Текст книги "Джунгли зовут. Назад в прошлое. 2008 г (СИ)"

Автор книги: Валера Корносенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Я получила то, что хотела. Да. Нечестным путем. Используя оружие, которое, как я теперь понимала, совершенно не предназначено для бытовых мелочей, слишком опасно и непредсказуемо, но… Кому сейчас легко?

Но я дала себе слово. Соответствовать. Я стану блестящим врачом. И это, я должна была оправдать. Опыт прошлой жизни, новое направление в медицине, повышение квалификации.

Я буду спасать жизни, независимо от того, какое будущее нас ждет.

* * *

Вечер выдался на удивление спокойным, почти сюрреалистичным после пережитых событий. Мы втроем – я, Рита и Соня – сидели на кухне, и этот привычный, милый сердцу хаос – разбросанные по столу фантики от конфет, ноутбук с запущенным монтажом, едва уловимый, но такой узнаваемый запах Сониного травяного чая, который она заваривала с особой тщательностью – всё это было лучшим, самым действенным лекарством после всех передряг, и, если уж быть честной, пережитого стресса.

– Ладно, капитан, – Рита, уперевшись взглядом в меня, с хрустом разломила очередную чипсину, отправляя её в рот. – Острова прошли, спецоперации, как ты говоришь, завершены, в мед тебя зачисляют. Возвращаемся к главному вопросу: Что с каналом? Как будем раскручивать? Я уже кучу идей набросала! Челленджи, скрытая камера, магическое исцеление… – она перечислила, словно зачитывая список потенциальных хитов.

– Наберитесь терпения, – я отпила из кружки, ощущая тепло от ароматного чая, и позволила себе легкую, загадочную улыбку. – Мы будем творить добрые дела.

Соня, размешивая ложечкой янтарный мед в своей чашке, подняла на меня удивленные, широко распахнутые глаза.

– Это… как? Мы будем снимать, как бездомным котят раздаем? – она спросила с ноткой скепсиса, который, впрочем, мгновенно сменился любопытством. – Это же немного… не наш формат, согласитесь. Мы же про другое.

– Не совсем так, – начала было я, но мне не дали договорить.

В дверь раздался резкий, неожиданный звонок.

– В этот час? Кому бы? – пробормотала Рита, вставая из-за стола и направляясь к двери.

Через мгновение она вернулась на кухню, её глаза широко распахнулись от удивления, а за ней, словно тень, проскользнула… Юлия.

Та самая. Дочь депутата, основательница самой молодежной партии «Новая Россия», которую она так страстно продвигала. Та, которую я когда-то, рискуя всем, вытащила буквально с того света после трагической гибели ее возлюбленного и затяжной депрессии. Тогда, в те страшные дни, она была лишь бледной, изможденной тенью, костлявым призраком с пустыми, потухшими глазами, в которых застыла вся скорбь мира.

Сейчас перед нами стояла совершенно другая девушка. Цветущая, полная жизни. Щеки ее порозовели, в глазах вновь горел живой, искрящийся огонь, да и фигура заметно округлилась, потеряв ту зловещую, болезненную хрупкость. Она улыбнулась, и в этой улыбке была такая неподдельная сила, такое внутреннее сияние, что мы невольно разулыбались.

– Юль, привет! – Соня, первой оправившись от удивления, радостно воскликнула и подвинулась, чтобы уступить место за столом, приглашая ее присоединиться. – Как ты? Мы так рады тебя видеть!

– Не ждали? – Юля легко, грациозно присела на предложенный стул, её движения были полны уверенности. – Виновата, что без предупреждения. Просто Аня позвонила, так заинтриговала… не смогла усидеть, должна была узнать, что за секреты!

Рита и Соня синхронно перевели свои взгляды на меня, ища объяснений. Я лишь загадочно улыбнулась, наслаждаясь моментом.

– Рассказывай, как у вас дела в партии? – попросила я, подвигая к Юле тарелку с печеньем, – Как движется работа?

– Дышим полной грудью! – глаза Юлии загорелись тем самым, знакомым мне теперь, энтузиазмом. – Агитируем по институтам, общаемся с молодежью. Ребята подтягиваются активные, горят идеями, чувствуют, что могут что-то изменить. «Новая Россия» растет, и это не просто слова, это чувствуется в воздухе. Но хватит обо мне, – она сделала глоток чая, ощутимо успокаиваясь, и посмотрела на меня прямо, ее взгляд стал более пристальным, анализирующим. – Ты меня вызвала. Заинтриговала всех нас! В чем дело? В чем суть твоего грандиозного плана?

Я обвела взглядом моих подруг, чувствуя их настороженное ожидание, а затем остановила свой взгляд на Юлии.

– Мне будет нужна ваша помощь. Как говорится, у вас товар, а у нас – купец, – начала я, подбирая слова, чтобы выразить свою идею максимально точно. – Вашей партии нужна массовая поддержка, та самая, искренняя любовь народа, верно? Не формальная, а настоящая?

Юля кивнула, внимательно слушая, её губы были слегка приоткрыты в предвкушении.

– Нам тоже нужна максимальная вовлеченность простых людей. Нам нужен контент, – продолжила я, чувствуя, как мое видение обретает четкие очертания. – Не громкие, пустые лозунги, а реальные, жизненные ситуации. Самые наболевшие проблемы. Несправедливость в ЖЭКах, убитые дороги, которые превращают поездки в кошмар, разбор полетов с местными взяточниками, которые грабят на каждом шагу, реальная, ощутимая помощь детским домам или одиноким старикам, которые никому не нужны.

– И где вы это возьмете? – спросила Рита, её пальцы перестали теребить край скатерти. – По подъездам ходить?

– Мы не возьмем. Нам это должны приносить. Сами люди. – Я сделала паузу, давая своим словам осесть на благодатную почву. – Мы создаем на нашем канале, в социальных сетях партии, мощную «народную приемную». Это будет не просто информационная площадка. Люди сами будут присылать нам материал, сигнализировать о проблемах, делиться своими бедами и наболевшим. А мы – самые яркие, самые «огненные» кейсы, те, что вызывают наибольший резонанс, – будем брать в работу. Будем освещать их, давить на тех, кто должен их решать, добиваться справедливости. И, конечно, за самый резонансный материал, за самую ценную информацию, будем премировать автора. Чтобы был стимул, чтобы люди знали – их голос услышан и важен.

Соня присвистнула, её глаза загорелись новым пониманием.

– Это же… это просто огромная работа. Масштабная. Нас трое, мы просто не справимся с таким объемом.

– Ну… В партии-то нас не трое. Нас сотни. Мы, конечно, может помочь. Но зачем это все? – вступила Юлия, её взгляд стал гораздо жестче, более аналитическим, словно она пыталась просчитать все риски и выгоды. – Я понимаю поддержку, я понимаю пиар, но такой тотальный охват… Это же не просто создание информационного потока. Это создание целой сети, настоящей структуры. Зачем такая огромная, сложная машина? Чего именно вы хотите добиться?

Я посмотрела ей прямо в глаза, чувствуя, как между нами возникает та самая, невидимая нить понимания, которая связала нас тогда. В моем взгляде не было и тени сомнения, лишь кристальная ясность цели.

– Затем, что нам нужна не просто поддержка. Нам нужна любовь народа. Та самая, искренняя, безоговорочная. Та энергия, которая… – я чуть запнулась, подбирая наиболее точное слово, – … которая способна творить чудеса. Мы будем делать добро. Реальное, ощутимое добро. А добро, как известно, всегда возвращается. И когда оно вернется к вашей партии, ко мне, Юля, его будет достаточно, чтобы изменить очень и очень многое. Навсегда.

* * *

Круговерть, словно внезапно оживший гигантский механизм, затянула нас с головой.

Маховик, который мы так стремительно раскрутили вместе с Юлей и девчонками, набирал бешеную, необузданную скорость. Каждый день превращался в калейдоскоп новых поездок, напряженных встреч, жарких съемок. Мы выезжали в самые, казалось бы, безнадежные, самые горячие точки, которые неустанно находила наша разросшаяся «народная приемная»: в обшарпанные, дырявые подъезды, где запах плесени смешивался с отчаянием. На разбитые дороги, превращающие любую поездку в испытание на прочность. В застывшие, словно во времени, чиновничьи кабинеты, где нам сначала хамили, отмахиваясь, как от назойливых мух, а потом, после моего спокойного, пристального взгляда и тихого, но веского слова, которое, казалось, проникало сквозь офисную тишину, вдруг становились удивительно сговорчивыми и покладистыми.

Я, к своему удивлению, научилась дозировать свою силу, применять ее не как грубую кувалду, а как тонкий, отточенный скальпель, точечно, без надрыва и, что самое важное, без вреда для себя. Это был искусный инструмент, требующий точности и понимания.

И как ни странно, в этой стремительной, захватывающей круговерти рядом со мной все чаще оказывался Александр. Тот самый, с которым мы когда-то снимали наше Большое Кино, которое казалось теперь таким далеким и нереальным. Он словно почуял ветер перемен, эту новую, бурлящую энергию, и примчался прямиком в эпицентр бури, чтобы принять в ней участие.

Сначала он просто позванивал, интересовался, как идут дела, как продвигается наша новая, амбициозная инициатива. Потом начал приезжать в гости, привозя с собой коробки с едой и новую порцию своего фирменного, заразительного оптимизма. А затем и вовсе начал напрашиваться составить нам компанию на выездах.

«Вам же нужна качественная картинка, – говорил он, и в его глазах, всегда таких живых и проницательных, читалось нечто большее, чем просто профессиональное рвение. – А я знаю, как выжать из любой ситуации максимум, как показать её так, чтобы затронуть самые глубины души».

И он был абсолютно прав. Его творческое видение, его колоссальный опыт в мире кинематографа, стали для нас не просто подспорьем, а настоящим подарком судьбы. Он мог одним кадром, одним, казалось бы, случайным движением камеры, одной фразой, филигранно вмонтированной в финальный ролик, передать всю гамму чувств – всю боль, всю робкую надежду или всеобъемлющую ярость, заключенные в каждой истории.

Он помогал монтировать наши ролики, превращая их из простых репортажей о проблемах в настоящие маленькие художественные зарисовки, которые, без сомнения, брали за душу, вызывали слезы или, наоборот, искренний смех и радость.

И в это время мы проводили часы напролет вместе… В дороге, в подготовках, во взятии на абордаж чиновничьих кабинетов.

Мы много и с огромным интересом общались. О жизни, о кино, о планах на будущее, о том, какой мы хотим видеть эту новую реальность, которую мы пытались строить. Он был невероятно умным, ироничным, тонко чувствующим человеком.

Но черты он не переступал, держался с подкупающим, почти старомодным уважением, словно зная, где проходит граница.

А во мне тем временем просыпалось что-то давно забытое, что-то, что я считала навсегда погребенным под слоями пережитого. Это чувство – легкое, приятное головокружение, тихое очарование человеком, робкая, едва заметная влюбленность и искреннее восхищение.

Чувство, словно из далекого, безмятежного детства, где все было просто, понятно и по-настоящему искренне. Да, там было хорошо, душевно, но это было так давно, что начало казаться сном, почти неправдой.

С Сашей все складывалось иначе. Это было не призрачное воспоминание, а реальность. Оно было здесь и сейчас. Живое, теплое, настоящее, осязаемое.

И эта новая, хрупкая радость, словно нежный цветок, пробивающийся сквозь асфальт, постоянно отравлялась одной горькой мыслью, которая терзала меня по ночам, не давая покоя. Я смотрела на него, на его увлеченное, вдохновенное лицо в мягком свете монитора, когда он монтировал очередной ролик, и думала: ему была уготована другая судьба. В той, исходной реальности, где не было меня, этой Ани, которая внезапно появилась и изменила все, все могло сложиться совершенно иначе. Он был бы счастлив с другой, той, кто был создан для него, а не втянут в водоворот моих собственных, зачастую эгоистичных, желаний. А я… я, такая наглая и, возможно, даже грязная в своих методах, влезла в его жизнь, переписала его будущее ради своего собственного, пусть и такого желанного, счастья.

Но так хотелось жить. Жить по-настоящему, полной жизнью. Жить в этом молодом, сильном теле, в этом, пусть и таком несовершенном, но таком ярком, таком беззаботном и таком реальном мире. Дышать полной грудью, вдыхая все его краски. Чувствовать. Любить.

И когда он смотрел на меня своим спокойным, понимающим взглядом, словно видя все мои сомнения и страхи, но принимая меня такой, какая я есть, вся эта горечь, весь этот самобичевательный холод отступал, оставляя лишь одно жгучее, простое, всепоглощающее желание – чтобы этот момент, эта удивительная круговерть событий, это странное, чудесное, хрупкое счастье длилось как можно дольше.

Чтобы оно не заканчивалось. Не сейчас…

Глава 34

Наш канал на YouTube не просто процветал – он бушевал, как лесной пожар, разнесенный сухим ветром народного гнева. Сарафанное радио работало со скоростью света. Ссылки летели из рук в руки, из чата в чат.

Люди, уставшие от затяжного безвременья и наглой безнаказанности, хватали их, как спасательный круг. Их глаза, еще помнившие, что такое честь и справедливость, горели праведным огнем, когда они смотрели, как держава, которую они любили, нагло разворовывается по кусочкам.

Естественно, доносы на нас полились полноводной, грязной рекой, подмывая берега нашей шаткой легальности. «Клеветники!», «Экстремисты!», «Агенты влияния!» – трещали по швам папки, переполненные бумагами, летевшими во все мыслимые и немыслимые инстанции. Каждая строчка источала ядовитое зловоние страха и бессильной злобы тех, кого мы задели за живое.

Чтобы не утонуть в этом вале информации, Юля, с присущей ей железной хваткой, развернула отдельный штаб.

Это было бывшее складское помещение, превращенное в кипящий котел энергии и кофеина. Там, под светом тусклых ламп, в окружении стопок бумаг и гудящих компьютеров, трудились самые амбициозные партийцы-студенты.

Ребята горели идеей, их глаза светились той самой некупленной, неподдельной яростью, которая была куда мощнее любой взятки. Они сортировали, перепроверяли факты, кропали письма, превращая их в неопровержимые досье.

Дела спорились, стены штаба были обклеены картами, фотографиями, вырезками – целой паутиной коррупции, которую мы методично распутывали. Запах свежей типографской краски и дешевого кофе 3 в 1 стали постоянными спутниками наших бессонных ночей.

На выезды «с комиссией» мы отправлялись чуть ли не каждый день, порой в режиме нон-стоп, пересекая десятки километров по разбитым дорогам.

Аварийные дома, чьи стены дышали на ладан, грозя похоронить под собой жильцов. Деревни, отрезанные от цивилизации зимой из-за разбитой дороги, где скорая просто не могла проехать. Детские дома, где сироты доедали черствый хлеб, пока деньги на их питание оседали в лоснящихся карманах директоров. Это была мелкая, но въедливая, укоренившаяся коррупция, на которую у «больших» чинов никогда не доходили руки, или, что вернее, не было интереса.

Мое чутье, отточенное в столкновениях с куда более серьезными угрозами, не подводило ни разу. Оно звенело в висках, предвкушая гниль, чувствуя ложь за сотню шагов.

Я била в цель безошибочно и бескомпромиссно.

Взгляд, фиксирующий малейшее подергивание уголка губ или бегающий взгляд, пара фраз, тихое, но неумолимое давление воли – невидимые нити, которыми я оплетала свою жертву.

И вот уже чиновник, пятясь от камеры, с блестящим от пота лбом, сам признавался в том, в чем еще минуту назад клялся и божился, дрожащим голосом выдавая детали преступления.

Мои слова, казалось, проникали прямо в их подсознание, вытаскивая наружу все то, что они так тщательно прятали. Это было похоже на гипноз, но без единого движения рук, лишь с силой воли и невидимого влияния.

Уж не знаю, так ли надо было использовать ту силу, что мне доверили свыше… был ли этот путь – пусть и во благо, – тем, для чего она была дана? Я не знала.

Каждый раз, когда я чувствовала, как чужая воля изгибается и ломается под моей, внутри меня шевелилось нечто холодное, почти отвращение. Но ничего иного изобрести мне не хватило ни сил, ни связей, ни времени. Это был единственный рычаг, который у меня был, чтобы сдвинуть с мертвой точки хоть что-то в этом болоте.

И волна пошла. Наш канал гудел, как раскаленный улей, от количества просмотров, лайков и яростных, порой нецензурных, но таких искренних комментариев.

Мы не просто показывали проблемы – мы добивались их решения, в буквальном смысле заставляя винтики государственной машины шевелиться. И люди это видели. Они верили нам, как последней инстанции, как голосу правды в оглушительной тишине обмана. Их благодарность чувствовалась физически, это было мощное, поддерживающее меня течение.

Несколько раз на нас пытались давить, выкатывая официальные требования удалить «порочащие» ролики. В ход шли угрозы судами, проверки, намеки на «серьезных людей». Но против наших досье – выверенных, подкрепленных документами, свидетельскими показаниями, собранными студентами, и, что главное, неопровержимой правдой, вырванной у самих виновников, – их жалкие отмазки выглядели как детский лепет. Наши доказательства были на порядок тяжелее, наши факты – непробиваемы.

Наша правда была тяжелее их лжи, она давила их своей массой.

Мы побеждали.

С каждым днем, с каждым новым роликом, с каждой отставкой проворовавшегося чиновника. Но с каждой такой маленькой победой во мне росла тревога, подкрадываясь, как хищник в ночи.

Я играла с огнем, используя свою силу как универсальный ключ. И где-то в глубине души, в самом дальнем уголке сознания, зрело навязчивое предчувствие, что рано или поздно этот ключ сломается в замке, или того хуже – отопрет дверь, за которой окажется нечто, с чем я уже не справлюсь.

Зловещая тень этого предчувствия ложилась на меня, заставляя вздрагивать от каждого телефонного звонка и оглядываться в подъезде. Игра становилась всё опаснее, и я чувствовала, что ставки растут.

Однажды это произошло.

Мы копнули слишком глубоко. Наша студенческая армия под началом Юли разворошила осиное гнездо, вскрыв схему такого масштаба, что она тянулась нитями прямиком к очень высокому чиновнику, чье имя мелькало в федеральных новостях чаще, чем лица популярных актеров.

Это было дело о хищении средств, предназначенных для строительства целого нового района, с подставными фирмами, откатами и подкупом на всех уровнях. Мы были осторожны, до одури выверяли каждый факт, перепроверяли каждую цифру, каждую подпись.

Но масштаб коррупции был таким чудовищным, что волей-неволей пришлось вскрывать и его личную, прямую заинтересованность. Каждый новый вскрытый документ заставлял нас затаить дыхание, понимая, с какой махиной мы связались.

Юля, бледная от недосыпа, шептала: «Ань, мы точно готовы к этому?». Моя собственная уверенность начинала давать трещины.

В итоге, в один прекрасный день, когда я выходила из подъезда, на ходу пытаясь застегнуть воротник пальто (весна выдалась обманчиво теплой), у тротуара плавно, почти бесшумно остановилась длинная черная машина с наглухо тонированными стеклами.

Моментально замерли птицы на проводах, стих шум города, или это только мне так показалось? Из машины вышли двое – не вчерашние громилы с битами, а люди в строгих, безупречно сшитых костюмах, с бесстрастными, профессиональными лицами, словно вырезанными из камня. В их движениях не было агрессии или угрозы. От них веяло нечто куда более пугающим – холодной, абсолютной неизбежностью. Они не кричали, не хватали, были вежливы. Но от их многообещающих взглядов стыла кровь.

– Анна Владимировна Котова? – Голос одного был низким, спокойным, не оставляющим места для сомнений. – Вас просят пройти с нами.

Мое внутреннее чутье, та самая сила, что служила мне компасом, на удивление, не сигнализировала об опасности. Ни единой вибрации тревоги. Напротив, от всей ситуации веяло каким-то… предначертанным спокойствием, словно я просто следовала по заранее расписанному сценарию. Это дезориентировало. Ведь я живая! И мне было страшно!

Эта поездка для меня была безопасна. Но это знание не успокаивало. Полное отсутствие деталей – куда, зачем, к кому – будоражило нервы куда сильнее, чем прямая, понятная угроза. Это была игра вслепую, где я была пешкой, не знающей правил, но уже стоящей на доске. Сердце колотилось где-то в горле, но внешне я сохраняла непроницаемость.

Меня усадили на заднее сиденье. Салон был тихим, как саркофаг, поглощающий все звуки внешнего мира. Запах дорогой кожи и легкий, неуловимый аромат, ассоциирующийся с чем-то официальным и стерильным, наполнял воздух. Машина тронулась, и мы понеслись по улицам Москвы, плавно и неотвратимо, словно ладья по темной воде. Я смотрела в затемненное стекло, пытаясь угадать маршрут по мелькающим зданиям, но вскоре поняла – мы движемся в самое сердце города, туда, куда обычные смертные попадают лишь на экскурсиях. Каждое знакомое здание, мимо которого мы проносились, казалось мне одновременно родным и чужим, будто я смотрела на свой город из совершенно другого измерения.

И тогда я увидела их – знаменитые стены из темно-красного кирпича, зубчатые башни, уходящие в низкое московское небо, словно клинки древних исполинов. Машина, не снижая скорости, без промедления проехала через Боровицкие ворота, мимо замерших в стойке часовых, чьи лица были так же бесстрастны, как и лица моих провожатых.

Мы вынырнули на брусчатку Соборной площади, и Кремль раскрылся передо мной во всей своей монументальной, давящей на психику красоте. Золотые купола соборов сияли под тусклым солнцем, а воздух здесь, казалось, был тяжелее, пропитанный историей и властью.

Сердце екнуло и замерло. Кремль. Снова.

Машина остановилась у какого-то неприметного подъезда в глубине дворика, спрятанного от любопытных глаз. Меня провели внутрь. Роскошь здесь была не показной, кричащей, а стертой временем и властью – глубокой, фундаментальной.

Высокие сводчатые потолки, отполированное до блеска темное дерево, толстые ковры, поглощающие звуки шагов, каждый шорох. Воздух был прохладным, тяжелым, и пахло стариной, воском, дорогими сигарами и какой-то неуловимой тайной, которую хранили эти стены.

Вдоль стен висели старинные картины, портреты, карты. Каждый элемент интерьера источал сдержанное достоинство.

Мы шли по бесконечным коридорам, и мне казалось, я чувствую тяжесть веков, давящую на плечи, на каждый вдох. Здесь принимались решения, менявшие ход истории, судьбы миллионов.

И сейчас меня вели в самое логово этой силы, в ее пульсирующий центр.

Наконец, мы остановились перед высокой двустворчатой дверью из темного дуба, украшенной искусной резьбой. Один из моих провожатых бесшумно открыл ее и пропустил меня внутрь, жестом указывая вперед.

Кабинет был огромным, но не пустым. В его центре стоял гигантский стол из красного дерева, за которым могло бы разместиться два десятка человек. Стены до самого потолка были уставлены книжными шкафами со старинными фолиантами в кожаных переплетах.

В углу, у большого камина, в котором потрескивали настоящие дрова, распространяя слабый запах дыма и уютного тепла, стоял, спиной ко мне, невысокий, но плотно сбитый мужчина с седыми висками. Он смотрел на огонь, заложив руки за спину, и казался частью этого вечного интерьера.

Дверь за моей спиной так же бесшумно закрылась, отрезая меня от внешнего мира.

Мужчина у камина медленно, с достоинством повернулся. Его лицо, я уверена, было знакомо каждому человеку на земном шаре, кто хоть раз в жизни смотрел телевизор. Уж миллионам россиян точно.

Но вживую его взгляд был другим – не обращенным к миллионам, а сфокусированным только на мне. Он был усталым, пронзительно-внимательным, способным пронзить насквозь, и невероятно тяжелым, ведь он нес на себе груз целой страны, ответственность за наш народ.

Его глаза, серые и глубокие, смотрели пристально и изучающе.

Он не предложил мне сесть. Он просто смотрел, оценивая, словно пытался разглядеть что-то за моей обычной внешностью, прочитать скрытые мотивы, силу, что вела меня. Каждая секунда молчания была как удар метронома, отсчитывающий мое время.

– Анна Владимировна, – его голос был негромким, но он заполнил собой все огромное пространство кабинета, как бас большого органа, резонируя в каждой жилке моего тела. – Вы устроили у нас под боком… настоящую партизанскую войну. Вы в курсе вообще, что натворили?

Он был моложе, чем я помнила по своим прошлым жизням. Не седовласый патриарх, а собранный, энергичный мужчина, в каждой черточке лица которого чувствовалась невероятная концентрация.

В глазах плескался острый, как лед, ум, проницательный взгляд, который, казалось, видел меня насквозь. И невероятная, сконцентрированная воля, ощущавшаяся почти физически, как плотный воздух вокруг него. Встречать его взгляд было все равно что смотреть на работающий лазер – ослепительно, опасно и завораживающе одновременно.

В целом, я даже в чем-то понимала Арину и ее смятение, и ту невозможность устоять перед такой мощной, почти гипнотической харизмой.

– Вы как-то можете прокомментировать ваши действия и мотивы, – сказал он, и в углу его рта дрогнула едва заметная улыбка, в которой не было ни капли веселья, лишь холодный расчет. Это была улыбка человека, который видит картину целиком.

Он сделал несколько шагов ко мне, его движения были плавными, почти кошачьими, полными скрытой силы и контроля. Каждый шаг был выверен, каждый жест – продуман. В его присутствии ощущалось легкое, но несомненное давление, словно воздух вокруг него сгущался.

– Мы говорим только правду.

– Да? И кому нужна та правда?

– Народу.

Он тяжело вздохнул, словно объяснял прописные истины нерадивому ребенку.

– Зачем нам ссоры и распри, Анна Владимировна? – спросил он, и его голос стал мягче, почти отеческим, бархатным, умело маскирующим железную волю. – Зачем подрывать веру народа… в его правительство? Это ведь наш общий дом, наша общая страна. И если где-то есть проблемы, перегибы на местах… – он развел руками в примирительном жесте, – так давайте решать их сообща. Не с баррикад, бряцая оружием и крича лозунги, а за одним столом, спокойно и конструктивно.

Я молчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Мысли метались в голове, пытаясь осмыслить происходящее. Он подошел еще ближе, и я чувствовала тепло от камина, смешанное с прохладой от его присутствия.

– Ваша… активность, – он тщательно, словно дегустатор редкого вина, подбирал слова, – привлекает внимание. И не всегда желательное, надо сказать. Но направлена она, в целом, в правильное русло. Борьба с перегибами на местах, с откровенным воровством, с равнодушием чиновников… это важно. Это очищает систему. Но давайте делать это с нашей подачи, с нашей поддержкой. Что, если мы что-то придумаем? Покажем ваш следующий сюжет, к примеру, в вечерних новостях на Первом канале? Как пример успешного взаимодействия гражданского общества и власти. Продемонстрируем открытость и готовность к диалогу.

У меня перехватило дыхание. Это было не просто предложение, это был шок. Вот это масштаб! Из андеграундного YouTube-канала прямиком в федеральный эфир, под прицел миллионов глаз.

Это была не просто легализация – это была атомная бомба, которая в одно мгновение уничтожала все препоны, всю нашу маргинальность, выводя нас на совершенно иной уровень влияния. Я почувствовала головокружение от осознания открывающихся возможностей.

– Я… конечно, – выдохнула я, голос чуть дрогнул, но я тут же взяла себя в руки, понимая, что отказываться не только бессмысленно, но и смертельно опасно. В его глазах я видела твердое намерение, и не принять его предложение означало бы перейти дорогу самому влиятельному человеку страны. – Это было бы… очень глупо. Безусловно.

– Вот и договорились, – он кивнул, и его взгляд снова стал пронзительным, словно ястреб, выискивающий добычу.

Казалось, встреча окончена, формальности соблюдены. Он уже немного отвернулся, давая понять, что разговор завершен. Но я почувствовала, что не могу просто так уйти, что это мой единственный шанс. Я должна была что-то сказать.

– Владимир Владимирович, – начала я осторожно, словно ступая по минному полю, – тогда, может, и чиновникам нашим… посоветуете? Чтобы они замки по несколько тысяч квадратных метров не строили… – я сделала крошечную, едва уловимую паузу, вкладывая в слова всю свою искренность, всю боль за простых людей. – А лучше бы больницы, школы и парки. Официально и безнаказанно. А лучше принудительно. Детские площадки, дороги. Людям это нужнее. Люди оценят.

И в этот момент я совершила ошибку. Неосознанно, инстинктивно, желая усилить посыл, достучаться до него, я позволила крошечной, точечной доле своей силы коснуться его воли. Легкое, почти невесомое внушение добра и здравого смысла, желание донести до него правду так, чтобы он не просто услышал, а почувствовал.

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Его лицо не изменилось ни на йоту, не дрогнул ни один мускул, но в глазах, всего на долю секунды, погасла всякая теплота, любой намек на отеческую доброжелательность, и появилась сталь.

Холодная, отточенная, смертельно опасная сталь, которая пронзила меня насквозь. Он не отпрянул. Он просто стал… другим. Из гибкого, примирительного политика он вмиг превратился в хищника, в охотника, почуявшего угрозу на своей территории. По всей видимости, он почувствовал чужеродное воздействие на свою психику, которую, как я догадывалась, он берег как зеницу ока.

Он медленно поднял руку и погрозил мне указательным пальцем. Простой, почти шутливый жест, который обычно используют, когда отчитывают ребенка, но от него по моей спине прошел ледяной ток страха.

Он сделал это так, чтобы я поняла: это не шутка.

– Не надо так, Анна Владимировна, – его голос стал тихим и абсолютно ровным, без единой эмоции, как звук стального лезвия, рассекающего воздух. – Я и так человек понимающий. И с вашими пожеланиями… – он сделал небольшую, но мучительную паузу, давая мне прочувствовать каждый момент этого молчания, – я обещаю подумать. Все будет учтено.

Я поняла. Поняла всем существом, каждой клеточкой. Я прошла по тончайшему льду над бездонной пропастью, и лед подо мной трещал безбожно.

Он почувствовал мое воздействие. И дал мне понять, что почувствовал. Это было не просьбой, а последним, абсолютным предупреждением. Холодный пот выступил на лбу, но я не смела пошевелиться.

– Спасибо, – прошептала я, опустив глаза, больше не в силах выдерживать этот взгляд, который сжигал меня изнутри.

– С вами свяжутся, – кивнул он и повернулся обратно к камину, словно я уже перестала существовать, словно мое присутствие стало для него неактуальным. Его фигура у огня казалась монументальной и неприступной.

Выходя из кабинета, я чувствовала, как дрожат колени, а сердце в груди отбивает хаотичный ритм. Мне казалось, что стены давят, а воздух тяжелее свинца. Я получила все, о чем могла мечтать – официальное признание, невероятную площадку для своей деятельности, возможность действительно влиять на ситуацию в стране.