Текст книги "Суздальский варяг. Книга 1. Том 1."

Автор книги: Валерий Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Не по душе пришлась Славате воля князя. Не получилось у него заручиться согласием князя Владимира на уничтожение половцев, на сей раз переяславский князь не пошёл на поводу у Святополка, с него было достаточно позора на Стугне.

– Как мыслите вызволить Святослава? Как будем разоружать половцев?

Князь понимал, что обезоружить половцев можно лишь хитростью и удалью. Важно не дать вырваться из города ни одному поганому. Поэтому он согласился со Славатой, предложившим окружить половцев ночью двойным кольцом лучников и мечников, загодя заготовив факелы, тихо подойти к шатрам, и как только поднимется переполох, особые конники с запасным конём тотчас поскачут к шатру за Святославом. В это время первое кольцо разоружает стражу у костров, второе кольцо зажигает факелы и прикрывает первое кольцо от нападения.

Уходящая зима была снежная, весна намечалась затяжная. Остатки талого снега лежали в ложбинах, ночью он подмерзал. Казалось, подойти к половецкому стану незаметно невозможно.

Темна февральская ночь. Тускло горят огни костров – стража не спит. Русичи осторожно окружали шатры. Лёд замёрзших лужиц предательски хрустел под ногами.

Один из стражников у костра вдруг насторожился, что-то крикнул своим. Славата с дружинниками стремительно бросился на охрану, зажигая факелы от костров. Пятеро кинулись к шатру Святослава. Половцы схватились за луки, но, не успев их натянуть, были оглушены и повалены наземь. Из шатра выбежал Святослав. Ему хватило нескольких мгновений, чтобы понять, что происходит. Он метнулся к всадникам, вскочил на приготовленного коня. В этот момент, из-за соседнего шатра в Святослава прицелился из лука половец. Тусклый свет костра едва освещал метнувшегося в стремя княжича, не давал возможности тщательно прицелиться. Один из гридей случайно заметил натянувшего лук половца и на скаку рубанул мечом – голова покатилась по снегу, оставляя кровавый след. Но прежде пущенная стрела, уже пробила кожушок княжича. Словно огромный рак вцепился клешнями в бок, да так, что княжич покачнулся в седле, успев, к счастью, ухватиться за поводья.

Китан выскочил из своего шатра с криком, собирая вокруг себя стражу. В отблесках факелов и костров замелькали половецкие стрелы. Но сопротивление скоро прекратилось, ибо половцы поняли безнадёжность своего положения.

Славата увидел поникшего на гриву коня Святослава со стрелой в боку.

– Вот, нечистая! – выругался сотник. – Возьмите княжича! – крикнул он гридям, сам же бросился неистово крушить половцев. – Всех до единого истребить! – кричал он дружинникам, и те последовали за ним.

Половцы, сами привыкшие к скрытным и стремительным нападениям, знали привычку русичей к сече в открытом бою, потому и не ожидали такого вероломства ночью, тем более, имея у себя заложника.

Стычка была краткой. Вернее, не стычка, а избиение, сложивших оружие половцев. Трупы тотчас же затемно, сволокли в ближайший овраг и кое-как забросали мёрзлой землёй.

Славата бросился к княжичу.

– Слава Богу, жив! Осторожней вы, орясины! Придерживайте с боков! – кричал на гридей Славата, в душе радуясь, что сделал так, как велел ему Святополк – в живых не оставили ни одного.

Но в городе оставался ещё Итларь с охраной.

Князь Владимир не спал. На скрип ворот он торопливо вышел в сени. Увидев поникшего в седле сына, спросил, едва шевеля языком от растерянности:

– Жив?

– Жив княжич, только стрелу из-под рёбер надо вытащить. Не уберёг, повинен… – Славата бросился перед князем на колени.

Владимир пылал гневом. Выхватил из рук Славаты плеть, с размаху опустил её на спину сотника. Плеть глухо шмякнула о кольчугу. Князь с досады плюнул, выругался по-чёрному и швырнул плеть в сторону.

– С тобой ужо разберусь, – с гневом бросил он Славате. – Несите княжича в горницу.

В это время на дворе боярина Ратибора половецкая стража Итларя спокойно отдыхала, не ведая ничего.

А к князю без зова собирались ближние думцы. Все были охвачены тревожным ожиданием. Наконец появился лекарь, подошёл к князю.

– Стрелу вынул. Уязвление не опасно. Через две седмицы княжич сядет в седло.

– Слава Всевышнему, – перекрестился князь.

– Нынче же благодарственный молебен все отслужим, – старчески проскрипел владыка.

Князь в гневе готов был бросить Славату в поруб – неслыханная дерзость ослушаться князя!

– Не гневись, княже, – Славата склонил голову. – Поганые начали стрелы метать, нешто нам стоять, сложа руки. Увидел я княжича уязвлённого, тут уж не выдержал, дал волю гневу. Сложили б оружие поганые – остались бы живы, – соврал сотник и глазом не моргнул.

– Гнев в деле не советчик. Днесь надобно думать, как быть с Итларем, – спокойно молвил владыка.

Событие обсуждали недолго. Решили разоружить Итларя и вместе с охраной посадить под замок.

Как только стало светать, на двор боярина Ратибора прибыли посыльные от князя. Сотник вошёл в горницу, отвесил поклон хану и пригласил на выход. Ничего не подозревая, Итларь с охраной отправился на княжий двор. Гостей из сеней провели в полутёмную клеть, едва освещавшуюся волоковым оконцем. Половцы не успели ничего понять, как услышали звук захлопнувшейся за ними двери и звон засова. Ловушка! Но было уже поздно. В гневе и растерянности они стали колотить в дверь.

Славата крикнул:

– Дверь отворю, когда сложите оружие.

Сын Ратибора, Ольберг, и ещё два гридя сидели на чердаке с топорами. Славата дал им знак, и они тотчас вскрыли деревянный потолочный настил.

Вниз полетела земляная засыпка, поднялась пыль, а когда она рассеялась, снизу в проём полетели стрелы.

Одна стрела скользнула по щеке Ольберга, брызнула кровь.

– Ах ты, пёс шелудивый! – озлился Славата. – Постится щука, да, видно, зубы ещё целы. – Ну-ка, дай факел, – обернулся он к гридю, и бросил факел в проём.

Пламя осветило внутренность клети. Пользуясь замешательством, Славата натянул лук, мгновение – и Итларь свалился с торчащей в сердце стрелой.

Видя гибель своего хана, и, боясь быть заживо сожжёнными, половцы стали бросать оружие в корзину.

Но Славата, как гончий пёс, полон азарта и ненависти.

– Довольно тебе, они оружие побросали, – сказал Ольберг, прикладывая тряпицу к окровавленной щеке.

– Ишь, какой жалостливый. Прошла бы стрела на вершок выше, что бы тогда говорил?

На шум поднялся на чердак Ратибор. Увидел сына с окровавленной щекой, кинулся к нему, потом заглянул в проём: там, в клети в лужах крови лежали Итларь и два охранника. Боярин бросил полный гнева взгляд на Славату и Ольберга.

– Тьфу! – плюнул он в их сторону с досадой и укоризной. – Не вои вы, а щенки недорослые! Будет вам ужо от князя.

– Батя… – хотел оправдаться Ольберг, но отец негодовал:

– Что, батя? Очи твои востры, да сердце слепо.

Упрёк отца для Ольберга был хуже княжьей немилости. Сказал бы это кто другой, палкой бы побил, а тут – отец! Мало кто мог сравниться с Ольбергом в стрельбе из лука. Да и с мечом была крепка его рука. Видно, в крови передался воинский дар от варяжских предков. Во многих походах уже побывал он с отцом, врагов разил мечом, и вот такое приходится терпеть от родного отца. Да ещё при Славате! Хоть и родился Ольберг на берегу Днепра, но кровь-то в нём шведская. И отец его, и он сам, и старший брат Фома, и братик младший Олаф, весь их род считают за честь служить князьям Руси, приняв этот завет от предков, служивших ещё Ярославу Мудрому.

Князь выслушал Ратибора, но гнева не явил своего, на удивление Славате и Ольбергу.

– Дело сделано, ничего уже не вернёшь, – сказал он устало. – Большая рать будет с половцами. Славата, скачи к Святополку с моим посланием, будем созывать князей. Злая была ночь, каков-то будет день? – холодно произнёс князь.

Глубокий отпечаток остался в сознании Георгия Симоныча от душевной беседы с игуменом Даниилом. Теперь посадник не поверхностно, не походя, не полушутя стал задумываться о своей дальнейшей судьбе. Он часто, уединившись, рассуждал о возможности обретения им оседлой жизни, ранее казавшейся непостижимой мечтой. Он много раз мысленно вёл об этом разговор с князем, обдумывая всевозможные повороты мысли и нрава князя Владимира, и чувствуя при том поддержку весомым словом игумена Даниила и челобитьем суздалян.

Пребывание в Ростове ему казалось сном, который вот-вот прервётся, и судьба снова окунёт его с головой в жизнь, полную тревог и неопределённости.

Прочность патриархального быта, уютная приветливость природы, её богатства таили в себе неисчерпаемые возможности процветания Ростовской земли. В этом посадник убедился основательно. И понимает это не только он один: многие, с которыми приходилось встречаться и душевно беседовать, тоже думают о приумножении богатства своей земли, но не видят пути для осуществления благих помыслов.

Симоныча не покидало благостное умиротворение – каждый день наполнен смыслом. Вот только зима здесь, по сравнению с югом, уж очень злая и долгая.

Но княжичу здешняя зима, с её многоснежьем и неожиданными оттепелями, оказалась по душе. С ватагой ребят можно играть в снежки, лепить снеговиков и кататься с горы на санках. После лета и, особенно, после слякотной скучной осени для ребёнка первый снег всегда в радость. И, конечно же, всеобщее веселье в Святки с гаданиями, будто тайком от святых отцов. Попы смотрят на это постно, но ничего поделать не могут, такой обычай запретом не выбьешь. А Масленица, какова! Румяные, с пылу с жару, блины! Они вместе с первыми потоками весеннего, чистого, потеплевшего воздуха, кажется, вот-вот растопят весь огрузлый от влаги снег. Лютость морозных дней позади и забыта. Нет, что ни говори, а ростовские зимы хороши! Без ядрёных морозов встреча весны не была бы столь радостной и яркой. Зимой воздух настолько чист и свеж, что иной раз потянешь носом: откуда-то аромат свежевыпеченного хлеба плывёт вместе с дымком – дух захватывает!

До самозабвенья любил Юрий кататься в санной упряжи. Уютно в меховой шубе. Зароешься в розвальнях в сено, и чёрт не брат! Легкий морозец обжигает нос, щёки, ветерок выбивает из глаз слёзы радости. Скрип санных полозьев душу будоражит. Конь пофыркивает, поворачивая голову на бок и косясь одним глазом на седоков. Юрий не боится быстрой езды, ведь он чувствует сильную, надёжную руку дядьки.

Но ещё приятнее после прогулок, надышавшись зимним воздухом, переступить порог теремных покоев и, переваливаясь с ноги на ногу, сбрасывать овчинный тулуп, шапку, меховые ноговицы, а потом вместе с дядькой возжигать очажок. Они устраивались перед трепещущим пламенем на устланных по полу шкурах и утоляли жажду каждый своим напитком. Весело потрескивают в очажке дрова, огонь мечет на их лица красные всполохи. После мороза, от тепла и удовольствия, горят щеки.

Так уж сложилось, что иногда в вечерние часы дядька рассказывал Юрию разные истории, сказки, были и небылицы. Рассказывал о чудище-змее, похитившем царевну, и храбром юноше, убившем змея копьем, вызволяя царевну. А Юрий выслушал рассказ и молвил:

– Выдумки всё это. Не бывает таких больших змеев.

– В каждой сказке есть чуток правды. Мудрецы сказывают, что в давние времена такие чудища бродили по земле – огромные кости их находят. А в дальних полуденных странах есть змеи и сейчас в десять локтей длиною, а в реках водятся чудища огромные, кои могут проглотить корову. Коркодилами их называют.

Юрий недоверчиво посматривал на дядьку.

– В памяти поколений остаётся что-то из бытия древних людей. Вот написано в Евангелии, что первым человеком на земле был Адам. Откуда это ведомо? Это предание люди помнят. Бог когда-то поведал это пророкам, а они передали это своим потомкам, а они – своим потомкам и так без конца. А сколько, кто и когда прибавил своего домысла, про то уже никогда не узнаем. Люди любят рассуждать о чудесах, иначе скучно жить на свете. Таинственность влечёт людей, и они хотят верить в чудо, всё равно какое, лишь бы оно состоялось.

Уют и спокойствие нагретого жилища погружают Юрия в дрёму. Тихо. Только дрова в очаге потрескивают, и жёлтые пятна от огня скачут по стене. От хмельного взварца и домашнего тепла и дядька разомлел. Обложившись шкурами, он ещё глубже зарылся в них, и ушёл в мыслях в далёкие воспоминания. Ему грезился отчий дом и такой же огонь в печи, огромной толщины бревенчатые стены теремной горницы. Родной отчий дом… Откуда это? Там, на юге, такое и в голову не приходило. Действительно, когда благодать рядом – не ценишь, потерял – понимаешь, как это дорого для тебя. В молодости некогда предаваться размышлениям и воспоминаниям. Да и вспоминать особо нечего. Ещё с отрочества, как умер отец, пришлось Георгию следовать за князем, как нитке за иголкой. Какой уж тут приют домашнего отцова очага? А как хочется иметь свой добротный дом, где хлопотливая жена встречает мужа ласковым теплом, и дочка щебетунья бежит в объятия отца и дышит, дышит в ухо, потеряв от счастья слова. Хорошо тут с княжичем. Приволье. Но без семьи пусто на душе. Симоныч устало вздохнул. Неудержимо одолевала зевота. Надышались, нагулялись, и почивать после этого сладко, тело разнежилось, в голове приятное кружение: истома брала своё. Симоныч засыпал под биение своего сердца. Нет предела тишине и покою… Огонь в очаге угасал, горница погружалась во тьму.

Проснулся Георгий сразу, резко, будто кто-то его толкнул. Ему показалось, что он проспал вечность. Но тлеющие угли в очаге говорили о том, что спал он всего ничего. Напряжённо пытался вспомнить, что его пробудило. Ведь что-то было. Ах, да, сон, тревожный сон, заставивший учащённо биться сердце. Закрыл глаза. Хотя в горнице и без того была темнота, лишь едва видимый огонёк лампадки мерцал в углу. Вот из тумана всплывает залитая лунным светом поляна. Посреди одиноко стоит высокое дерево с диковинными плодами. Он идёт к дереву. Ему надо сорвать неведомый плод, насытившись которым, он постигнет суть великой тайны: как на этой поляне, поросшей диким разнотравьем, вырастить множество деревьев с прекрасными плодами. Он накормит ими людей, и они станут счастливы. Дерево рядом, но он идёт, идёт, и никак не может дойти. Вот-вот, ещё немного… Нет сил, становится сумрачно… Сердце стучит… Но желание достичь заветного дерева не оставляет его. Поляна безмолвна и пустынна. И он начинает понимать: поляна не пустит его в своё безжизненное пространство, его надо наполнить светом и оживить! Но как? «К чему бы этот сон? Святые угодники, вразумите мя», – взмолился Георгий, зевнул, перевернулся на другой бок, но уже долго не мог заснуть.

А, пробудившись поутру, забыл о сне. Повседневные заботы ждали его.

Симоныч изъездил суздальскую округу от Нерли до Колокши, от Ирмеси до Клязьмы, убеждаясь в изрядном плодородии этой земли. Он подметил также, что и деревеньки в этой местности не назовёшь бедными. Вокруг поселений – ухоженные густые зеленеющие нивы. Одно лишь печалит взор: много чёрной земли под сорной травой пропадает. А там, где земля ухожена, любо посмотреть, глаз радуется. Люди уверены, их поля не потопчут копыта вражьих коней, жилища их не будут спалены. Спокойны селяне за своё будущее, потому редко кто в землянке ютится, многие добротные избы ставят, чтоб на века, чтоб дети и внуки в них жили также спокойно. И бояре разумеют, что с полуголодного и нищего смерда нечего взять. А тут, глядишь, в урожайный год и посошное можно увеличить.

Симоныч часто ловил себя на мысли, что он завидует местным боярам. И тут же сам себя успокаивал: «А почему бы и не позавидовать, если люди довольны своей жизнью. Много ли на Руси таких мест? Здесь же в худобе и гладе живут лишь самые нерадивые бобыли да отчаянные пьяницы. Этих Бог разумом обделил, а вся остальная чадь не обижена ни Богом, ни господами. Вот тебе и край Залесский дикий, как привыкли видеть его в своём воображении поднепровские обитатели. А ведь я тоже был таким невегласом, пока всё здесь не увидел своими глазами. Конечно, Чернигов, Переяславль не сравнишь с дремотным Ростовом, а уж Киеву вообще нет равных. Но смерд, орающий землю на юге, может позавидовать оратаю суждальскому, богатство которого не только в земле, но и в спокойствии бытия. Что там, на юге, сейчас происходит? Давно уж нет вестей от князя».

А по Ростовской земле ширился слух: посадник – сын того самого Шимона. Кто–то с почтением произносил имя знатного варяга и его сына Георгия, кто-то ворчал недовольно, дескать, своих что ли волостелей на Руси не хватает?

Безвестие всё больше томило посадника. А слухи, доходящие до Ростова, как всегда полны страстями. Хочешь, не хочешь, а поневоле будешь прислушиваться при глухом-то неведении. Сказывают, в Переяславле князь Владимир заманил половецких ханов Итларя и Китана в ловушку и предал их смерти. Значит, большая рать грядёт. Будет князь собирать воинство из всех своих отчин, и Ростов не останется в стороне. Смердам придётся бросать ухоженные поля. А что с урожаем станет? Нивы-то, вон какие густые.

Нелегко переживала Варвара разлуку с Серафимой. Варваре двадцать шестое лето идёт, скучно жить затворницей в глуши, без подруги. А другой, которую, которая заменила бы Серафиму, нет. Вот и решил Иван, что надо Варваре пожить в Ростове, это должно сгладить её тоску, ведь походить неспешно по торжищу для молодой жены истинное удовольствие. Глядишь, и подругой обзаведётся.

Однако имение своё Иван остерегался надолго оставлять на попечение тиуну. Была на то причина, о которой не ведала даже Варвара. А ему отец говорил незадолго до кончины: «Вот я поведал тебе о нашей сокровищнице, и уже о тайнике знают двое. Но я скоро уйду в мир иной, и ты будешь ведать тайну один. Потом поведаешь об этом старшему сыну. Но знай, ежели о сокровенном знают двое, то и третий скоро будет знать». С той поры Иван, каждый раз возвращаясь в имение, первым делом осматривал ледник – не взломана ли стена тайника, потому и ключи от ледника держал всегда при себе, не думая, однако, что это вызывает у дворовых досужие догадки.

Только ленивый не бывал в пятницу на торжище! Пестрота праздничная, народу полно, все новости здесь! Торг можно было найти с закрытыми глазами с другого конца Ростова по непрерывному гулу людских голосов и дурманящим, кружащим голову запахам, присущим только торжищу. Конский навоз и пот перемешивались с запахами греческих благовоний, привезённых из Царьграда для умащивания ростовских красавиц. Солоноватый запах рыбного ряда перемешался с неповторимым ароматом берёзовых дров. Мясные лавки добавляли ко всему свой особый запах. Торг отсчитывал ритм жизни, как биение сердца: то учащённо после очередного прихода купцов из Нового Торга, то замедленно, едва заметно, в ожидании новых гостей.

Боярыня со слугой ходила, присматривая товар для себя и сыновей. Хотелось и мужа порадовать чем-то изрядным. Знает Варвара толк в товарах. А сегодня, тем более, интерес разгорается. Говорят, намедни привезли новые нарядные ткани. Жаждала женская душа примерить что-то необычное, а то глаза привыкли к одним и тем же товарам, не броским по виду, с незатейливым узорочьем. И, конечно же, хочется такого, какого ещё ни у кого нет.

Глаза Варвары останавливаются на серебряных наушницах с кроваво-красными самоцветами. А вот рядом лежат серебряные наручи с искусной чеканкой в виде плавающих русалок, то ли в воздухе, то ли в воде. Варвара задумалась, рассматривая узорочье. А вон там, в уголке, увидела разноцветные скляницы с благовониями – это из дальних стран. Стеклянные витые наручи красные, зелёные, синие – это не диковина, это изделия киевских мастеров, такого товара в каждой лавке полно. Перешла в соседнюю лавку, а там… Сердце защемило от обилия аксамитовых тканей, да не простых – с узорочьем травным, с разводами. Ну, уж отсюда она пустой не уйдёт. И давай перебирать все подряд.

– Откуда сия лепота? – спрашивает она с дрожащим от удовольствия голосом.

– Товар шемаханский. Остатки. Много продал аксамита в Киеве. В Ростов же я заглянул случайно, ради любопытства. Купцы сказывали, будто с верховья Днепра в Волгу местный боярин новые волоки налаживает окромя старого, вот и захотелось посмотреть. В Ростове я бывал и ранее, правда, давненько то было. Торг тут худой, больше кун проживёшь, нежели за товар выручишь.

И выкладывает на прилавок ещё штуки, одна другой цветистее.

А вокруг уже слетаются, как пчёлы на цветок, местные жёнки. Товар на ощупь пробуют, глазам не верят, и щебечут без умолка. Тут самое время купцу разговор поддержать – эти сороки всё ведают. Плох купец, не стремящийся познать душу и нрав покупателя. Нахваливает товар, а сам выспрашивает, улыбаясь елейно, велик ли здешний торг бывает по праздникам, какие купцы сюда приходят чаще. Да мало ли чего можно выведать, выкладывая диковинный товар перед алчущими очами местных модниц.

Жёнки стараются друг перед другом показать свою осведомлённость, всё купцу выкладывают, да и сами не преминут поинтересоваться, как люди в иных землях живут. Не каждый день ходят в Ростов купцы из Новгорода или Киева. Здесь чаще торгуют уже примелькавшиеся лица из пригородов: Суздаля, Ярославля, Клещина. Через Ярославль сюда идёт хлеб из-за Волги от булгар. Суздаляне иной раз привозят всякую снедь, овощи, кузнечные поделки, серебряные чеканные украшения. Местная меря торгует, перебивая у суздалян покупателя подвесками из серебра, гусиными лапками их здесь называют. Нацепит красавица к кокошнику такие подвески, и становится сказочной царевной. Головкой повернёт направо, налево, а подвески тихо позвякивают, отгоняя нечистую силу. Клещинцы же удивляют народ копчёной ряпушкой из своего озера. Нигде такая рыба не водится, только в Клещине-озере.

Дорогая мягкая рухлядь на торжище редкость. Куницу, бобра, а, тем более, горностая и соболя «на корню» скупают у добытчиков. Почти вся эта пушнина идёт мимо торга в княжьи скотницы, ибо нужна она для выкупа пленных русичей. Бояре же набивают пушниной кованые сундуки, выжидая удобного случая продать с большей прибылью, да и на чёрный день не худо иметь запас: пушнина, золото, самоцветы всегда в цене, тут не прогадаешь.

Иван – хозяин рачительный, но Варваре никогда ни в чём не отказывает, так что может она потешить свою душу, выбирая понравившийся отрез аксамитовой ткани, не смотря на цену. Любит Иван Варвару. Многие завидуют ей. Сын-то, каков у них растет! Весь в отца. Скоро в наусие войдёт. Теперь у Сысоя есть младшенький братик Степан, четвёртое лето ему идёт.

Когда чужое счастье у всех на виду, всегда находятся злые завистники, а ещё хуже – тайные недоброжелатели, прячущие за льстивой улыбкой злые помыслы.

С некоторых пор стала замечать Варвара на себе недобрые, пристальные взгляды. Сначала не придавала этому значения – мало ли людей, смотрящих с завистью на молодую боярыню, особенно, когда сыновья и муж рядом. Но со временем такие взгляды становились назойливыми. Даже дворовая прислуга стала смотреть как-то особенно пристально, недоверчиво. И стала Варвара понемногу задумываться, появилась мнительность, чего раньше за собой не замечала.

Прохаживается Варвара от лавки к лавке, иногда, походя, кивком кланяясь знакомым. Вот, повинуясь привычке, склонила голову перед знакомым лицом и встрепенулась. О, Боже! Ей, улыбаясь, кланялся Константин.

Она и раньше с ним раскланивалась издалека, блюдя вежливость. Но сейчас его взгляд словно молнией ударил. «Да что уж это, совсем мнительная стала. Так и умом свихнуться не долго», – пронеслось в голове.

А Константин, улучив момент, когда Варвара отослала по делам в лавку слугу, не смущаясь, направился прямо к ней.

Холодок пробежал у неё по спине, стало тревожно. Как ни старалась, изнуряя себя молитвами раскаяния, так и не смогла она освободиться от горьких воспоминаний. Сердце билось, как у птицы в силке.

– Добра и благости тебе, Варвара Никодимовна. Давно хочу встретиться с тобой да поговорить с глазу на глаз, но как-то не случалось. Снизойди до меня, раба Божьего, отойдём в сторонку, поговорим.

– И тебе, Константин Бориславич, доброго здоровья, – сухо ответила она на поклон. – Не вижу нужды в разговоре. Пути наши давно разошлись. Ты не раб Божий, ты раб греха своего.

– Ну, полно, полно, так уж сразу-то не нападай. Бывает, дороги сходятся. Вот ныне встретились, и поговорить бы по-доброму. Нешто мы враги? К Ивану я с почтением отношусь, и он ко мне неприязни не имает. А поговорить нам есть о чём, – глаза его сузились в хитроватой усмешке.

Это вызвало ещё большую неприязнь. Она резко повернулась, намереваясь уйти.

Константин схватил её за руку.

– Постой, Варварушка, не уходи.

– Отпусти! Не позорь меня. Слугу кликну.

– Я спросить только хочу, смилуйся.

Боясь навлечь любопытство посторонних глаз, Варвара чуть смягчилась.

– В городе повсюду шепчутся… – начал он с волнением. – Может, и до тебя слухи дошли…

– О чём ты? Спрашивай скорее и уходи. Сейчас мой слуга вернётся.

– Будто Сысой не Иванов сын, – он осторожно заглядывал ей в глаза.

Варвара встрепенулась, напряглась. «Так вот в чём причина косых взглядов!» Она поначалу растерялась, но тотчас собрала всю свою волю и ответила:

– Я бабьи сплетни не собираю! – кинула полный презрения взгляд на Константина, резко передернула плечом и, не помня себя, ринулась прочь.

«Ишь, как её задело! Значит, правду говорят, значит, Сысоя от меня родила, более не от кого, – провожал он Варвару растерянным взглядом. – Надо быть ближе к Ивану, может, от него что-то выведаю».

Варвара, дрожа от гнева и ненависти к человеку, когда-то жестоко обидевшему её, бессмысленно шла почему-то в самую толпу. Остановилась. Поискала глазами слугу. Слуга уже шёл к ней.

– Госпожа, на тебе лица нет. Что случилось? Немочь одолевает? Обопрись на меня, пойдём к дому. Я всё купил, что ты наказывала, – тряс он плетяницей – тут делать более нечего.

– Да, да… – бормотала она, чувствуя, как ноги отказываются идти.

Но вот, слава Богу, свой двор, добрели кое-как. Однако возле ворот силы совсем отказали. Она беспомощно прислонилась к створке, не в силах переступить порог. Что теперь будет? Так кто же мог дознаться? Господи! Дай силы вернуться в дом! Свет не мил! Тупая тоска!

Иван не на шутку испугался, увидев Варвару в таком состоянии. Бережно уложил её на ложницу, и тут же послал за лекарем.

– Что с тобой, ладушка моя? – он положил ладонь на лоб Варвары. – Ты вся дрожишь, у тебя огневица.

– Не тревожься, Иван. Просто голова закружилась. Полежу немного, и пройдёт.

Но Иван не успокоился, его насторожил отчуждённый тон в голосе жены, какого он ещё не слышал.

– Жили мы с тобою счастливо, не было меж нами до сих пор недомолвок, и дальше не должно быть. Ты поделись со мною своей заботой, вдвоём легче пережить любую беду.

– Не хотела я тревожить твоё сердце. Слухи ходят по Ростову…

– А-а, вот оно что. Я о том давно знаю, – Иван улыбнулся, успокоился. – Пусть сплетничают. Я даже знаю, откуда это всё пошло. Твоя нянька на исповеди перед кончиной проговорилась.

– Но она же ничего не ведала, – Варвара растерянно смотрела на мужа.

– Э-э, голубушка моя, ежели тайну знают двое, и, тем более, трое, это уже не тайна. Надо было ждать, что когда-то она прорвётся в народ, и тогда уже на каждый роток не накинешь платок.

А Константин бесцельно брёл по городу с улыбкой на лице. «Значит, Сысой – моя кровинушка? Ужель до Ивана слухи не дошли? Знает ли он? Что теперь будет?» Услышал топот копыт. Обернулся: двое верховых нахлестывали взмыленных лошадей. «Всадники явно не наши, не ростовские, – проводил он их безучастным взглядом. – Сысой… – задумчиво шептал он. – Сысой родился в начале апреля, а свадьба была в августе. Не получается девяти месяцев. Значит, одно из двух: либо она встречалась с Иваном до свадьбы, либо Сысой от меня. Конечно, бывают и ранние роды…»

Тем временем всадники пропылили в сторону княжьего двора. «Надо сходить на двор к посаднику, может, изрядные вести гонцы принесли», – подумал Константин, забыв о только что мучившей его догадке.

Не ведали ростовцы, что вслед за всадниками змеёй вползала беда в их размеренный быт, что отныне жизнь чади залесской пойдёт наперекосяк и станет полной горечи и отчаяния для одних, и надежд на лучшую жизнь для других. Скоро, очень скоро, придётся забыть о неурядицах своего бытия, кои покажутся ничтожными, в сравнении с грядущей бедой.

Отрок с широко раскрытыми глазами стоял перед посадником.

– Гонцы от Изяслава, – сообщил он с тревогой в голосе.

– От Изяслава? Какого?

– Из Мурома.

Посадник осматривал отрока с ног до головы: уж не пьян ли нечестивый.

– От Изяслава Володимерича Мономашича, – сбивчиво повторил отрок.

– Почему из Мурома?

Отрок только руками развёл.

– Где гонцы? Веди их сюда.

Отрок опрометью ринулся на двор, где гонцы рассёдлывали лошадей.

– Немедля к посаднику! – крикнул им отрок.

Гонцы с усталыми, понурыми лицами сообщили посаднику ошеломляющие вести, то и дело перебивая друг друга.

– Так вот оно что! – Симоныч сокрушенно сел на лавку. – Ох, Изяслав! Ох, буйная головушка! А что же Владимир Всеволодич, он благословил Изяслава на занятие Мурома?

– Изяслав без ведома отца прогнал из Мурома посадника Олегова. К отцу же послал гонцов, просит помощи.

– Ладно, идите в гостевую избу, отдохните, а то, вижу, еле на ногах стоите. Каким путём шли из Мурома?

– На лодье по Оке и Клязьме. Напрямую через лес пути нет. По рекам дольше, но надёжнее. В Суждале старшой боярин дал нам коней, тут путь наторен. Однако, пять ночей почти не спавши.

– Отдыхайте. Через день-два тем же путём поведёте ростовских воев.

Тысяцкий не замедлил явиться.

– Пошто кликал, Симоныч? Что так спешно? Что стряслось?

– Нарочитые от Изяслава из Мурома прискакали.

– От Изяслава? Из Мурома? – удивился Бута Лукич.

– Отец посадил Изяслава в Смоленске, однако Давид Святославич выгнал его оттуда.

– Та-ак. Ишь, дела-то, какие.

– Слушай далее, Лукич. Изяслав в отместку сел в Курске, но Святославич и оттуда его погнал. Тогда Изяслав схватил посадника Олегова в Муроме и сам сел на муромский стол. Святославичи, Олег и Давид подошли к Мурому, обложили град, вот Изяслав и просит помощи. Отец вряд ли сможет помочь ему, у него в Переяславле большая рать с половцами грядёт, ежели уже не началась. От Мстислава из Новгорода придёт помощь, но подоспеет ли ко времени? Мы ближе к Мурому, надо борзо посылать нашу дружину.

Лицо тысяцкого вытянулось, взгляд потускнел.

– О, какие дела разворачиваются, – задумчиво произнёс Бута. – Однако, Симоныч, не обижайся, но скажу прямо, без обиняков. Вельми скоро ты рядить изволишь. Ростовская дружина не только в моей воле, согласие всех мужей ростовских надо имати. Ты волен распоряжаться своими гридями и отроками, а с ростовской дружиной расклад иной, – Бута украдкой посмотрел на посадника.