Текст книги "Ратное счастье"

Автор книги: Валентина Чудакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Зато взводные командиры! У Кузнецова и Серикова по-настоящему несчастные лица: на мальчишеских физиономиях затаенная обида – недоверие. Ничего: стерпится-слюбится. Да и не написано ни в одном уставе, что подчиненные должны любить своего командира. Уважать – да. Исполнять приказы. Но любить!.. И все-таки, черт возьми, завидная судьба у командира, которого любят бескорыстно и преданно. Но это нелегко заслужить...

И все же дела не так уж плохи. Расчеты укомплектованы, оружие новое, учеба мало-мальски налажена, быт тоже. Обойдется. Будем воевать! Да еще и как...

– Смирно! С места с песней...

Дразнит меня этот Парфенов, что ли? Опять не то сморозил. Ведь договорились же...

– Отставить. Смирно! Слушай приказ по роте?

«За проявленное мужество в минувшем бою с немецко-фашистскими захватчиками от лица службы объявляю благодарность: сержанту Пряхину, сержанту Забелло, сержанту Приказчикову, младшему сержанту Осинину, ефрейтору Шеку... Солдатам: Мамочкину, Илюхину...» – Я не пропустила никого. Так мы решили накануне со старшиной Нецветаевым: отметить поимейно всех участников последнего боя, в том числе и Вахнова, хотя он, кажется, так и не осознал своей вины.

Вахнов слушал приказ вроде бы с абсолютным равнодушием. Даже и не глядел в мою сторону. Но, услышав свою фамилию, расцвел улыбкой и что-то негромко сказал своему локтевому соседу из новичков.

– Разговоры в строю!.. Головные уборы снять! – И продолжаю читать: – Вечная слава героям, павшим в бою за-Родину: пулеметчикам Михаилу Сергеевичу Потапову и Андрею Ивановичу Ракову. В память о них объявляю минуту молчания...

Как ни привыкли мы к потерям, но все равно каждый раз больно, да еще и как!.. И очень горько в этой скорбной звенящей тишине... «Вечная память героям!..»

– Отбой. На-пра-во! Ряды вздвой! Левое плечо вперед, марш! Песню...

И-эх, комроты! Даешь пулеметы, Даешь батарею, чтоб было веселее...

А комроты – это я. Стало быть, и песня про меня. . Командир роты!.. Не шутка. «Ничего не выйдет, никакого командира не получится...» Где же вы, товарищ старшина Кошеваров? И выходит, что в своих прогнозах вы уподобились вещей Кассандре. И хорошо, что я вам, будучи на курсах, не поверила. «Сорок, с „недоразумением", выходи на построение!» Как бы не так.

Вечером, после ужина, отпустив Соловья в гости к его закадычному врагу – комбатову ординарцу Мишке, я выясняла отношения с Парфеновым. Мне, кажется, удалось начать почти вежливо, без раздражения:

– Я бы попросила вас впредь при солдатах быть более серьезным.

Старший лейтенант усмехнулся с явной издевкой:

Что делать? Я юморист от природы. Обожаю юморок. Не помню, какой мудрец оставил миру афоризм, но звучит он примерно так: «Если ты потерял деньги – ты ничего, не потерял; если потерял жену – утратил только половину; если потерял юмор—потерял все». Не правда ли, прекрасно?

Да, афоризм неплохой,– согласилась я. – Только в данном' случае неуместен. И потом, я бы попросила, чтобы вы к писарю относились...

Я бы тоже попросил... воздержаться от нравоучений. Мы в равном звании.

– Да, но командир, извините,– я. И уже скоро год, как введен принцип единоначалия...

– Скажите, пожалуйста, а я, бедный, и не знал... Я прикусила губу: нет, не сработаемся. На разных языках разговариваем. Должно быть, действительно считает себя обойденным, ущемленным. А почему бы и нет? Но ведь так же все-таки нельзя. Но что делать? Комбату жаловаться? С каким основанием? Ведь неповиновения нет. Явное недоброжелательство – и только. Короче, антипатия. Впрочем, обоюдная. И мне кажется, что я заранее знаю, что ответит комбат на мою жалобу: «Если бы приходилось иметь дело только с симпатичными людьми, так что бы и было!» И он окажется прав.

Я не пожаловалась. Комбат Бессонов сам спросил: «Ну, как с замом?» И я ответила: «Пока никак». И видимо, не сумела скрыть досаду, потому что замкомбата Кузьмин вдруг пропел с полусочувственной насмешкой:

Что затуманилась, зоренька ясная? С неба упала роса...

А я и впрямь вдруг загрустила. Вернее, захандрила. И было от чего. Заместитель – правая рука командира. Хорошо, когда они между собою ладят, но если бог – свое, а черт – свое, тогда лучше никого не надо. Комбат безошибочно определил причину моего подавленного состояния и «успокоил»:

Будь готова к тому, что замов у командиров пулеметных рот вовсе упразднят.

Вот те раз!—удивилась я. – То было целых два. А то ни одного? Да как же один командир управится?

– Твои помощники – командиры взводов. Вот ты их и воспитывай,– посоветовал комбат.

– Вот именно,– подхватил Кузьмин. – Ты их от руки. От руки. Покрепче держи да покруче заворачивай. И все будет в норме. Яволь?

Я удивилась:

С чего это вдруг по-немецки?

А мы с комбатом иногда для тренировки «шпрехаем»,– отозвался капитан Кузьмин. – Только он до войны в институте иностранных языков учился, а я самоучкой. В школе пристрастился. Учитель был хороший. И превосходный человек. Все, бывало, меня дрессировал, Пригодится, говорил. Да я и сам тренировался, где можно. Веришь ли, раз по дороге из школы на меня напал здоровенный бродячий пес. А я ему: «Цу-рюк, дер хунд!» Хорошо, кореши выручили, ведь псина-то немецкого не знал. Правда, выговор у меня «не того», но зато фрица пленного, хоть с грехом, а без переводчика допрошу.

Кузьмин – заместитель комбата по строевой части. На мой взгляд, он излишне демократичен: многие офицеры, даже те, что младше его годами, зовут его просто по имени. А уж и имечко!.. Фома. Теперь так новорождённых и не называют. Фомушке за тридцать, но он все еще ходит в холостяках. Наверняка невесты браковали за нос, про который в народе говорят: «Бог семерым нес, а одному достался». А так он ничего. Светлоглазый и очень веселый. Всегда напевает что-то мне незнакомое и, кажется, озорное:

Полюбил Таньку, поверьте,

Для нее квартирку снял...

Впрочем, мне нет никакого дела ни до его носа, ни до характера. Он мне не мешает. И с таким вполне можно ладить. Зам по политчасти капитан Ежов уже в годах, к сорока подвигается. Он из института комиссаров: начинал младшим политруком. Подтянутый, остроглазый и молчаливый. Больше наблюдает и слушает, чем сам говорит.

Комбат Бессонов из них самый молодой. И все три капитана – разные, но, кажется, отлично ладят между собою, как бы дополняя характеры друг друга. Вот это, наверное, и называется – «сработаться». А я не умею. Не хватает терпения и опыта. Но не у одной меня. Старшина Нецветаев и опытнее, и старше, но тоже тихо сатанеет, когда Парфенов высокомерно и грубо обращается с нашим тихоней Иваном Ивановичем. Для него, кажется, писарь – ничто. Просто ноль без палочки. Иван Иванович, робея, не жалуется. Старшина пока тоже помалкивает, видимо опасаясь завести свару. И я того же боюсь.

Но однажды я не стерпела: Парфенов опять мне ядовито нагрубил, и я, окончательно рассвирепев, написала комбату рапорт: «Убирайте, куда хотите. А мне такого помощника не надо!» Комбат, прочитав, только руками развел:

– А куда я его уберу? Он же в штате. А замкомбата Кузьмин посоветовал:

– А ты на него рявкни. Покажи командирский характер.

– Да не буду я рявкать! Я – не тигр. Я рявкну – он рявкнет, и что получится на глазах солдат? Убирайте к чертовой бабушке!.. Нет больше моего терпения!

Вмешался капитан Ежов. Строго посоветовал:

А если без истерики, товарищ офицер?

Так ведь нет же никакого терпения, товарищ капитан!

Между прочим, твой предшественник с ним отлично ладил. А ты вот ключика не подберешь,– укорил меня Кузьмин. – Уж не такой он плохой парень, как тебе показалось.

Бездельник этакий! Поручить ничего нельзя. Не могу я с ним поладить! Пыталась, но не могу.

Постой, ротный, не пори горячку,– опять остановил меня капитан Ежов. – Я с ним сам поговорю. Кстати, давно собираюсь, но все руки не доходили.

Хорошо,– согласилась я.– Посмотрим.– И спросила у начальства, включен ли мой Вахнов в наградные списки.

Нет,– ответил комбат.

А почему? Танк человек подбил!..

А его дело танки подбивать? – вопросом, на вопрос возразил мне капитан Ежов.

Не его, конечно. Но все-таки...

Никаких «все-таки»! – отрезал Ежов. – Мы все трое по данному вопросу единодушны.

Это что же: только потому, что он кулацкий сын?

Не потому. Хотя папаша – чуждый элемент – отнюдь не украшение для анкеты. – Капитан Ежов все больше хмурился. – Позиция у твоего Вахнова не та. Ведь он бравирует этим. В позу несправедливо пострадавшего становится. Но повторяю, в данном случае не в этом соль. И досадно, что тебе – командиру – приходится втолковывать прописные истины.

Вот именно,– включился комбат Бессонов.– Ты же не будешь отрицать, что война имеет свои законы? Ведь так? Следовательно, на войне, и тем более в бою, каждый должен знать свое место, а не вмешиваться в случайные авантюры. А твой знаменитый Вахнов, ничтоже сумняшеся, бросает свою боевую позицию и лезет куда ему вовсе не положено.

Доннер веттер таким ослушникам, а не награда!– вдруг взбеленился Кузьмин. – И не спеши отличать.

– Да в чем хоть дело? – обратилась я ко всем троим разом. – Хоть объясните толком! Ответил комбат:

Ничего мы тебе больше не можем сказать. Сами колеблемся. Учись разбираться в людях. Время у тебя пока есть. Ты к нему стоишь ближе, чем мы, вот и изучай. Солдат он стоящий, и будет очень жаль, если не в ту сторону свихнется. Ясно?

Дело ясное, что пока ничего не ясно,– невесело буркнула я, покидая КП батальона.

Как я и предполагала, в этом запутанном вопросе мне помог разобраться мой старинный приятель Костя Перовский. Он зашел ко мне вскоре после нашей первой встречи. Принес заварку чаю и пачку печенья. И в самом начале разговора предупредил:

У тебя есть такой солдат Вахнов.

Я сделала вид, что ничего не знаю:

А что?

Костя многозначительно показал глазами на навострившего уши Соловья.

– Вызови-ка его сюда. Давно я с ним не беседовал по душам. Занятный гражданин. Сама услышишь. Только, прошу, молчи.

Когда Соловей ушел за Вахновым, капитан Перовский спросил:

Ты-то с ним разговаривала? Да? Ну и как?

Как меду напилась,– невесело засмеялась я – Ты ему про попа, он – про попадью; ты – стрижено, он – брито.

Да... Слушай, ты бы на время нашего разговора спровадила куда-нибудь своего оруженосца. Сегодня же каждое слово наверняка по полку разнесет.

А где ты видел ординарца не сплетника? – засмеялась я.

Вот именно.

Костя, по-честному, по-дружески,—что такое Вахнов? Он действительно кулацкий сын?

Да. Довольно банальная история. Семья была раскулачена, как говорят, под корень и выслана из Тульской области в Сибирь. Вахнов считает, что несправедливо. По его мнению, хозяйство по размерам не было кулацким и не применяло наемного труда. Он убежден, что его папашу «закатили» ни за что ни про что местные власти—:так, по злому умыслу.

– Положим, не по злому умыслу, но разве не было тогда заблуждений, ошибок?

Были, конечно. И загибы, и перегибы, и явное нарушение законности на местах.

Как хочешь, Костя, но если это и в самом деле была ошибка, то Вахнову не позавидуешь.

Ладно, мнениями обменяемся потом. Идут.

Товарищ старший лейтенант, дозвольте обратиться к товарищу капитану?– Я не обратила внимания на явное нарушение дисциплинарного устава.

Разрешаю. – На Вахнова можно заглядеться. Всем парень взял: и ростом, и статью, и лицом. Выправка как у Пряхина. И взгляд вроде бы бесхитростный.

Соловей, прогуляйся-ка до хозвзвода. Погости у старшины.

Чего я там забыл? – заворчал связной. – Василий Иванович разведет моралочку на всю деревню...– Но ушел.

–Здравствуй, Иван! – весело сказал Костя солдату.– Как дела?

Дела, товарищ капитан, у прокурора,– усмехнулся Вахнов. – А у меня делишки. Жив пока, и слава богу.

Давно мы с тобой не разговаривали.

Давно,– охотно согласился солдат,– вы меня не шпыняли.

Разве? – засмеялся капитан Перовский. – Так-таки и шпынял? И было за что?

Да как вам сказать... Сами знаете, к человеку всегда придраться можно. – Вахнов многозначительно покосился на меня. Я – ни звука, как будто меня тут и нет.

И здорово я к тебе придираюсь?

Не вы, так другие, какая разница? Папашу неправильно окулачили, и мне через это всю жизнь хода не дают. Справедливо?

Послушай, Иван. Вот ты ищешь справедливости. А сам справедлив? Я, к примеру, когда-нибудь укорял тебя прошлым твоего отца? Давай откровенно.

Не укоряли. Зря не скажу. Не такой вы человек, чтоб прямо в глаза тыкать. А все равно, поди, думаете: «Кулацкому отродью веры нет». А то не так, скажете?

Конечно не так! Ничего я такого не думаю. И товарищи твои, уверен, так не думают. И если бы ты поменьше об этом звонил...

А чего мне скрывать, коли я прав? Мало меня за папашку корили?

Да мало ли на земле неумных людей? Что ж ты один случай в степень возводишь?

Один случай, говорите? Как бы не так.

Вот что, Иван. Ты лазаря не пой. Все равно я не буду проверять, так было или не так. Сам знаешь, не до этого сейчас. Ты бы еще пятьдесят лет спустя спохватился. Впрочем, истину восстановить никогда не поздно. Вот закончим войну – и, пожалуйста, помогу, если обратишься. А пока дело надо делать. Оно у нас одно, сам понимаешь. А ты турусы на колесах разводишь. Болтаешь много. Лишнего.

Я болтаю? – обиделся Вахнов. – А если у меня три брата как дубы, да я – поскребыш. Как выйдем, бывало, косить – сатане жарко. А нас...

Оставь. Я твою тактику достаточно изучил: тебе про Фому, а ты про Ерему. Проснись, оглядись хорошенько да вникни; твоя личная беда – капелька в океане человеческого горя. Разве не видел, что творят фашисты? Сейчас воевать надо. Вот вернешься с войны победителем, и разберемся с тобой. А ты штабы поносишь – язык распускаешь.

– Гм... Штабы... – пожал Вахнов крутыми плечами. – Штабы! А что от них хорошего? Их еще сам Чапаев не любил. Говорил, что можно и без штабов воевать.

Не завирайся, брат. Чапаев ничего подобного не говорил. Он был и сам отменный штабист. Не наскоком побеждал, а каждую операцию со тщанием готовил. Карту с закрытыми глазами читал: думал, прикидывал да вымерял. Сам, небось, кино видел? А то, что он недолюбливал штабных работников – военспецов из бывших офицеров,—на это у него было основание. Немало их оказалось изменниками. Предавали советскую власть. А теперь...

Да я же не говорю, что изменники, товарищ капитан! А вот что обжимают солдата, так это точно.

То есть как это «обжимают»? – Костя незаметно мне подмигнул. – Ты, брат, совсем зарапортовался.

Ничего не зарапортовался! – оживился Вахнов.– Вот, к примеру, в наступлении неделю сахар не выдавали. Подвоза не было. Мы понимаем. Видим, какие тут дороги. А как подвезли – за прошлое-то не выдали! И думаете, где это все осело, как не в штабах?

– Да почему именно в штабах?

– А где же?

Вот именно – «где же»? А если на складах неприкосновенный запас решили создать, тогда как? Разумная мера или нет? Ведь опять может не быть подвоза. Скоро ли установятся зимние дороги, кто знает? А ты вот этого не понимаешь и понять не хочешь. Ладно. Оставим. Танк-то и вправду подбил?

Долбанул. А чего на него глядеть?

А твое это дело – танки подбивать?

Ну вот,– укоризненно развел руками солдат.– Опять, выходит, за рыбу деньги? Как сговорились: «Твое это дело?» А если он, паразит, прямо на позицию лезет?

Оттого и лезет, что ты его раздразнил. Ведь ты же не должен был его трогать? Ведь так? Ну, ладно. Командир роты это тебе лучше, чем я, растолкует.

Нечего мне растолковывать,– окончательно обиделся Вахнов. – Все равно пристукну, если полезет! Что я с ним, чикаться должен? А если, к примеру, штабам за это медали жалко, то и пусть себе вешают...

Тьфу! – не выдержал Костя. – На колу – мочало, начинай сначала. Иди. И прищеми свой язык. Сам знаешь, я к тебе хорошо отношусь, но и мое терпение не безгранично.

Да я же завсегда молчу, товарищ капитан!..

– Ладно, ладно, сирота казанская. Иди. Да помни.

Когда за солдатом закрылась дверь, мы оба разом рассмеялись.

Ух! – Костя отдувался, как после тяжелой работы.– Ну и экземплярчик. Слыхала?

Костя, честное слово, он мне нравится! Остроумный.

Гляди, девчонка, как бы тебе его остроумие боком не вышло.

Да ведь не враг же он, Костя. Разве станет враг так откровенничать? Наоборот...

Да, и наоборот бывает,– согласился мой собеседник. И тут же опроверг мою мысль. – Маскировка, так сказать, наизнанку. Усыпление бдительности: вот он я, весь как на ладони, грудь нараспашку – ничего не таю. А в душе...

Но ведь он мог к немцам запросто перебежать, если бы был предателем! Ночью без свидетелей у пулемета... Понимаешь?

Понимаю. Один—ноль в его пользу. Но и ты пойми: командир, как и следователь, должен обладать разумным скептицизмом. Как бы тебе попроще объяснить... Война – игра крупная, ставка – жизнь. И не только твоя или моя. Болтовня Вахнова далеко выходит за рамки безобидного фронтового «трепа». Его критиканские разговорчики о собственном прошлом, о начальстве, штабах отнюдь не служат укреплению морального духа солдат. Так что, если не хочешь не-приятностей для Вахнова, а стало быть, и для себя, не позволяй распускать язык. Приструни. Но, боюсь, ничего не выйдет: разжалобит он тебя. Ты ж чуть не плакала, когда он исповедовался!

Да что ты, Костя, в самом-то деле? Я просто слушала. А что молчала, так ведь ты сам велел!

Извини, мне, видимо, показалось.

После ухода Кости Перовского я долго сидела в раздумье, сомневаясь и тревожась, принимая и отрицая. В характере Вахнова, в его позиции, безусловно, была какая-то загвоздка. Просто на позера он не походил. Да и что можно выиграть такой странной позой? А вдруг это и в самом деле «маскировка наоборот»? Но зачем? Его же никто не попрекает и не ущемляет.

Костя Перовский, конечно, прав: Вахнова надо взять в переплет. Ну, парень, держись!..

Явился Парфенов. Без обычных своих экивоков доложил, что провел политинформацию по текущему моменту. Я одобрительно кивнула головой. И тут же подумала, что капитан Ежов выполнил свое обещание: наверняка приструнил строптивца.

– Боевой листок оформлять будем? – спросил мой зам.

–. Надо.

Название никак не придумаю.

Чего ж тут долго думать? «Даешь Оршу!» А подзаголовок: «Готовимся к решающим боям». Согласны? Ну и отлично. А теперь вот что, старший лейтенант. Извините, но мне не нравится порядок занятий по материальной части.

По-вашему, я не знаю пулемета?

Я этого не сказала. Да и не в этом дело. Нерационально заниматься в составе всей роты: один отвечает, а остальные дремлют. Этак мы немногого достигнем.

– МОЖНО И ПОВЗВОДНО.

–И даже не повзводно. А по очень мелким груп» пам. Вот я тут набросала начерно. Посмотрите. И обсудим.

Парфенов, прочитав, удивленно заломил соболиную бровь:

Вахнов – преподаватель? И даже Митя Шек? Гм... и Мамочкин!

А почему бы и нет? Отличные пулеметчики. Пусть новеньких обучают. Опытом делятся. Получится. Солдат солдата скорее поймет. Да и группки-то маленькие: по два-три человека. Так все разом и будут при деле.

А командиры взводов?

Они будут контролировать. А вы – главный консультант и экзаменатор.

Ладно,– согласился Парфенов. – Пусть будет по-вашему.

Я не стала придираться к слову, памятуя, что плохой мир все-таки лучше доброй ссоры.

– У меня и еще есть к вам просьба. Надо заново пересмотреть комплектацию взводов и расчетов. Надо, по возможности, сделать их равносильными. Шестнадцать бывалых ребят на двенадцать пулеметов маловато, конечно. Но если подумать, то... надеюсь, вы меня поняли?

Так точно. Разрешите идти?

Я поморщилась:

Зачем же так официально?

– Опять не угодил! – скорее с насмешкой, чем с досадой, махнул рукой Парфенов и ушел. Все ясно: просто подчинился необходимости. Смирился перед неизбежным. А на душе, наверное, кошки скребут. Но хотя бы внешне все пристойно, прилично. Да и работает же. Не этого бы, конечно, хотелось, но что делать?

Был на исходе знаменитый год перевооружения всей действующей армии – тысяча девятьсот сорок третий. Я не стану перечислять, какое усовершенствованное или совсем новое мощное оружие получили артиллерия всех систем, танковые войска и авиация.

Я слышала, как в нашей дубовой роще зенитчики кричали «ура», опробовав скорострельную 85-миллиметровую пушку, которая могла с успехом бить не только по самолетам, но и по танкам и даже по живой силе противника. У меня лично не было основания для столь восторженных эмоций, хотя и моя пулеметная рота кое-что получила. Всех моих солдат переобули в добротные кирзовые сапоги, с двумя парами теплых портянок из фланели, и ребята радовались, как дети. Еще бы! Пресловутые обмотки за войну осточертели: чтобы их правильно и аккуратно намотать – надо повозиться, и все равно они в бою, в суматохе сползают с тощих солдатских голеней, как чулки у неряшливой женщины, и путаются под ногами. Наши кавалерийские карабины были полностью заменены на автоматы «ППШ». На случай ближнего боя каждый мой солдат имел острый тесак с широким лезвием. Всем офицерам, в дополнение к биноклям, дали перископы-разведчики. Такую штуковину можно было высунуть из любого укрытия и обозревать поле боя, не подставляя голову под огонь. Каждый командир получил новый, безотказный пистолет системы Коровина.

Все мои пулеметы были тоже новыми. И было их теперь в роте не девять, как раньше, а двенадцать. Однако это оказались все те же «максимы» устаревшей системы – тяжелые и капризные. Я не хочу сказать, что «максимка» на фронте не заслужил доброй славы: в оборонительном бою он надежен и грозен. И это было неоднократно доказано еще в сорок первом, когда зачастую комбат удерживал промежуточный рубеж только огнем этих пулеметов. Зато при форсированном марше или в наступлении пулеметчики– мученики!.. Никакого транспорта нам по-прежнему не полагалось. Все – на себе, как на вьючных ослах. «Максим» – громоздина в шестьдесят шесть килограммов, а в походном положении его нельзя волочить на катках-колесах во избежание люфта системы вертикальной наводки. Плюс боекомплект: двенадцать пулеметных лент в жестяных коробках на одну «машину», а каждая коробочка – десять килограммов. Экипировка, ведро для воды, смазка, ветошь, личное оружие... Я подсчитала, какая же боевая выкладка приходится на каждый пулеметный расчет, все до мелочи учла. И получалось: около пятисот килограммов на шесть человек!.. А в бою их будет не шесть... Напрасно мы втроем: я, старшина и Парфенов – целый вечер совещались, ломая головы над тем, как разгрузить солдата, без чего можно обойтись, и ничего у нас не вышло. Лишними казались только противогазы, так как мы давно уже не верили в возможность газовой атаки. Парфенов и предложил их выбросить на свой страх и риск. Однако мы со старшиной не согласились. И не потому, что опасались законного возмездия от строгого начхима полка. Во-первых, вес противогаза– капля в море по сравнению с общей нагрузкой. А главное, в наступлении все может быть. А если противник обстреляет дымовыми минами! Или, скажем, дымовую завесу пустит?.. Нет, при всем желании, помочь в этом деле нечем... И опять же – сам пулемет: с капризами-задержками можно управиться– их надо просто знать и уметь на ходу устранять. Но ведь система охлаждения ни к черту!.. Летом вода в кожухе кипит, как в самоваре, перегревая ствол. Зимой, наоборот, может замерзнуть и разорвать кожух. А незамерзающая жидкость – антифриз – все еще строжайший лимит! Пока получила каплю в море– изрядно изнервничалась.

А смазка? Присылают какое-то белое густое сало, пригодное разве что для широких пушечных глоток, но не для пулеметов. Нанесенное даже тончайшим слоем, оно тут же застывает в пазах рамы короба, на деталях замка, и подвижная система отказывает. Командиры взводов требуют веретенное масло. И они правы. А у меня веретёнки – половина солдатской фляги на всех! Выдаю как лекарство, и руки дрожат: как бы не переборщить...

А между тем уже в начале года был запущен в серийное производство новый станковый пулемет системы Горюнова, облегченного веса, с воздушным охлаждением и металлическими, не подверженными сырости лентами. Командир гвардейской пулеметной роты, который сменял меня после последнего боя, имел шесть таких «машин». А я – ни одной! Разве не обидно?

И, к великой досаде всех моих однополчан, оружейная «революция» не коснулась средств связи низовых звеньев. Все у нас оставалось по-прежнему. Правда, комбату дали рацию с обученным радистом, но... с односторонней связью, то есть только с командным пунктом полка. У ротных командиров был все тот же плохо слышимый полевой телефон с тонким проводом, который под огнем рвется, как катушечная нитка. У командиров моих взводов – и вовсе никаких средств. Им, беднягам, ни телефона, ни связного не полагается: замолчит на поле боя пулемет—бери собственные ноги в руки и беги под любым огнем...

И над этой немаловажной проблемой я и мои ближайшие помощники за полночь ломали головы. Зато придумали. Всех командиров расчетов снабдили ракетными пистолетами с запасом ракет и разработали сигнализацию с пулеметных позиций – для командиров взводов: «задержка» – одна зеленая; кто-то ранен – красная; убит – две красные; вызов командира на позицию– две зеленые... Не ахти, конечно, что, но не сидеть же сложа руки.

Вот ты и говори, что командир только воюет!.. Как бы не так – от всяких мелочей отбою нет. И все надо заранее предусмотреть и учесть. Командир за все в ответе. И не так-то легко добиться хотя бы самого необходимого.

«Всё для переднего края!..» Справедливый лозунг. Однако если бы всегда было только так!.. Легко бы нам, офицерам низовых звеньев, жилось. А то... Вот, например, уже почти все офицеры штабов имеют в личном распоряжении новый пистолет-пулемет Судаева (ППС): облегченный, скорострельный, надежный. А у нас даже комбат Бессонов таскает на шее все тот же «ППШ», как и все остальные...

Разумеется, всю эту свою праведную воркотню я тщательно скрываю от подчиненных. Плохо получится, если солдату не внушать: «Мое оружие – сила! Моя позиция – моя крепость!» С этой целью и взводным командирам пришлось дать добрую взбучку за верхоглядство, они даже и не представляют, что такое первый бой в роли командира!.. Нет уж, братцы, придется призадуматься, пошуровать мозгами, пока время есть...

Тревожусь я за них. И не так беспокоюсь за Кузнецова и Сомочкина, как за Серикова. Первые два приданы стрелковым ротам Игнатюка и Самоварова – командиров опытных и надежных. А Серикову в этом отношении не повезло: его взвод будет поддерживать третью – только что заново сформированную роту. Правда, комбат поступил разумно, поровну поделив между ротами обстрелянный народ. Однако командир третьей роты капитан Пухов меня настораживает. Он тут новый человек, только что прибыл из офицерского резерва, в которое по невезению «загорал» почти год и, кажется, отвык от дела, а может, и нервы подгуляли. Ох, суетлив!.. Кричит и возмущается по каждому пустяку– в нашем лесу с утра до вечера только его и слышно. Нехорошо, когда командир так разоряется. Солдаты метко его прозвали: «Моторчик». А он и в самом деле «заводится» с пол-оборота и как пойдет строчить – и по своим, и по чужим!.. Фома Фомич Кузьмин, затыкай уши, возмущается: «Истеричен, как женщина». А Пухов мне уже мимоходом жаловался на Серикова: дескать, неслух! Я и взяла парня в оборот. А тот оправдывается, но как!

Этот старый хрыч думает, что я перед ним буду на цыпочках плясать! Я ему подчинен постольку поскольку...

Смирно! Это что за разговоры?! Человек старше вас в два раза... Зап-ре-щаю! И категорически.

Впрочем, капитан Пухов тоже хорош. Пожилой человек, бывалый командир, а не понимает, что офицеры-мальчишки самолюбивы, не любят окрика. Да, видимо, и не сознает он, что в скромном боевом насыщении стрелковой роты командир пулеметного взвода– фигура номер один. И надо же все-таки думать, что принцип двойного подчинения – непростая штука. А Сериков прежде всего подчинен мне. Я – его непосредственная власть. Но в то же время он находится в оперативном подчинении у Пухова. И в этом, очевидно, пока не разобрался со всей серьезностью. Надо подсказать – по-хорошему, а не заводить свару. Он, видите ли, недоволен, что моему Серикову не сорок с гаком, как ему самому, а всего двадцать. Я понимаю, ему хотелось бы иметь более солидного и опытного. А где я такого возьму? Все мы тут —«те еще старики». Надо их помирить. И непременно!.. А то, что прикрикнула на Серикова,– это даже полезно: пусть попереживает, а потом поговорим.

Мы теперь живем по строгому регламенту, как в мирном лагере, и занятия ведем по расписанию, в котором по приказу командира полка отведены часы даже для строевой подготовки. Ну что ж? Малость подтянуть выправку – дело неплохое. Но заниматься мы должны в строгом соответствии с высокими требованиями довоенного «Строевого устава пехоты», а поскольку дивизия наша не кадровая – для нас это не так-то просто. В особенности для меня: пулеметчики совеем отвыкли от винтовок с примкнутыми штыками, а они при строевой подготовке – атрибут необходимый. Чтобы не заводить лишнюю волокиту с получением и сдачей, я винтовки одалживаю у ротного Самоварова, а после занятий возвращаю.

– На пле-чо! Довернуть приклады! Кто там завалил штык? Смирно! С места... с песней... марш!..

Цыганочка Лора, Лора,

Цыганочка черноброва,

Цыганочка черная,

Погадай!..

Залихватский мотив приподнимает настроение. Лица оживляются. Митя Шек оглушительно и складно подсвистывает в два пальца. Моя рота налегке отправляется на строевые занятия, к которым все мы, командиры переднего края, единодушно относимся спустя рукава. Если бы не приказ, мы бы их и вовсе не проводили. Для чего, как мы думаем, осложнять солдатские будни и зря тратить драгоценное время: в парадах нам не участвовать, в церемониальных маршах – тоже.

Я гляжу на солдата Воробьева с жалостью. Что за телепень уродился на белый свет? Буквально ни к чему у парня душа не лежит, и ничего ему, бедняге, не удается. Правда, винтовка с примкнутым штыком в положении «на плечо» – не сахар: с непривычки немеют пальцы, сжимающие приклад. Но ведь я и то носила! На курсах. А он же здоровяк. А «марусю» свою удержать в нормальном положении не может! Она ерзает по плечу и запрокидывается назад. Это и называется «завалить штык».

Командир взвода Кузнецов одолевает меня каждый день:

Уберите вы его, ради бога! Сил больше нет. И уговариваю, и ругаю, и стыжу. Как об стену горох. Товарищ старший лейтенант, ведь он же мне всю картину портит! Честное слово, руки опускаются. Уберите, а?

Да куда я его дену? На шею себе вместо медали повешу?

А вы возьмите его себе в ординарцы, а мне Соловья отдайте... Товарищ старший лейтенант, ну не все ли вам равно, кто вычистит сапоги или за кашей на кухню сбегает?.. Ну честное слово...