дни. И вот однажды княжича стали наряжать в дорогое платье. Поверх белой сорочки надели опашень из золотой ткани, на голову – унизанную жемчугом шапку, подбитую пушистым мехом. Ноги обули в червлёные сапожки, расшитые золотом. Дядька тоже был одет в самую дорогую и красивую одежду. Он взял Юрия за руку и повёл в просторную гридницу. Там на скамьях, покрытых алым сукном, вдоль стен в разноцветных шерстяных опашнях, в высоких шапках с горностаевыми оторочками сидело много бородатых мужей. Они при появлении княжича и посадника встали, поснимали шапки, склонили головы и забасили, славя князя Владимира и его сына Юрия.

Княжич с дядькой воссели на столцы. Дворовый тиун стал по очереди называть присутствующих. Названные вставали, кланяясь, подносили подарки, которые сразу же куда-то уносили отроки. Посадник вглядывался в лица.

Вот с приветливым прищуром взгляд Буты Лукича. Во всём его облике чувствуется основательность, говорит несуетно, мягко, вкрадчиво, каждое его слово входит не только в сознание, но и в душу собеседника. Крепкий муж, видный, с большим достоинством.

А это боярин Кучка. Много о нём уже наслышан посадник: кто-то восхвалял боярина, а кто-то и поругивал осторожно. Посадник удивлялся, как в нём может уживаться одновременно эдакая разухабистость с живой рассудительностью, расчётливостью. Внешностью особо не выдавался, так, что-то среднее между мерей и славянином.

Вот другой муж. Из-под лохматых бровей смотрят светлые глаза. Взгляд бесхитростный, на лице улыбка во всю ширь гнилозубого рта. Здесь камня за пазухой не ищи – сама открытость. Это старейший боярин Матвей Контратьич.

А это что за диво? Настоящий русич-богатырь! В плечах косая сажень, борода рыжеватая, лохматая, нос – репа, глаза навыкате, прямо-таки кистень в руки – и на большую дорогу. Страшен муж. Улыбки на лице нет, но взгляд доверчивый. Бориславом кличут.

Под стать ему и другой вятший боярин – Никодим. Постоянно мнёт бороду в кулаке, взгляд усталый.

А вот маленькие юркие глаза-угольки с выцветшими ресницами и такими же белёсыми бровями. На голове три волоса. Улыбается, а себе на уме. Это староста купецкий Назар.

Ну, а этот, с козлиной бородой в тёмной рясе, каков он, протоиерей Иаков? Глаза вёрткие, прямо не смотрит – это настораживает. Не хотелось бы иметь такого духовника.

Однако рано делать догадки, надо получше узнать мужей.

Настороженность посадника постепенно исчезала. Разве можно ждать какого-то подвоха от столь добрых людей – ни одного тревожного, недоверчивого, неприветливого взгляда. Это вятшие и нарочитые мужи, но ещё предстоит узнать молодших бояр.

Наконец, представление закончилось. Георгий Симоныч поблагодарил всех за радушие и подарки. Начался пир и бесконечные здравицы. Это Юрию понравилось больше, чем скучные разговоры дядьки с боярами.

Княжич скоро объелся. Перед его носом появлялись, то куря верчёное с привезённым из Царьграда лимоном, то спинка осетровая, то порося под рассолом, то уха раковая, курник, калач крупичатый, кисель белый с молоком пресным.