Текст книги "Суздальский варяг. Книга 1. Том 1."

Автор книги: Валерий Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Ты, Серафима, останься вместо хозяйки, укрась мужское застолье, – попросила она подругу. – И мне оттого будет легче.

– Удостой нас, Серафимушка, честью быти за трапезой, а то без хозяйки и стол сирота, – поддержал жену Иван.

Серафима только этого и ждала. Она с удовольствием взялась за роль хозяйки.

– Для меня честь великая, служить тебе, Иван Степаныч, и гостям твоим, – кланялась Серафима с тёплой улыбкой.

– Чаю, ведаешь, что у меня за гости? Впервой за всю жизнь у меня в гостях волостели земли Ростовской.

– Слышала, как же. Мои поклоны княжичу Гюрги Владимеричу, посаднику Гюрги Симонычу, – отвесила она каждому троекратный поклон.

– Ты изрядно-то не раскланивайся, не смущай, пусть почувствуют себя, как дома.

Серафима сразу расположила к себе гостей. Потчевала, ухаживала без суеты, без заискивания. И Симоныч действительно почувствовал себя по-домашнему. Ему так этого сейчас не хватало!

Серафима по манерам – прямо-таки боярыня, и не подумаешь, что вдовая попадья. С живостью поддерживает любой разговор. Черты лица без изъянов, нос прямой аккуратный, улыбка скромная, обаятельная. От взгляда тёмных глаз мужи млеют.

– Варвара и Серафима неразлучны, – говорил Иван. – Вдове нельзя одной быть, ибо много нашего брата, охочих до молодых вдовиц. Обидеть всяк может, а вот чтобы пригреть, приласкать… – Иван поперхнулся, закашлялся неестественно, смущенно перевёл разговор на другую тему: – Вижу, княжич утомлён. Замучил ты его поездками, всюду с собою берёшь. Послал бы его по травке побегать, пусть порезвится с моими дробниками. Сысою десятое лето идёт, отроче разумное растёт, не задирист, но спуску не даст. Нечего княжичу слушать наши скучные разговоры. Покормили, насытился, и пусть себе гуляет. Когда будем объезжать моё хозяйство, ты его не неволь, пусть здесь на дворе остаётся. Как ты видел, у меня ещё Степан подрастает, он чуток моложе княжича. Пусть все вместе играют, отроки за ними присмотрят.

Симоныч помялся в нерешительности, но согласился.

– И впрямь княжичу не по силам столь долгие и частые поездки. Пусть остаётся. Он за последнее время зело окреп, но отдохнуть ему надо.

Дядька что-то шепнул Юрию, и тот вприпрыжку удалился, радуясь полученной воле.

Радушие хозяина, простая ненавязчивая обстановка, придали Симонычу новые силы и уверенность в своих замыслах. С каждым днём он всё больше удивлялся хозяйству Ивана Кучки.

Заметил Симоныч и то, как Серафима чуть дольше, чем на других, задерживала на нём свой взгляд. Естественно, он муж видный. Однако Серафима становилась настойчивее. Сначала это его забавляло, потом стало настораживать.

А хозяин имения не давал скучать гостю.

Осмотрел посадник слободы местных мастеров. Каких только мастерских здесь не было! Главная слобода расположилась в два ряда от ворот ограды села до самых исад тычком в берег. Здесь дворы ткачей, кожевенников, гончаров. Чуток в сторонке сгрудились дворы скобяных дел мастеров. Ближе к берегу, вкривь и вкось соседствуют кузни. А дальше, сколь глаз емлет, склады сплавленного леса.

Прошёлся Симоныч по торжищу из конца в конец. Осматривая, чем лавки заполнены, удивлённо разводил руками.

– Ты будто первый раз на торжище пришёл? У меня здесь нет ничего необычного, всё тот же товар, что и в Ростове, – просто, без подвоха, заметил Кучка.

– Я не видывал такого сельского торжища. В Суждале и то скуднее, чем у тебя в селе. Не пойму одного: кому на селе, кроме, конечно, боярина, нужен дорогой товар? Ну, вот, хотя бы, юфть, стеклянная посуда, почто смерду этот товар? В амфорах, небось, вино заморское? А воинские доспехи, да ещё лужёные, кому нужны на селе? Такой дорогой товар только боярину по цене. Или у тебя смерды в юфтяных сапогах ходят? Челобитные на пергаменте пишут? Торжище сие есть твоя, боярин, причуда, ублажение души. Кому нужны здесь диковины заморские, кроме тебя? Ну, вот, к примеру, сей блестящий сосуд с рисунчатым узорочьем. Пригоршня голубца, коим он расписан, равна стоимости вон той книги в кожаном переплете с серебряными застёжками, или стоимости твоего коня. Это нужно смерду? Разве может такой сосуд, белый, чистый, звонкий, тонкий, стоять рядом с местными глиняными горнецами и окринами в домилище смерда? Всё это ты мог бы купить в Ростове, али в Новом Торге. Чудишь ты, Иван.

– Вот! – торжествующе произнес Иван.

– Что «вот»? – не понял посадник.

– Вот ты и затронул самую суть нашего разговора, пошто я тебя сюда и пригласил. Но прежде тебе надо ещё посмотреть погосты, лодейные и тележные дворы, волоки, мосты, дороги, табуны, угодья – вот тогда и поговорим.

Симоныч многозначительно посмотрел на Ивана, но ничего не сказал, ни о чём не спросил.

– Ты, Симоныч, видел здесь товары заморские и удивился. А в Новгороде есть два иноземных гостиных двора, в Смоленске иноземные купцы тоже обосновались крепко, и никто тому не удивляется. Там постоянно обитают купцы готландские и немецкие. Теперь и к нам, видишь, заглянули. Киевские купцы редко сюда ходят, но и они побывали с греческими, армянскими, бухарскими товарами. Булгары иной раз приходят с хлебными лодьями, а с ними идут хорезмийские, аварские купцы. Плохо ли это? Одно худо: покупателя нет! В Киеве, в Новгороде народу всякого много, потому и мало там одного торжища: окромя главного, ещё и на каждом конце свой малый торг. К нам купец идёт неохотно, так что содержание всего хозяйства, кое я затеял, себе в убыток. Вот и хотел я с тобою поговорить, как нам купца заманить. Готов ли ты к сему разговору?

Симоныч потупил взгляд, задумался.

– Ну ладно, ладно, вижу, ещё не созрел плод. Поживи у меня, осмотрись, подумай. – И вдруг круто повернул разговор: – А Серафимы ты не чурайся, она баба пылкая, а ты молод, полон сил. Размякни сердцем-то. Вишь, как она к тебе ластится. Сколько ж можно молодому мужику жить без женской ласки. В Священном Писании сказано: плоть желает противного духу, а дух противного плоти. Живи, как птица, сегодняшним днем, и не думай о завтрашнем. Хотя бы эти дни, пока ты у меня гостишь.

– Священное Писание ты уж совсем ни к чему вспомнил. Сию книгу надо уметь читать внутренним зрением, не каждому это дано.

– Священное Писание можно вспоминать на все случаи жизни, на то оно и Священное, что учит нас, невегласов, мудрости.

– Это верно. Однако там же сказано: мужья должны любить своих жён, как свои телеса.

– Схиму ты ещё успеешь принять, а пока люби, яко свои телеса. Посмотри, какой князь али боярин обходится без наложницы. Особливо на чужбине, в походе.

– И ты не обходишься без наложницы? – улыбался Симоныч, прищурясь.

– Не обо мне разговор! Невеглас ты молодой! О тебе забочусь. Ужель не можешь позволить малую шалость? – Иван уловил укоризну во взгляде Симоныча. – Ну ладно, не буду лезть в твои дела сердечные, у тебя своя голова на плечах.

Симоныч гостил у Ивана, отдыхая душой. Побывали на Ламе, что в шестидесяти верстах от Кучкова села. Шли на лодьях, сначала двадцать верст по Москови, потом тридцать верст по Истре, затем на лошадях к верховью Ламы, где Иван обычную заимку расширял в погостный двор.

– Вот, лучшего пути из Новгорода в Рязань и Муром не найдёшь. Обустраиваю волок. Здесь у меня потруждается молодший боярин, Зубцом его кличут. Он всеми делами распоряжается, а я куны даю. От этого волока два пути: один – в верховье Волги, через Селигер по реке Поле в Ильмень озеро и Новгород; другой – вниз по Волге до Ярославля, и по Которосли в Ростов.

– Хочешь с новоторами потягаться? – с ухмылкой спросил посадник.

– А почему бы не потягаться? Сотворим купцам лепшие условия, они и потянутся через Вазузу. Через Ростов в Белоозеро рукой подать.

– Но ты же сам говоришь, малолюдна наша волость, не идёт сюда купец. А в Белоозеро тем паче не пойдёт. Что там с чудью заволоцкой торговать? Чем? – недоверчиво спросил посадник. – Не пойдёт туда купец, нет там торговли. Чудишь, Иван, блаженный ты человек. В Новгород гостинец веками наторён, там выход к Готскому берегу, в варяжские страны.

– Вот ты смеёшься, а не ведаешь, что в краю чуди заволоцкой несметные богатства. Мягкая рухлядь – это же гривны серебра, злата! В Белоозере купец возьмёт её без посредников. Опричь того, путь по Москови через Яузу в Клязьму и Оку, а из Оки – прямой путь вниз по Волге к булгарам, черемисам, кои хлебом торгуют, красной рыбой, то бишь осетром, мёду у них несметные борти. Сей гостинец не только прямиком в низовья Волги, но и далее, к Хвалисскому морю. Ходили же туда наши предки. – Иван пристально посмотрел на Симоныча, пытаясь понять, какое впечатление на него произвели его слова. – Что молчишь? Али не по сердцу мои помыслы?

– Не просто мне уразуметь всё, тобою сказанное. Ты здесь родился, живёшь почти четыре десятка лет, а я всего лишь второе лето живу. Не ведома мне Клязьма. Прошёл по ней один раз от погоста Владимира до Яузы, и вижу, река норовистая, быстрая, поворотов много. Не пойдут по такой реке купцы, разве только нужда заставит. А помыслы твои велики и заманчивы, но для их осуществления жизни не хватит. У меня же одна печаль-забота, и ты это ведаешь: блюсти княжича, да полетную подать собирать, – посадник своим несогласием и сомнением хотел вызвать боярина на большую откровенность. Потому и не спешил соглашаться, хотя в душе чувствовал: нашёл единомышленника. – Вот слушаю тебя и думаю, завидую я тебе али нет? Человек должен жить великими помыслами. Нельзя человеку без мечты, иначе жизнь его серая, яко у сторожевого пса на цепи. Иной раз смотришь на птицу и думаешь, сколько всего она видит с высоты, всё ей доступно, куда захотела, туда и полетела, а мы, люди, яко черви в земле ковыряемся, чтобы выжить. Мои предки тоже были яко вольные птицы. Но то была судьба воинов-скитальцев. Кроме удачливости в добыче на чужой стороне о другом и не мечтали. А я родился в Руси. Там, на Днепре, на Трубеже, на Десне, не было у меня такого чувства, какое впервые ощутил здесь, в Ростовской земле. Появилось желание осесть, превращать лядины в опольные земли, свой дом иметь. Насмотрелся на вас, ростовских бояр, и вижу, как вы тщитесь на своей земле, и мне такая жизнь по душе. Но не всё в местном быте мне приемлемо.

Иван насторожился.

– Говори, говори, у нас с тобою днесь разговор откровенный.

– Смердов вы закабаляете нещадно, целыми деревнями за долги в холопов превращаете. Как же может смерд расплатиться с долгами, ежели вы его лишаете возможности получить прибыль? Даже молодших бояр под себя подминаете.

– Но такова жизнь. Так повсюду. Каждый стремится иметь для себя большую выгоду. Не тягаться же смерду с боярином в богатстве.

– Я понимаю и согласен: каждому – своё. Смерд должен жить своими заботами, боярин – своими. Зело мудры были предки, ибо в Ярославовой Правде о том и записано. Думаю, князь Владимир не будет согласен с вашими обычаями. Жить по праву сильного – это путь в тупик. Кто есть холоп? Раб подневольный, потому и к потяжбе нерадив, потруждается лишь ради того, чтоб не получить наказание. Вольный же смерд, имея землицу, поле своё с любовью обрабатывает, богатое гобино собирает, и владельцу земли, то бишь боярину или князю, от такого потщания прок и корысть немалая, и смерд доволен своей жизнью. А ежели смерд – отчинник, то землю он пуще жёнки лелеет. Вы, вятшие мужи, порабощаете вольных поселенцев и думаете только о своей корысти. Такой уклад противен князю Владимиру. Он говорит, что отсюда все беды на земле, нельзя человеку жить по звериным повадкам.

Иван внимательно смотрел на Симоныча и подоброму улыбался.

– Что ты смеешься? Ужель глупость говорю? Ужель меня не понимаешь?

– Говоришь ты умно. А улыбаюсь я потому, что молод ты, а уже успел набраться такого благоумия, которое и не каждому мудрецу дано.

– Князь Владимир зело благоумен, а, как говорят, с кем поведёшься, от того и наберёшься.

– Может, ты и прав. Надо жить человеку не силой, а законом. Но я же помышляю о благости земли Ростовской, а не только о своей корысти думаю. А что касаемо рабов, тут ты не прав. Да, холоп подневолен, но не раб. Разве сравнишь холопа с семечем? Холопа нашего Правда защищает. Но, несмотря ни на что, торжища в Тавриде кишат невольниками.

– От ростовских бояр ты, особняком стоишь и, всё же, они к тебе с почтением относятся.

– Дружбой с ростовскими мужами я дорожу. Однако ты верно подметил, приходится мне чуток в сторонке быть, ибо не все меня разумеют. Много своих сбережений в затеянное дело вкладываю. Пока только одни убытки. Но верю – пойдут купцы, и я для них создам все блага, и пусть говорят, что у Кучки наилепшие волоки и гостинцы. Ежели останешься в Ростове, Симоныч, присоединяйся к моим делам, на свою долю будешь иметь свой прибыток, и полетное для князя возрастёт с мытного. Ежели мы не увидим сей благодати, то детям своим дело наше по завету передадим.

Что мог ответить посадник, если сам не ведал, как сложится его судьба.

– Сколько же земли ты прихватил без княжьей воли? – вдруг напрямик спросил Симоныч.

– А где он, князь-то? Я, чаю, увидит он сие своими глазами и останется доволен моим хозяйством. Разве не благодать я воззидаю в его волости? А ты за меня слово молви. Я в собину землю не прошу, мне своей отчины достаточно. Дал бы князь мне сию землю во владение без срока – и мне благо, и ему прибыль. Ежели в собину пожалует – не откажусь, но ведь он тогда служить принудит. Э-э, да чего о том рассуждать, ведь князья до Ростова не доходят, а уж мою отчину в сих дебрях непролазных, тем более обходят стороной. А неверные вятичи и голядь, как сидели в сих лесах, так и сидят до сих пор. Что я могу с ними сделать с одним моим попом? Вот и приходится дружину содержать. Меня бы здесь давно сожгли вместе с ним на одном кресте, ежели б не моя стража. Хочешь, верь, хочешь, не верь, но мне до сих пор приходится воевать с язычниками. Погнали их из Ростова и Суждаля, так они в леса подались. Некоторые из них в зловредных татей превратились, тем и промышляют. Без надёжной охраны купец в такие края не пойдёт. И попу тяжко в такой глубинке. Ни архиереям, ни князьям до нас дела нет. Вот прислал тебя князь в Ростов, так и бери дело в свои руки, испросил бы архипастыря в Ростов, тебе была бы опора духовная, и попам было б легче. Земле нашей нужна крепкая рука хозяина. Худо ли бедно ли, но Бута всё-таки держит какой-то ряд, иначе разбрелись бы все, как стадо овнов без овчаря. Пока княжич подрастёт, сколько времени-то минет, так что бери поводья в свои руки. Только не иди поперёк воли ростовских бояр, напрямую их не прошибёшь. Надо изловчиться так, чтоб распрю не допустить в земле нашей. Их нужно исподволь направлять

– Я тоже о том думал. Нужен ряд в Ростовской земле, но содеять это не просто. Воля княжья здесь нужна. А я всего лишь слуга княжий.

– Вот и худо! А ты сам направляй княжью волю, куда надо.

Симоныч опешил от такой прямоты. Но в словах Кучки узнал свои потаённые помыслы.

– Легко тебе говорить, ты княжью службу не несёшь. Князь Владимир советы слушает, но никогда ни у кого на поводу не идёт. Кроме одного случая… на Стугне… – Симоныч замялся. – Да и я никогда не предам заветы моих предков верно служить волостелям Руси.

– Ну, что ты, ужель думаешь, супротив князя тебя наущаю? Не так ты меня понял. Подсказать князю надо во время, как поступить. Ужель в том есть грех? Ведь ты же лучше знаешь здешние обычаи и людей. Вижу: ты человек чести, тебе можно доверять. А потому хочу поведать тебе свои сокровенные помыслы. Пойми, мне надо укрепиться в своих замыслах, а с ростовскими мужами так, как с тобой, не поговоришь, не хотят они меня понимать, разные мы с ними люди, хоть и русичи все, славяне. Это даже не замыслы, а лишь мечты. Но знать о них не должна ни едина душа. Так вот, слушай. Ростов древнейший град в волости. Там столы князя и владыки. Но град сей в стороне от гостинцев стоит. Потому и жизнь здесь захудалая.

– Пока не пойму, к чему ты клонишь, но согласись, каждый стольный град должон быть, как пуп, в срединном месте земли, а порубежные пригороды должны быть его надежной охраной.

– Конечно. Но послушай далее. Подумай-ка, почему Новгород и Киев стали в Руси первейшими градами, и населены более всех остальных градов?

– Почему?

– Они на главном гостинце стоят, на пути из варяг в греки. Это еще Рюрик домыслился, потому и перенёс свой стол из Ладоги в Новый град, то бишь в Новгород. Хоть Ладога гордится своим «первородством», но хиреет год от года, а Новгород процветает. Так и Ростову суждено хиреть. Посмотри-ка, Ярославль скоро обгонит Ростов по величине, ибо стоит он на волжском торговом пути.

– А почему же князь Олег Вещий ушёл из Новгорода в Киев?

– Он хотел взять под свою волю весь путь из грек в варяги, изгнать кочевников с низовьев Днепра. И стала Русь обладать двумя великими градами, один на севере, другой на юге. Грады эти полнятся людьми, торговля процветает, грады богатеют. Счастлива была судьба Киева и Новгорода, когда Русь была единой. Сейчас князья рвут Русь на уделы, не разумея того, что Новгород не может существовать без Киева, а Киев – без Новгорода. Что головой-то качаешь, посадник?

– Жутко становится. И не столько оттого, какую судьбу прочишь Руси, а потому, что говоришь ты правду, очевидную для всех, но все будто разом ослепли. Смотреть правде в глаза не каждый может.

– Слушай далее. Теперь Смоленск и Новый Торг становятся населёнными и богатыми градами. Почему? Да потому, что стоят они на средокрестии великих торговых путей.

– Но это давно известно. В чем же сокровенное?

– Ростов, как ни смотри, остаётся в стороне от гостинцев, и никогда ему не сравняться ни с Новым Торгом, ни со Смоленском. А я хочу перенести свой двор на Ламу…

– Эко ты как! Ужель хочешь стать вровень со Смоленском? Тебе же не позволят сего содеять ростовские мужи. Вроде говоришь ты всё верно, но что-то не то затеял.

– Да, да, на Ламе узелок торговых путей! – восторженно утверждал Иван. Но вдруг как-то смяк, и неуверенно произнёс: – Вот только не ведомо, чья там земля, то ли Смоленска, то ли Ростова. Одно радует: теперь Смоленск и Ростов отчинные земли князя Владимира.

– Ишь ты! Уже всё за князей решил. Святославичи иначе думают. Ты, Иван, воистину мечтатель. Доживём ли мы с тобою, когда по всей Руси воцарят мир и спокойствие?

– А ты слушай, слушай, потом будешь меня укорять и нарекать мечтателем. На таких мечтателях земля держится. Понимаешь, в чём незадача: ростовские мужи не хотят мне помогать, видя суть не в бесполезности моей затеи, наоборот, они боятся возвышения моего села. Помех не творят, но и не помогают. А одному мне с моей затеей тяжко приходится. Вот ежели б ты меня понял, да князю слово за меня молвил, глядишь, с княжьей помощью дело-то скорее пойдёт. Поперёк Ростова я не встаю, но ежели бояре не хотят, не могут видеть далее своего носа, то пусть и живут себе, как жили. Котороваться с ними не собираюсь. Моё село ближе к средокрестию главных гостинцев и, как бы ни упирались ростовцы, но я буду причастен к движению товаров. Надо лишь дать толчок сему делу. Почему Смоленск и Новый Торг могут пользоваться таким положением, а я не могу? Всё было б иначе, если б ростовцы поддержали меня. Давно бы уже переклюкали и Новый Торг, и Смоленск. Нынче Ростов в руках тысяцкого Буты Лукича и его ближайшего советника протопопа Иакова. Но против воли передних мужей они не пойдут.

– Это я уже почувствовал, матёрые в Ростове вятшие мужи. К ним нужен особый подход.

– Днесь у меня дружба с Бутой. Дай Бог, чтобы она не кончалась. Будет ли такая дружба между нашими детьми? Как они будут жить, когда мы уйдём в мир иной? Вот и хочется, чтобы моя отчина, моё Кучково меньше зависело от Ростова. Ростовцы это чувствуют, потому и приходится мне особняком стоять.

Симоныч досадливо покачал головой.

– Как бы ты ни тщился, а всё одно будешь зависеть от ростовцев. Ростов – стольный град волости, и этим всё сказано.

«Однако Иван перед трудностями голову не склонит. Не будет он ни из страха, ни по доброте души гнуть выю перед сильными мира сего. И во мне он желает видеть лишь сподвижника. Но это не от гордыни, а от потребности творить дела великие. Если б не было на земле таких неуёмных, скучно было б жить. Благорасположенностью Ивана ко мне надо дорожить», – думал Симоныч, глядя на вошедшего в азарт Ивана.

– Вот и не хотят ростовцы мне помогать. Словом, ни себе, ни людям.

– Может, плохо объяснил? Не увидели они своей корысти в твоих помыслах.

– Тут и разъяснять нечего, любому невегласу ясно, как пойдут непрерывно купецкие обозы через Ростовскую землю, будет богатеть наша отчина. В каждом селе храмы поставим, а в каждом граде-пригороде по каменному храму. Святой край Ростовский под десницей Богородицы! Чего ещё надо ростовцам!

– Эко, размечтался.

– Ну, что ты смеёшься? Видно и впрямь тебе, варягу, без отчей земли, без племени не понять русича. Ты же, Симоныч, благоумный муж, не разочаровывай меня своим показным равнодушием.

– Ладно, ладно, не обижайся, я же от чистого сердца. Прямо скажу: не хотелось бы мне быть скитальцем здесь, в Руси. Глядя на жизнь ростовской чади, и мне хотелось бы осесть крепко на земле, вот как ты, например. Но как это сделать, не ведаю. Видишь, и у меня есть мечта. Потому и близки мне твои помыслы.

– Лестно ведать, что у меня есть единомышленник, – с лица Ивана постепенно исчезала мечтательность, взгляд посуровел. – Ты, Симоныч, не иди поперёк воли ростовских мужей, не ломи в лоб, ищи другие пути. Дружину они тебе не отдадут, хоть земля разверзнется. Уж коли нас с тобой свела судьба, то надо потщиться понять друг друга. Прежде, чем являть свою и княжью волю, помни о том, и тогда у тебя всё будет ладно и добро. Не обессудь за поучение, но я от души хочу помочь тебе. Ежели ты изъявишь волю, то будем всем миром челом бить князю, чтобы оставил он тебя с княжичем в Ростове. У нас в том есть своя корысть, и ты это знаешь. Думаю, с князем сумеем сладиться. Говорят, он человек твердоумный. Остальное будет от тебя зависеть.

– Есть о чём поразмыслить, – чесал за ухом посадник. – Как князь на это посмотрит…

– Что ты всё на князя киваешь. Князь далеко, у него своих забот хватает. А общую кашу хлебать с нами – тебе, а не князю. Княжич зело млад, а подрастёт – наш князь будет. А тебе за верную службу князь село пожалует.

Приятно было Симонычу слышать эти слова, но он не обольстился и, блюдя достоинство, молвил в ответ:

– Помыслы твои, Иван, изрядны, и я с тобою единомышленник. Но пойми, не хозяин я судьбы своей.

Иван только укоризненно посмотрел на него и ничего не сказал.

Симоныч понимал, что перед ним встаёт противоречие: либо он примет волю и уклад жизни ростовцев, либо он должен встать на путь преодоления кондового мышления бояр. Но с какой силой он будет покорять ростовцев? Ласковым словом их не купишь, тут и надеяться нечего. Силой? У них дружина чуть ли не в тысячу воев, у него – сотня гридей и отроков. Худо без князя, нет опоры. Что днесь происходит в Переяславле? Неужели в Муроме свершится ратное столкновение? Нет ничего, хуже безвестия. Как быть?

Посадник испытывал чувство разверзшейся перед ним пропасти, и он должен либо перепрыгнуть её, либо топтаться на месте. От его решения зависела не только его личная судьба, но и всей чади ростовской. Оставить всё, как есть, и ждать, пока подрастёт княжич? Нет, плыть по течению – это не в характере Симоныча. Сколько воды утечёт, пока княжич вырастет, разве можно упускать это время в бездействии! Многое можно успеть сделать. Главное же – воспитать княжича, не допуская влияния на него ростовских бояр. При поддержке суздалян и такого влиятельного боярина, как Кучка, можно жизнь в Залесье изменить, да так, чтоб Ростов встал вровень с лучшими землями Руси. Симоныч представил мысленно низко кланяющихся ростовских бояр.

Нет, это не пустые мечты. Да, он может стать могущественным боярином: стоит только увеличить опольные земли возле Суздаля в два-три раза, и будет у него с княжичем дружина не менее и не хуже ростовской. А ежели ещё увеличить распашку под яровые и озимые… О-о, при таком богатстве и князья соседних земель будут почтительно кланяться волостелю Симонычу.

Он, ежели останется в Ростове, никогда не будет в воле ростовских мужей. Но как при этом не допустить распри? Не хотелось думать об этом, он гнал от себя эту мысль, но от неё не убежишь, она живёт в голове помимо его воли. Хватит ли у него мудрости найти то единственно правильное решение, сохраняющее его честь – как посадника, как наследника кровей шведских конунгов, и не ввергнуть в омут раздора ростовскую чадь? Разве можно убежать от этих мыслей?

Понимал Симоныч и то, что для свершения такого судьбоносного замысла, меняющего весь уклад жизни, нужно обладать твёрдой волей, нужен душевный порыв на совершение задуманного. Ему почему-то казалось, что князь может согласиться и оставить его в Ростове. А далее что? Не в его характере жить, гадая: либо – либо. Тут должен быть расчёт. Говорят, русич задним умом крепок. Может быть, правильно говорят, но только не для Симоныча это. Ему надо видеть, хоть немного, каковы могут быть последствия поступка. Жить вслепую он не умел и не хотел. Он понимал интерес князя Владимира в пребывании сына и посадника в Ростове. При нынешнем положении дел в Руси для князя есть прямой смысл иметь крепкую отчину на севере, наравне с Новгородом и Смоленском.

Ежели Русь есть родина Симоныча, то почему он не может иметь маленький кусочек этой родины, чтобы стала она для него ещё роднее? Ему часто грезились безымянная речка с осоковыми берегами и песчаными отмелями, светлая берёзовая рощица на берегу, село на взгорке, пусть не такое богатое, как у Кучки, но своё! Храм посреди села с крутой крышей и крестом, колодец, мельница… Милый кусочек родины, где растут дети среди мирной лепоты. Как-то незаметно для себя Симоныч успел полюбить Залесский край с его ласковой природой, побуждающей человека к щемящей сердце мягкости, приглушающей дикость нравов людей в южных землях.

«Велик и дерзок замысел Кучки, – часто вспоминал Симоныч. – А ежели мы с ним станем сообщниками, глядишь, и другие мужи присоединятся. Тогда вполне осуществимо поднять Ростовскую волость за короткое время вровень с Новгородом, ежели всем миром навалиться! Иван – достойный муж своей земли, так и надо дерзать. Для великого замысла нужен и размах во всю ширь, мелочиться тут нечего. Только теперь заручиться бы поддержкой князя. Ведь от него и помощи не требуется никакой, кроме согласия. Не может он не согласиться, ведь корысть от сего дела очевидна».

Возвращаясь в воспоминаниях к прожитым годам, Симоныч всегда ощущал какую-то пустоту, будто душа потоптана копытами половецкой конницы. Прожитая жизнь не оставляла чувства незыблемости, опершись на которую, можно было уверенно шагнуть в будущее. Да, прожита всего лишь треть жизни. Немного можно вспомнить добрых дел, но никто не может его упрекнуть, что жил не по совести. Он, наконец, понял, что он не воин, не разрушитель, что душа его стремится к созиданию. Откуда это? Конечно же, от отца! Сколько доброго сделал варяг Шимон-Симон для своей новой родины! Князьям сравниться ли? Будут ли таковые устремления у потомков, далеких потомков? Подсознательно Симоныч улавливал в себе жажду деятельности во благо, а не на разрушения. И только после встречи с игуменом Даниилом, после разговора с Иваном Кучкой, он уверовал в свою стезю и почувствовал причастность к большим делам. Впереди вся жизнь, и прожить её хотелось ярко.

А сейчас он, гость кучковского хозяина, наслаждается окружающей чарующей природой и своим бездельем. Этот отдых был ему совсем не лишним, и он понимал это.

От Симоныча не ускользнули натянутая улыбка и грусть во взгляде, скрываемые приветливостью Варвары. Он сочувственно смотрел на неё, гадая, какая же хворь её одолевает?

А у Серафимы в глазах появлялась горделивая лукавинка, дескать, знаю, что привлекательна, вижу, что любуешься, а я себе на уме. Но если уж заговорит, то открыто, непринуждённо, излучая ум, словом, сущее обаяние. И Симоныч млел перед ней, чувствовал, как между ними возникает душевная близость.

В тот год осень никак не хотела уступать свои права и была на удивление тёплой. Дожди перепадали изредка и несли с собой ещё большее тепло. Стоял тихий осенний вечер. Солнце вот-вот уплывёт за дальний заречный лес, раскинувшийся тёмной неровной полосой по всему горизонту. А здесь, в бору, тени от вековых сосен становились гуще, плотнее. Косые лучи бросали последний всплеск света между стволами, пронизывали насквозь кроны деревьев. Симоныч, следуя привычке Ивана, иногда прогуливался в одиночестве по берегу реки. Он брёл, любуясь заречными далями, предаваясь раздумьям. За рекой на заливных лугах стога сена отбрасывали длинные тени. Пытался их сосчитать, но на второй сотне сбился, а глаз охватывал ещё в два раза более того. Вот оно, могущество Кучки! И угодья безмерные, и люда работного достаточно. Хлеб и скот – это главное для жизни, а уж потом всё остальное, и мягкая рухлядь, и борти, и рыбные ловы, и всякое рукоделие. Не будет хлеба – не будет скота, не будет и всего остального. Хлеб, и только хлеб, может дать толчок развитию волости. Не-ет, что ни говори, а суздальское Ополье – это дар Божий.

Симоныч успел проехать Ростовскую волость вдоль и поперёк. Повсюду взор его радовали необъятные просторы лугов и полей, светлые берёзовые рощи, тенистые таинственные дубравы, приветливые при солнце вековые боры, неисчислимые малые и большие озера и реки. И вся эта земля кишела жизнью полевых, лесных, водных обитателей!

Симоныча охватило ощущение полноты жизни. Он присел на подмытые весенним паводком корни старой сосны. Взор радостно скользил по заречной дали, уплывающей вместе с закатом в густую пелену наступающей ночи. Он поднял голову, глянул в темнеющую синь неба. Там робко одна за другой появлялись первые звёзды. «Есть ли край мироздания? Что есть в нём Русь? Крошечный островок? А земля Ростовская – песчинка? Однако от одного края сей «песчинки» до другого надо ехать две седмицы! – он мысленно представил ширь от села Кучкова до устья Клязьмы, и от Клязьмы до Белоозера. – Ведь в каждую сторону по триста с лишним вёрст. А где край сей земли к востоку от Белоозера? Гдето в устье Сухоны? А что дальше? Вот и получается, что Ростовская земля бескрайняя. Новгородцы неспешно, но упорно продвигаются в Заонежье. Ростовцам тоже не худо бы покорить и обложить данью чудь заволоцкую. Днесь земле Ростовской и её волостелю нужно силы копить, – и опять мысли унеслись в далёкий Переяславль. – Что там происходит? Видно, половецкие ханы крепко держат князя Владимира, ежели до сего времени не приехал в Ростов, как обещал. Как там жена, дочка? Не хворают ли?»