Текст книги "Суздальский варяг. Книга 1. Том 1."

Автор книги: Валерий Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

О, Ермола понял предостережение посадника, и уже спокойно, без горячности пытался оправдаться:

– Давно я уже не гвоздочник. А отец лежит хворый. Костоломка его загрызла, потому и в храм не может ходить. Твори, боярин, исправу, в чём повинен – отвечу. Марьюшку же в обиду никому не дам.

– Заступничество твоё похвально, но за буесть на господском дворе будешь отвечать. – Повернулся к Амвросию: – Ты, отче, в сих делах есть верх правды, тебе и вечину являть.

Протопопу не впервой. Все семейные неурядицы через его суд прошли. Бывало и с умыканием девиц приходилось суд творить. Но одно дело творить суд, да правду искать среди простой чади, а тут дочь купецкая, да и купец не из последних… Амвросий перекрестился и молвил:

– Волею Божьей, блюдя заветы Церкви, именем княжича Гюрги Володимерича, быти в споре тако: за буйство на суде перед очами княжича и посадника на Ермолу налагается вира в гривну кун. – Протопоп обвёл взглядом толпу, остановился на купце. – А тебе, купец, надо было дочь держать под присмотром. Сам проспал, а теперь ищешь правду? Она вольна в своем выборе. Подумай крепко и дай отцово благословение. Коли дщери озадок не выделишь, неправда твоя против тебя же обернется.

Толпа одобрительно загудела.

– Свой выкуп за купецкую дочь сможешь ли дать? – спросил посадник Ермолу.

– Будет сговор – будет и торг, будет товар – будет и цена. Моя цена велика еси, Марьюшке она ведома. Отец её внакладе не останется.

После суда посадник решил откровенно поговорить с Амвросием, ибо не ожидал он такой нетерпимости, кою явил протопоп.

– Напрасно ты, отче, соль на раны сыплешь, предков хулишь. Архиереи от грек пришедшие, и то понимают, прошло то время, когда огнём и мечом веру Христову утверждали. А ты же русич. Не понимают и не принимают люди насилия в деле духовном. Вера должна входить в сердце тихо. Сила Божья в слове и оно должно доходить до людей не грозным окриком, а разумностью. Ежели б мы все так с людьми разговаривали, то и Зеремил давно бы крестился.

Ох, как вскипел протопоп!

– Молод ты, боярин, меня поучать. Дела духовные – се мое поле. Люди забыли те времена, когда язычники над ними пакости творили. От Ростова до Белоозера встань черни глумилась над христианами. Сколько душ погубили, видеть сие надо! Первосвятителям нашим гонение чинили, благоверного Леонтия сгубили!

– То был злой умысел волхвов, а смерды от глада за ними пошли. Ермолка строптив, но он не злодей, а овца заблудшая. Худо, ежели человек перестанет чтить предков своих, ежели они и молились своим идолищам. Нам с тобою не по силам запретить игрища. В Русальную седмицу, верно, весь Суждаль и слободы окольные ночью на Нерли костры жгут. Повсюду так. Сам-то, отче, верно в отрочестве тоже с девками через костёр скакал? Прости меня, не сердись, я ведь по-доброму говорю.

Амвросий снисходительно улыбнулся:

– Свои грехи я давно замаливаю. Разговор же наш, думаю, на пользу обоим. Обиды не держу.

– Присмотрелся я и вижу, суждаляне любят тебя. Ты хоть и строг, но справедлив и бескорыстен, помогаешь многим. Крепи своё доверие и дальше, и в том я тебе помощник. С кузнецом же сам разберусь. Нужен он мне. Видел я его рукоделие на торжище. Князь Владимир всех рукодельников в милости держит. Мне велел искать мастеровых разных дел. Суждаляне говорят, лучше Ермолки в округе нет кузнеца.

Отец Амвросий слушал посадника, а сам думал: «Наконец, появился в Ростове разумно мыслящий волостель. Будет людям опора. Земля истосковалась по хозяйской воле».

Княжич мало чего понял из разговора взрослых, но что-то его задело.

– Ну, а ты что скислился? – погладил Юрия по головке дядька.

– Грех на мне, дядька! – шептал княжич.

– Ого! – засмеялся дядька добродушно. – Сказывай. Вот и отец Амвросий послушает. Может, отпустит твой грех.

– Крестик свой потерял, – говорил со страхом княжич. – Тамо, на Нерли.

– Да-а, это дело серьёзное, – шутливо нахмурился дядька. – Как же нам быть, отец Амвросий?

– Грех, конечно, есть, но дело поправимое. Нынче вечернюю молитву будешь творить на коленях перед образами. Прочтёшь «Отче наш» пять раз. Дядька поможет, подскажет. А крест наперсный дам новый. Но, смотри, боле не теряй.

Княжич повеселел, но дядьке не понравилась его беспечность.

– Ты, Гюрги, пойми, это мы тебя прощаем и помогаем исправить твою оплошность, но Господь может по-своему наказать. Расскажу в назидание один случай. Отец твой, когда ещё на черниговском столе сидел, был однажды на звериных ловах на речке Беловосе. И не заметил он, как потерял образ Михаила-Архангела⁷, который носил на груди на золотой цепи. И сошло на него в это время наказание Божье. Упал князь с коня и повредил ногу. Долго болел, был вельми плох. Лекарь его, армянин, прямо сказал, что дело безнадёжное, и надо готовиться к худшему. А инок печерянин Агапит вылечил твоего отца. Игумен Печерский Стефан сказал, чтобы князь молился много. И Богородица услышала его – ведь на гривне была начертана молитва: «Господи, помози рабу своему Василию. Аминь». А ты ведаешь, что отец твой во Христе наречён Василием? Вот и добро. Вечернюю молитву отстоиш на коленях. Постараешься, может, господь и не накажет.

Раздумья посадника прервали пришедшие попрощаться Наум Данилыч, отец Амвросий, игумен Даниил.

– Заутре в обратный путь? – спросил игумен.

– Да, заутре в Ростов возвращаюсь. Благостно вы тут живёте, ажо уходить не хочется.

– А ты оставайся вовсе, – шутливо отозвался Данилыч. – Мы тебе и двор поставим.

– Котороваться с ростовцами задумали? Нельзя сего допустить. Суждальская чадь свою землю добро возделывает, любо зреть сие. Земля здесь тучная зело, и нивы густые. Нешто можно в такой земле распрю сеять? Беречь её надо, да пустоши возделывать.

– Да, наша земля-матушка щедро кормит, – подтвердил Данилыч. – Ты, Симоныч, видел, каково ноне гобино ожидаем. Скоро жатва. Две трети сего жита пошлём с тобою князю. Пусть крепнет сила нашего князя, и пусть нас в обиду не даёт половцам. Да продлит Господь лета князю Владимиру Всеволодичу.

– Вам ли половцев стеречься? Вы от них лесами тёмными сокрыты.

– Это верно. Но они ведь и леса могут обойти, два конных перехода и они здесь могут быть. Я, грешный, знаю коварство поганых, – заметил игумен. – Инок Пахомий сказывал, как они прошлым летом разорили обитель Печерскую, иноков не пощадили, дом святой Богородицы ограбили, надругались над гробом преподобного Феодосия, и могила твоего батюшки пострадала. Так что, пусть крепит князь свои силы, дружину множит, а мы, грешные, уж тут потщимся, поможем нашим посильным трудом.

– Любо слышать такие речи. Жаль только, не каждый так мыслит. Далеко, дескать, земля Переяславская, наше ли дело пещись о княжьих делах, и такие речи приходилось слышать. Сила у половцев днесь велика, тяжко Руси приходится от их набегов. Но грады наши и землю они завоевать не могут, ибо как тати придут, чтобы откуп получить, и уйдут обратно в Поле. Не могут они жить на нашей земле, им стада и табуны кормить надо в бескрайней степи.. Нам бы два-три лета передышки, как говорил князь, тогда бы сами стали с половцев дань брать.

– Твоими бы устами, Симоныч, да мёд пить, – бросил весело Данилыч. – Наливай! – кивнул он чашнику. – Ну что ж, за удачу нашу общую. За встречу и знакомство.

– Не-ет, так не по обычаю, – встрепенулся протопоп. – Прежде подымем чарки за Христа Спасителя, за Пресвятую Богородицу, а ужо потом за наше благоденствие.

Мужи опрокинули чарки, как принято, вытерли дланями бороды, потянулись к капустке квашеной.

– Ты, Симоныч, не взыщи, нет у нас вина заморского. Мы тут взварцем да сытой довольствуемся, да тем, что в земле-кормилице выращиваем. Сидя в Ростове, нас не забывай. Хоть Суждаль пригород, но изрядно вятший град, – подметил протопоп Амвросий.

– Нешто можно забыть то, что я здесь узрел своими очами. Есть ли где ещё такой люд, который, как суждалянин любит свою землю? И это отрадно. Благословенная земля. Живёте в мире и спокойствии, лишь с Зеремилом воюете, – улыбался Симоныч. – Чего ещё надо для счастья человеческого! Пусть не так богато живёте, как в южных землях, но зато благостно. Здесь душа расцветает, жаждет свершений.

– Это верно, – согласился Наум Данилыч. – Соседи, слава Богу, не тревожат. Булгары, мордва, черемисы – народы мирные, оседлые, не то, что половцы. Нам бы гостьбу с ними ширить. Конечно, как говорят, в селе не без юродивого. Летось к Мурому приходили с Волги какие-то ушкуйники, пограбили округу и ушли безнаказанно. Но это не те булгары, кои на земле сидят и землёй кормятся. Тати и головники и у нас есть, все они из беглых холопов. Это отребье не любит на земле потруждаться, лишь бы только за счет других поживиться. А страдают от них, прежде всего, смерды, самая беззащитная чадь.

– А княжич-то где? – вдруг вспомнил отец Амвросий. – Попрощаться бы с ним надо.

– Гюрги на заднем дворе, возле житниц – любимое место детворы. Со своими погодками играет. Он борзо освоился здесь за эту седмицу, друзьями обзавелся. Не знаю, почему, но здесь я ему больше воли даю. Окреп он за последнее время, и мыслить стал иначе, не по-детски. Спрашивает как-то меня, почто отец Чернигов отдал князю Олегу Святославичу? Я же, говорит, там родился. Верно, отвечаю, там твоя родина, но что поделаешь, такова жизнь, в коей ты будешь разбираться, когда подрастёшь. А пока нам с тобой, надо исполнять волю твоего батюшки, и быть там, где он велит. Вот, говорит, когда вырасту, будет у меня дружина, верну себе Чернигов, там двор княжий и храм каменный изрядно лепые.

– Ну, будь здрав, Симоныч, доброго пути, не забывай суждалян.

Сегодня Ермола ничего не вывез на торг, хотя и было у него заготовлено много разных поковок, всегда нужных в хозяйствах горожанина и селянина. В сарае оставались лежать жиковины узорчатые с крюками для навески дверей, замки с разными хитростями, топоры, серпы, гвозди… Он делал много разных инструментов для плотников. А однажды вместе с отцом ковал по особому заказу мечи и оскепы для ростовской дружины. Отец знал секрет харалуга и передал свои знания сыну.

Ермола ходил по рядам, вглядываясь в разные украшения, но не видел ничего подходящего. Нет, он не собирался что-то покупать, он искал дивное узорочье, затейливый рисунок как образец для нового заказа. Вот стеклянные зелёные наручи и бусы из Киева – там много такого добра. Вот кожаные пояса с серебряными и медными пряжками и узорчатыми накладками. Вот женские височные серебряные подвески – изделия местных мастеров. А вот подвески, напоминающие гусиные лапки – это товар кузнецов из мери. Но ничего не нашёл Ермола, что привлекло бы его взгляд.

Ермола был прощён. Марьюшкиного обидчика посадник хотел тоже наказать, но она упросила не омрачать никому радость от справедливого княжьего суда. И не стал посадник никого наказывать, ограничился раскаянием обеих сторон. Более того, Ермола получил заказ от самого посадника! А велел он сделать женский венец из серебра с подвесками-рясками и наручи с узорочьем. Вот и ходил кузнец по торжищу, искал образец. Но так ничего и не нашёл. Это не омрачало его, ведь он готовился к свадьбе! Посадник вступился за кузнеца и смог уговорить купца выдать за Ермолу свою дочь Марьюшку. Сперва купец заколебался: разве мог встать мастеровой вровень с купцом! Но кузнецто едва ли не богаче купца, а главное, в милости кузнец у самого посадника. Трезвый купеческий расчёт взял верх, и согласие на свадьбу было дано. При этом и Марьюшка характерец свой показала, настояла на своём: «Не пойду за Евстафия!» – сказала, как отрезала. Такого не бывало, чтоб дочь отцу перечила, осмелела девка под покровительством посадника. И пришлось отцу смириться.

Довольный судьбой, Ермола готов был трудиться день и ночь, лишь бы не упустить своё счастье. Он ходил по торжищу в приподнятом настроении, вдруг услышал тревожный голос:

– Верховые борзо скачут, никак что-то случилось. Пыль-то каку подняли.

Ермола приложил руку ко лбу, всматриваясь вдаль: к мосту во всю прыть мчались два всадника.

Миновав реку, они прямиком направились через городские ворота ко двору тысяцкого. Как вихрь ворвались они в неторопливую жизнь суздалян.

Дворской тиун дремотными глазами смотрел на соскочивших с коней всадников, много-де тут всяких ездит, посадника домогаются, будто у него нет иных дел, как выслушивать каждого.

– Не-ет поса-адника, – томно зевал тиун. – С княжичем он в Ростове.

Но, узнав, что посыльные от князя Изяслава, и что к Мурому идёт войско черниговского князя, тиун засуетился. Распорядился быстро сменить коней, стал собирать дворовых слуг, как обычно куда-то запропастившихся, постоянно причитая:

– Боже милостивый! Царица Небесная! Да за что же нас, грешных…

Не прошло и часа, как весь Суздаль уже знал: Муром в беде, Изяслав просит помощи. Сонное спокойствие суздалян, как рукой сняло. Торг шумел людскими голосами, ржанием лошадей, люди оживлённо обсуждали тревожную весть.

А в это время, ничего не подозревая, купецкую дочь Марьюшку готовили к свадьбе. Отец едва успевал гонять дворовую челядь: припасы надобно готовить, бочки с медами поднимать из погребов, готовить сундуки с приданым, и всюду нужен его хозяйский глаз.

Марьюшка увлечённо, самозабвенно и безмятежно, с большой любовью, в светлице вышивала заморскими нитками воротник рубахи для жениха. Вдруг дверь резко распахнулась. Марьюшка от неожиданности вздрогнула. На пороге озабоченный, нахмуренный стоял отец. Он робко подошёл к дочери, бережно взял в руки вышивку.

– Зело красно рукоделие, шито на аксамитовое дело, – подавленным голосом говорил отец. – Рисунок травный вельми искусен. Но, доченька, сие дело оставь, свадьбу отложить придётся.

Марьюшка вскинула испуганный взгляд на отца: на шутку не похоже, значит, что-то случилось. Она насторожилась.

Отец, стараясь быть спокойным, говорил мягко, чтоб уж совсем дочь не испугать:

– Ворог к Мурому идёт. Бирючи на торгу огласили. Может, и Суждаль не минует. Я уже гривны по кувшинам рассовал, ночью хоронить буду. Посадника в граде нет, кто и как будет оборонять Суждаль, Бог знает.

Марьюшка слушала отца, и глаза её полнились слезами. Нажитое богатство можно в землю спрятать, а как сохранить едва зародившееся счастье её и Ермолы?

Благостно на душе. Отдохнул Симоныч в Суздале от суетных забот.

А княжич не переставал удивлять дядьку отнюдь не детскими вопросами, да такими, что не сразу и ответишь.

– Дядька, а почему тебя называют Гюрги или Георгий, а меня зовут Юрги, а матушка назвывает Юрушкой?

– Нет тут никакой разницы, просто зовут кто как привык. И я и ты, оба мы Георгии, а близкие люди называют нас Гюрги, Юрги. Святого Георгия люди называют попросту – Егорием. Привычка – вещь сильная, липкая.

– Дядька Гюрги, почему батя не сел в Киеве, ведь там мой дед сидел?

– О, Юрги, не по летам вопрос задаёшь. – Дядька задумался, как ответить, чтобы не последовало ещё множество вопросов. – Понимаешь, твой отец не хочет, чтобы князья которовались меж собою. К гибели это ведёт Русь. Тесно стало князьям в Руси, потому и отнимают грады и волости друг у друга, а поганые только того и ждут. В прежние времена старшего князя чтили яко отца, а теперь…

– Ужель нас могут из Ростова прогнать?

– Могут, коли ряд не блюдут, – нехотя отвечал дядька. – Нет у нас сил отстоять свою честь и власть, коли твой батюшка не поможет. А у него сейчас дела тоже плохи. Отец дал нам гридей, от сердца своего оторвал, сам остался ни с чем. Отряд гридей – это не войско, это лишь охрана. Одна надежда на помощь твоего брата Мстислава у него сила велика. Опричь того есть дружина ростовская, но без воли передних мужей мы не можем сей ратной силой распорядиться.

Княжич нахмурился. Ничего, скоро он подрастёт, будет у него своя дружина в тысячу воев, и станет он настоящим князем, вот уж тогда он поставит ряд. Ростов дан ему отцом, и этот град он никому не отдаст. Жаль только, нет рядом матушки. Но когда-то надо становиться хозяином. Сколько нового он здесь за последнее время увидел! И Ростов… Это же теперь его город. И Суздаль тоже… Конечно он их никому не отдаст! Вот только если батюшка не пошлёт в иную отчину.

Дядька заметил снулость во взгляде Юрия. Утомилось дитя. За этот год княжичу о многом приходилось задумываться, о чём раньше и не помышлял.

Георгий чувствовал, как меняется Юрий, как у него появляются новые чувства к близким.

Вспоминая предсмертные слова отца, Георгий, будучи в новой обстановке по-иному осмысливал их. «Разве может стать когда-нибудь родиной завоеванная земля? Вот завоевали варяги Нормандию, Сицилию, и сколько бы их поколений там не родилось, не станут эти земли отечеством воинственных пришельцев. Там, в этих землях, покоятся кости многих поколений местного народа. Предать это забвению можно, лишь истребив весь завоёванный народ. Возможно ли такое? Когда–то германские племена завоевали Рим, но Рим существует и доныне. Нет, не может быть такой ратной силы, коя могла бы истребить целые народы. Наоборот, много сказано о том, как исчезали племена – завоевателей. Сколько веков стонали славяне от нашествия – хазар, печенегов. Где теперь хазары? Рассеялись, исчезли, растворились в среде завоёванных народов. И от половцев ничего не останется, поглотит их Русь, как бы тяжко ни приходилось от их набегов. И нас, варягов, Русь поглотила. Родина… Отечество… Разве это не одно и то же? Для русича это равнозначно, а для меня – нет. Моя родина – Русь, но отечество – Свиония. В Руси я родился, здесь и первые шаги делал, цепляясь за подол матери. В Свионии жили мои предки, отец там родился, но прах его приняла земля Руси. Сложны переплетения путей жизненных».

Георгию вспомнились дни, когда мать, тяжело больная, лежала на смертном одре. Тогда, глядя на высохшие, с синими прожилками, материнские руки, он вдруг понял, как мало она слышала от него ласковых сыновних слов, и такая безутешная жалость пронзила его, встав комком в горле. Вот ведь как черства мужская натура. В детстве одолевала робость лишний раз сказать доброе, ласковое слово матери – как же, сверстники маменькиным сынком обзовут, стыд-то, какой! В отрочестве, юности, казалось, он вырос из таких нежностей. Но вот пришло время, оглянуться бы, да восполнить упущенное, но уже поздно.

Всю свою любовь он теперь отдавал жене и дочке. Они сейчас далеко, но любовь к ним становится только сильнее. К Юрию он относится не просто, как пестун, а по-отцовски, с душевностью, и княжич чует это детским сердцем.

Привязанность к дядьке всё глубже овладевала Юрием. Ему нравился уверенный в себе и всё ведающий дядька Георгий. С ним хорошо и надёжно, хотя он по-отцовски строг, но не лишал Юрия ласки, иногда обнимая и прижимая к своей груди. Дети не разумом, но сердцем чувствуют неискреннее отношение к себе.

Со временем Георгий чаще стал задумываться об отношениях с княжичем: «Да, сеять в душу добродетель надо с детства. В отрочестве будет поздно. На невозделанной почве и сорняки могут вырасти. Конечно, и окружение, в коем он будет расти и дальше, тоже окажет своё влияние, но основу нрава надо закладывать теперь. И князь Владимир говорил: «Смотри, не упусти время, не дай Юрию вырасти кривобоким саженцем».

Никогда ещё с такой силой не охватывала Георгия жажда жизни. Он сознавал, что способен на некое великое деяние, но какое, он ещё не знал. Однако не зря же Господь ниспослал через игумена Даниила дар видения благодати земли Суздальской и её благословенного предназначения.

И то удивительно, что совсем недавно Залесье было для молодого посадника неведомым краем. Но теперь он всем своим существом понял, какие светлые горизонты могут здесь раскрыться. И он утвердился в своей мысли убедить князя оставить его здесь с княжичем. Это ли не прозрение? «Воистину пророческие слова сказал игумен Даниил, – вспоминал посадник часто беседу в Дмитриевом монастыре. – Сколь широко мыслит, и как прозорлив! Ему бы не игуменом, а владыкой духовным быть в Ростовской земле». Как княжич видел в дядьке свою надёжную опору, так и Симоныч теперь не мог обходиться без советов игумена Даниила.

ГЛАВА 7. РАЗВЕТ

Переяславль сотрясали события, грозившие большой войной с половцами.

На княжьем дворе переполох – прибыли послы ханов Итларя и Китана с намерением вести разговор об откупе. Но, прежде чем войти в город, потребовали в заложники княжича.

Князь Владимир Мономах сидел задумчиво у окна. На его лице отражался свет мутных оранжевых стёкол, придающих его рыжеватым волосам огненную окраску. Сдвинутые брови и морщины на переносице выражали глубокую озабоченность. Ему вспомнилось, как полтора года назад Святополк не послушал его совета не вступать в битву с половцами. Словно нечистая сила толкала Святополка вступить в сечу. И русичи были жестоко разбиты на Стугне. Много лучших мужей полегло тогда, и половцы стали чаще появляться под Переяславлем и Киевом. Сожгли Торческ, ибо не могли они смириться, что Русь приняла под свою защиту торок. День ото дня наглеют поганые. Теперь вот требуют выдать в заложники сына.

Недавно, собрав последние силы разорённой Переяславской волости, удалось всё-таки изрядно потрепать поганых под Римовом. Чего теперь хотят? Что замыслили? Пришли, якобы, малым числом, лишь с охраной, но разве можно им верить? Знать бы, где у них все полки стоят. Русь нынче слаба, переяславскими и киевскими полками поганых не одолеть. К тому же и Олег может в спину ударить. За какие грехи Господь уготовил такое испытание?

Грехи, конечно, есть. Глубокие складки означились на лбу князя. «Как же быть с ханами? Вон, у Ратибора руки чешутся, уж так ему хочется отомстить за поражение на Стугне, только дай знак – всех послов перебьют. Но это не месть, это бесчестие. Они же пришли на переговоры. Хотя, какие там переговоры, у поганых одна цель: всю Русь обложить данью. А мы сейчас как никогда обессилены, а потому надо идти на переговоры».

Владимир не слышал, как в горницу вошёл митрополит.

– Пошто грустишь, княже?

Владимир резко повернулся и, скрестив ладони, подошёл под благословение.

В недавнее время Ефрем был епископом Переяславским. Опекал Ростовскую епархию, где после кончины Исайи уже пять лет владычное место пусто. Была подопечной Ефрему и Смоленская паства. Друг и наставник князя Владимира, Ефрем часто бывал в Переяславле после поставления в митрополиты, по-прежнему опекая свою паству. Владыка любил Мономаха за рассудительность, за сострадание к сиротам и вдовам. Было у них и общее пристрастие: строили храмы, хоромы, общественную баню, водоотвод из кромника в реку, кирпичную городскую стену взамен деревянным градницам. Ефрем лучше всех знал путь к сердцу князя Владимира, всегда находил нужные слова, доходящие до глубины души в трудную минуту.

А вот киевского князя Святополка митрополит, мягко говоря, недолюбливал – душа у него не княжья, а купецкая, алчен и скудоумен, но коль Божьим промыслом сидит на киевском столе, то ради единства Руси, кое нынче зело хрупко, надо хотя бы внешне чтить великого князя.

– Думаю, владыка, о том, как ненасытна алчность людская к злокорыстию и где её корни обретаются. Китан с Итларем пришли за откупом, требуют сына в заложники. После позора нашего на Стугне они теперь ежелетно будут требовать откуп.

– Ведаю, наслышан. Тяжко Божье испытание, паки роптать грех. А потому надо думать, как быть с ханами.

– Худо днесь на Руси, и поганые это знают. Непокорные вятичи Киеву дань не дают. На Волыни никак ряд не установить. Святославичи смуту творят. Отдал Олегу Чернигов, думал, успокоится, но ему этого мало. Пока мы не объединимся, нам поганых не перемочь.

– Ежели безверные требуют в заложники княжича, знамо, разговор будет тяжкий. Надо бы скликать передних мужей, может, кто из них что-то ведает. Нынче уже поздно, пора перед образами вспомнить днешние грехи да просить Господа о милости. Паки Власьев день на дворе – темнеет рано. Заутре суббота, кликни думцев пораньше.

– Однако поганые опасаются ночью у городских стен оставаться без заложника, требуют сейчас обменяться. У меня злого умысла нет. Придётся отправлять Святослава. Как ты, владыка, мыслишь? Осьмнадцатый год ему идёт, ни силой, ни разумом его Бог не обидел.

– Коли злого умысла не таишь – отправляй, пусть с половцами переночует. Да хранит его Господь и пресвятая Богородица, – владыка осенил крестным знамением князя и, опустив голову, вышел также тихо, как и вошёл.

Итларя проводили на ночь в дом Ратибора. Изба была хорошо натоплена, и хан с охраной быстро сомлели после февральской метели и от обилия хмельного (боярин уж постарался в угощении).

Китан же остался за стеной кромника, расположив небольшой стан в болони, между внешними и внутренними городскими валами, приставив к шатру княжича Святослава двойную охрану.

Утром, ещё затемно, Ратибор услышал шум на дворе. Вышел на крыльцо. Дворовые слуги держали за повод коня, а всадник кричал, размахивая плетью:

– Не узнали, пёсьи морды, боярина киевского князя! Я вот вам…

– Кто таков? – крикнул Ратибор в темноту.

Слуги перестали галдеть. Всадник, соскочив с седла, вразвалку подошёл к Ратибору. В свете факела Ратибор узнал Славату, и кивком головы пригласил в избу.

– Сказывай, что случилось, ишь, запыхался. Не опасайся, половцы в соседней избе.

– Всю ночь скакал. Святополк как узнал, что к князю Владимиру половцы пожаловали, послал меня упредить о пакости князя Олега – заедино он с Итларем.

– Стоило ночь скакать из Киева. Будто мы сами не ведаем о родственниках князя Олега.

– Ныне они сговорились, получив откуп, вместе идти на Переяславль, и тогда…

– Что же ты ко мне-то прискакал? Шёл бы прямо к князю.

– Святополк передал всё из уст в уста, нет при мне ни грамотицы, ни берестья, велел изустно передать. Князь Владимир, поди, и не узнал бы меня… С тобою сподручней.

– Как же Святополку стало известно о приходе поганых, ведь они лишь вчера вечером здесь появились?

– Жена его, дочь Тугоркана, накануне сородичей с Поля принимала, они и выболтали все новости после обильного воспития. Сам ведаешь, жёны прежде нас все новости узнают.

Ратибор строго наказал гридям стеречь, и ни под каким предлогом не выпускать из избы Итларя с охраной. Сам же со Славатой отправился к князю.

В гриднице собирались передние мужи. В дверях появились князь и митрополит. Бояре встали, поклонились. Митрополит благословил присутствующих, и князь начал говорить:

– Мужи вятшие, всем ли ведомо, что пришли к нам Итларь и Китан за откупом? Надобно нам помыслить, каков ответ давать. Но прежде послушайте Славату.

Славата повторил всё, что говорил князю.

Владыка сидел с каменным лицом, лишь глаза поблескивали от старческих слёз.

Князь окинул взглядом гридницу.

– Ты старший, Станислав, тебе и начинать.

Тысяцкий Станислав Тукиевич покряхтел для важности, и молвил:

– Дозволь, князь, говорить буду не лестно. Половцы мыслят дань великую взять с нас, видя, как ослабла твоя волость. Ныне Олег с братом помогают половцам, но не понимают, что поганые хотят нас поодиночке покорить, а потом и за Чернигов возьмутся, несмотря на родство Олега. Святополк тоже нынче в родстве с Тугорканом, но другие ханы не посмотрят на это, так что и Киеву недолго быть в мире. Надо послать гонца в Чернигов, пусть Олег одумается. На половцев мы можем идти, ежели Олег будет с нами.

– Да, мы ныне слабы, но не настолько, чтоб склонять выю перед погаными, – горячо говорил Ратибор. – Летось мы их крепко проучили под Римовом. Одно верно – нам одним их не одолеть. Но Святополк Изяславич готов идти с нами в Поле. Надобно и других князей призвать, вот тогда Олег Святославич задумается, с кем ему дружить выгоднее.

Послышались голоса с разных сторон:

– Как же его можно отвернуть от поганых, ежели хан Шарукан его тесть?

– Шарукан тесть по первому браку, а ныне Олег женат на грецкой боярыне. Архонтессой Руси себя называет – вот, какова гречанка! Проучить бы её.

– Я так мыслю, княже, – вступил в разговор Орогост, – много крови христианской выпили поганые, надо же когда-то их наказать достойно. Надо призвать князей выступить всей ратной силой Руси, не оглядываясь на черниговского князя. Итларя и Китана с их охраной повязать и бросить в порубы. Другого раза не будет. Вежи их захватит Тугоркан, он нынче с Русью в мире. Ежели отпустим ханов, то они соберут все силы на нас.

– Вот так и есть, не столь Святополку надобна погибель ханов, сколь его тестю Тугоркану, чтобы их вежи прибрать к рукам, – сердито заметил князь.

– Дозволь, князь, – поклонился Славата. – Полки киевского князя наготове. Святослава вызволим немедля, только повели. Китана повяжем с его телохранителями. Охрана у него не велика. Итларь уже сидит под стражей. Не печалуйся, что дал им слово. Вспомни, как поганые сами держат свои клятвы. Нет им веры! Недаром торки от них ушли под защиту Руси.

Гридница загудела. Князь дал всем вволю высказаться.

Митрополит из-под седых бровей внимательным взглядом повёл по каждому из присутствующих: «Зело разгорячились бояре однако». Пристукнул посохом – притихли.

– Безверные хотят большой откуп за мир, се паки больше ослабит нас. Все мы ведаем, иже долго мира они не хранят. Ни веры у них нет, ни отчей земли. Одни страдания от них русичам и вере Христовой. Много у них христиан томится в неволе, продают их на лукоморских торжищах. Убивают наших смердов на полях, хватают во время пахоты безоружных, уводят их жен, детей, скот. А посему освобождаю тебя, князь, от клятвы, буду сам отмаливать сей грех. Одолеть поганых можно лишь единой силою: всех князей надо звать на поганых. Аз готов послать своих чернецов с твоим призывом во все земли.

– Но, владыка, таковые грамоты надо посылать от имени киевского князя.

– А ты пиши от Святополкова и своего имени. Опричь того, аз свои грамотицы подготовлю епископам. Святополк через Славату сказал свое слово, вот и… – митрополит схватился за грудь, склонил голову, некоторое время стоял неподвижно. Лицо побелело, вокруг глаз ещё резче выступили тёмные обводы.

Последнее время Ефрем всё чаще чувствовал недомогание, жгло в груди, труднее становилось дышать, стали появляться головокружения.

Отдышавшись и набравшись сил, владыка продолжил:

– Достойны безверные кары, но не здесь. Не пристало христианам окроплять кровью нечестивых наш град. Бить их надо в поле. Моего благословления на убиение Итларя и Китана нет. Но задержать их надо дольше пока полки русичей со всех земель не соберутся. Се есть мое слово.

Князь Владимир сидел, склонив голову, иногда, насупившись, поглядывал куда-то поверх голов. Наконец выпрямился и решительно сказал:

– Итларя и Китана будем пленять. Поставим свои условия. Не примут нашу волю – будем держать в порубах, доколе не соберём рать с других земель. Нарушать клятву и лишать их жизней, как иные невегласы советуют (краем глаза покосился на Славату), на такое бесчестье моей воли нет. Но прежде надо вызволить Святослава. На том и будет вечина думы. Ратибор и Славата, останьтесь, с вами у меня изрядный разговор.