Текст книги "Ратное счастье"

Автор книги: Валентина Чудакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Воинские приказы обсуждению не подлежат – безоговорочно исполняются. Но на сей раз разговоров было немало и «за», и «против» погон. Мне не свойственна привычка навязывать окружающим свое мнение, а потому в этих спорах я участия не принимала. Но если откровенно, в душе не была «за». Мне нравилась прежняя форма пехотинских командиров среднего звена – простая и скромная: в петлицах воротника – красные эмалевые квадратики и незатейливая эмблемка —две скрещенные винтовки на белом круге мишени; на рукаве – золотой шеврон треугольником; через плечо – портупея для поддержания оружия и снаряжения, а то и две; на поясе – ремень с внушительной звездой желтого металла.

Мне почему-то думалось, что я так никогда и привыкну ни к слову «офицер», ни к погонам. А привыкла очень быстро и совсем незаметно для себя, так, что о прежних знаках различия и не вспоминала, а понятия «командир», «начальник» мне вдруг стаказаться неконкретными, неточными и даже неблагозвучными. «Товарищ офицер!» Это – да.

Но все это было потом. А пока дерзала обида. Мои товарищи – только что испеченные командиры взводов – форсили погонами, начисто позабыв споры этому поводу. Я же до выяснения досадного недоразумения не получила ни погон, ни удостоверения в красивом кожаном переплете. От обиды даже на выпускной вечер не пошла, а чтобы меня не нашли, забилась в крошечную каморку при кухне. Тут можно было пожаловаться: повар дядя Леша не выдаст. Он протяну мне проткнутый лучинкой блин размером с решето как маленькую, погладил по голове: – Покушай-ка, миленок. Обойдется. Я ела_ и давилась не совсем пропеченным тестом злыми слезами. Никудышное занятие – жалеть себя. Только начни: со всех сторон обступят действительные и мнимые обиды, сами себя возведут в степень: и все – озлобился человек, сошел с рельсов, пропал. Нет уж. Лучше самоутешаться по формуле «ведь могло быть и хуже!» Воистину так. Я могла быть сотни раз изувечена и убита. А я жива и здорова, как никогда; до войны то грипп, то ангина, то зуб, то ухо, а —здесь никакие простуды не берут – точно заколдованная могла по крайней мере трижды попасть в плен, но, нет, только не плен – это хуже смерти. И вывода что как ни прикинь, а у меня нет основания падать духом. Разберется же в конце концов начальство женщина я или мужчина.

Ночью меня мучили кошмары. По рыхлому окровав ленному снегу за мною гнались, настигая, стреляли в спину – все мимо, мимо, мимо. Хватали мертвой хваткой, выкручивали руки. Наверное, я кричала, потом что дневальный Сережка Хрусталев несколько раз меня будил:

– Черти, что ли, тебя мучают? – И советовал повернуться на правый бок.

Едва дождавшись подъема, я побежала в штаб роты выяснять недоразумение. Капитан Вунчиков развел руками:

– А что я могу сделать? Ведь исправил-то твою фамилию на мужскую сам командарм. Понимаешь, соб-ствен-ной рукой! Чего ж так расстраиваешься, ведь с генералом Поленовым старые друзья. Разберешься.

Да не знаю я его, товарищ капитан! И... боюсь...

Ах вот оно что! – захохотал ротный. – Ну и бесенок. – А отсмеявшись, воскликнул: – Честное слово, люблю таких. Ну, вот что, сама кашу заварила, сама и расхлебывай. По пути к месту назначения заверни в штаб армии, прорвись к командарму и во всем ему откровенно признайся. Ты парень-хват. Он таких любит. Найдете общий язык, тем более что ты теперь орденоносец. И куда вчера запропала? Хотели торжественно вручить. А теперь вот так просто. На.

Я крепко зажала в кулаке маленькую картонную коробочку. Капитан усмехнулся:

Что ж молчишь? Устава не знаешь?

Служу Советскому Союзу.

Не очень-то бодро. Но ладно, для первого раза простим. Да, ты, как единственная девушка, назначена в самую прославленную дивизию – в третью гвардейскую, да еще и мотострелковую.

Служу... Спасибо. Большое спасибо, товарищ капитан!

Это в первый раз за все время учебы мне оказали преимущество перед сокурсниками.

Я проколола на новой гимнастерке шесть дырок: и правее, и левее, и выше, и ниже, но все равно казалось– орден не на месте. Выручил старшина Кошеваров – просверлил седьмую дыру, но зато звездочка сразу как приклеилась и матово заалела всеми пятью лучами. Я вздохнула с явным облегчением и радостно засмеялась.

Не пошла я в штаб армии и не стала добиваться аудиенции у сурового генерала Поленова. Кто его знает: рассердится командарм и вовсе никакого звания не даст. Какие права у человека, которому еще и восемнадцати нет? Каюсь, смалодушничала.

Гвардейский комдив – генерал-майор Акимов был совершенно седой, дородный и строгий. Одна пара очков вздыблена на белую шевелюру, вторая – на крупный нос. Прочитав мою бумажку-направление, он пристально на меня поглядел и спрашивает:

– Ну-с, и где же этот молодчик-пулеметчик?

Я даже растерялась и этак смирненько отвечаю:

– Как же так, товарищ генерал-майор? Разве не видите? Это же я и есть.

Генерал, нахмурясь, снова перечитал мою бумажку и опять воззрился на меня:

Постой, постои, тут же черным по белому сказано: «мужчина»! А ты... а вы, насколько я понимаю,– жен-щи-на!..

Да какая разница? Это же просто опечатка в приказе! Надо разобраться.

Нет уж,– вспылил генерал Акимов. – Пусть сам черт с этой опечаткой разбирается. Экие канальи!.. Прошу командиров, а они насмешки строят! Что у меня тут, детсад?

Так и не стала я гвардейцем. Поневоле пришлось явиться в штаб армии, раз попала в тупик.

Это было наше первое знакомство с полковником Вишняковым. Выслушав мой сбивчивый рассказ, полковник смеялся совсем не по-стариковски: раскатисто, заливчато и от всей души. А вытерев выступившие от смеха слезы, покачал головой:

– Ай-яй-яй! Что же теперь делать-то будем?

Так дело-то мое выеденного яйца не стоит! Переделайте меня опять в женщину. Только и всего.

Ишь ты, шустрячка! «Переделайте». Да ты и понятия об этом не имеешь. Переделаем, когда доживешь до восемнадцати. А пока вот тебе новое направление. Иди и воюй, как мужчина, оставаясь женщиной.

Через два дня я снова стояла перед ним, едва сдерживая слезы. Не приняла меня вторая по счету дивизия, в которую направили!.. Не приняли без объяснения причины. А в третьей – хотели засадить в штаб, бумаги подшивать. Сама отказалась – наотрез. Надо же быть принципиальной.

На сей раз полковник Вишняков не смеялся:

– Что мне делать с тобой, несчастный взводный? Никак не могу пристроить!

Я взмолилась:

– Да не посылайте вы меня в те дивизии, которыми генералы командуют! Не нахожу я с ними общего языка. Не понимаем мы друг друга.

И меня направили в Сибирскую дивизию, которой командовал полковник Моисеевский – человек еще молодой и без предрассудков. Приняли!..

Так где же ты сейчас, моя Сибирская Смоленская, «грудью вставшая за свой народ»? Эх, в третью по счету иду воевать. Начинай все с начала. Как-то встретят меня в дивизии полковника Верткина? Какой он? Какие люди? Впрочем, теперь волноваться нечего: я, как говорится, на коне и даже со щитом – три звездочки на погонах, не пустяк. Да и орден к тому же...

До места моего назначения было километров двадцать пять – не больше. Ну что ж? Дождь солдату не помеха. По холодку три с половиной часа доброго хода. Только и всего. А если попутная машина нагонит, и того меньше: фронтовые шоферы – народ сознательный, жалеют натруженные ноги братьев пехотинцев, тормозят даже без просьбы: «Садись, царица полей».

Несколько минут я стояла в раздумье все об одном и том же: куда иду? Как встретят? Обрету или утрачу?.. Меня тревожил уже не сам, факт назначения в незнакомую часть. Это уже в моей жизни было. Обошлось. Обойдется и на сей раз. Меня смущала моя новая должность. Командир роты, извините, барышня,– не Ванька-взводный, у которого и войска-то всего– сам двадцатый, хозяйства и вовсе ничего – на всем готовом благоденствует. А у ротного четыре офицера: заместитель, три взводных командира; старшина; и по крайней мере двенадцать сержантов на двенадцать «машин»; да двенадцать раз по шесть – рядовые. А еще писарь-мудрец, вероятно; да ординарец—.наверняка сплетник и ротозей. И всех доединого придется не только кормить, поить, снаряжать и в бой вести, но и воспитывать. А хватит ли для этого сил и уменья?.. Да... Нелегка ты, моя доля!.. Чего ж у полковника Вишнякова не выпросила полегче? Стоило бы только заикнуться, и была б как комендант Белогорской крепости со своей инвалидной командой: «А слышь ты, Василиса Егоровна, я был занят службою солдатушек учил...» Меня вдруг одолел смех: что человеку может в голову прийти!.. Нет уж, сама, по собственной воле выбрала себе место в боевом строю, и... воевать так воевать.

В полевом госпитале, из которого я выписалась накануне, вдруг призывно зазвонила на завтрак гильза-колокол. Я невольно улыбнулась, очень живо себе представив, как раненые, отоспавшиеся в чистых постелях, с веселым гомоном рассаживаются за самодельные столы под брезентовым навесом; с каким аппетитом уписывают крутую гречневую кашу с тушенкой; переговариваются, пересмеиваются беспечно; преувеличенно похваливают толстуху повариху; задирают молоденькую раздатчицу Фросю, которую за обилие веснушек госпитальные кумушки не без ехидства прозвали «Снегурочкой». Девчонка очень застенчива. А ребята: «Влюбилась в Сашку-разведчика по уши. И кормит его на особицу. Э, товарищ Фрося, так не пойдет...»

После завтрака – на перила своих крылечек, как сытые куры на насест. И наступает великое и благостное ничегонеделание вплоть до плотного госпитального обеда. Расслабился солдат, распустился самую малость на самый малый срок, на законном основании. Работают только языки, да и то лениво, умиротворенно и, разумеется, не на серьезной волне. Прошлое забыто? Ничего подобного. В том-то и трагедия, что оно не забывается. Оно просто нарочито и временно отодвинуто далеко-далеко. Оно было. И оно будет. А пока налицо что-то явно не от мира солдатского.

В избяных палатах курить ни-ни!.. На распахнутых оконцах парусисто вздуваются марлевые шторки. И на каждом подоконнике – колдовские ромашки в консервных банках. А банки! А банки... для смертного томления солдатского сердца, позабывшего уют и комфорт, засунуты в аккуратные марлевые чехольчики. Чем не рай?

Братцы, а начмед-то здешний – мужик серьезный – пистолеты отбирает!

Не имеет права. Личное оружие.

В самом деле. Госпиталь-то не тыловой!

Эка тема. При выписке обратно получишь.

Получи попробуй. Нет уж, я свой «тэтэшку» в подушку зашил.

А писем там, наверное!.. Эх, так и затеряются...

Велика беда: коли любит – еще напишет.

А коли не любит, стало быть, не напишет? Ишь ты, философ-самоучка.

Да полно вам не о деле. Споем? Федя, заводи эту... душещипательную.

Иду по знакомой дорожке,

Вдали голубеет крыльцо,

Я вижу в открытом окошке

Твое дорогое лицо...

Братцы, отчего солдат гладок? Ох—пойти соснуть минуточек шестьсот...

Мало ты спал? Глаза опухли.

Да где же фронтовику и отоспаться, как не здесь?. Ох, ребята, ив самом деле рай. Никакой тебе войны, будь она трижды неладна.

Рай. Земной. Как там у Теркина?

Тут обвыкнешь – сразу крышка, Как покинешь этот рай...

– Мишка, запахнись, бесстыдник, ангела идут!..

– Не ангела, а ангелицы белоснежные, вкупе с пресвятой матерью Нонной...

– Тише, зубоскалы. Некрасиво.

Ангелы не ангелы – две сестрички-большеглазки, тонюсенькие, точно хворостинки. Ласковые и терпеливые, как няньки при младенцах. А «мать Нонна», врачиха,– в пенсне на шелковом шнурочке; с седыми аккуратными букольками из-под шапочки-пирожка; тоненькие ножки в черных чулочках и огромных американских «гадах» на каучуковом ходу. Ручки у нее маленькие, как у ребенка, с холодной и шершавой от частого мытья кожей. А голосок... «Голубушка, мы опять не спали ночь? Это никуда не годится. Я вам приказываю!» Ах, что мне может приказать эта милая докторша, когда ее – капитана Немирову– раненые запросто величают «мамашенькой» и нисколько не боятся. Она меня смешит: «Голубчик, уж раз вам выпала такая судьба, воюйте, по крайней мере, поосторожнее. Очень вас прошу». И жалобно повторяет: «Очень прошу».

– Доктор, я когда-нибудь всем расскажу, как они умирали, мои парни!.. Вот так прямо и крикну во весь голос: «Люди, неужели вы это забудете?!»

Доктор вдруг падает лицом в мою тощую подушку и тихо плачет. И я плачу. И обе мы, не сговариваясь, испуганно косимся на входную дверь. И обе разом вытираемся моим полотенцем.

– Ну, милый мой человечек, дальше я не пойду. Дежурю. Ни пуха... Да благословит вас судьба. Голубчик, что это? Спрячьте, ради бога!.. Я надеюсь, вы не держали «это» под подушкой?

– Не под Подушкой, а в подушке, милый доктор. Салют в честь капитана медслужбы Немировой. Привет начмеду.

Только, рай, прощай до срока —

И опять передний край...

Прощаясь со мною, полковник Вишняков вдруг поглядел на меня с откровенной жалостью. Ему, видимо, показалось, что у меня сдали нервы. И он предложил... отдохнуть этак с месячишко в армейском офицерском резерве. Пытался уговорить. Дескать, теперь не то время, когда сержанты ротами командовали, а младшие лейтенанты – батальонами. Теперь и капитаны на роту просятся за милую душу, лишь бы воевать, а не томиться в резерве. Одним словом, по мысли полковника, я могла отдыхать со спокойной совестью: передовые части бесперебойно восполняют потери в офицерах среднего звена. И раз мне абсолютно безразлично, в какой дивизии воевать, то... Отказалась. Начисто. Подумала мельком: «А ты, чертовка, везу-учая! Сколько ни есть на фронте хороших людей – все, как по заказу, встают на твоем пути».

Я как открыла рот ох изумления, так и позабыла его закрыть. Из-за кряжистого, почти еще зеленого дубка вдруг вывернулся живой покойник и захромал мне наперерез, тяжело припадая на правую ногу и опираясь на ореховую, разукрашенную резьбой палку с набалдашником.

Никакого сомнения – комсорг моего родного полка Дима Яковлев!.. Тот самый славный Димка, с которым год назад мы отбивались от «психической» атаки подо Ржевом! Дима, которому я перевязывала на поле боя раненую голову!.. Но ведь он же умер!.. Я с силой рванула себя за челку: наваждение не проходило. Стоит живой, да еще и посмеивается...

– «Испугалася коза, растопырила глаза!» Чижик, чего это ты на меня так вызверилась? Аль в обиде?

Брат мой, друг мой! Я взвизгнула совсем не по-командирски и кинулась на Димкину тощую шею. Мы не могли выговорить ни одного слова. Только целовались, смеялись и опять целовались. Очнувшись от столбняка, я съехидничала:

– А ты никак это, товарищ комсорг, после своего воскрешения целоваться обучился?

Димка ухмыльнулся!

Ишь обрадовалась. Какое же это целование? Это я просто от избытка чувств.

Димочка! Димуля!.. А ведь сказали, что ты... понимаешь?

А ты поверила? Нам помирать не к спеху. Как-никак, а Гитлера пережить надо.

Димка, так это ж просто здорово! Когда при жизни хоронят – человек сто лет живет. Не веришь? Спроси мою бабушку. Она в японскую на деда похоронку получила, а он и пришел. Честное ленинское! Ну, где ты сейчас? Выходит, тоже после лечения обратно в нашу дивизию не попал? Эх!.. Как ты? Почему хромаешь? Рассказывай. Куда идешь?

Никуда. Отходил, брат Чижик,– грустно ответил Дима, и его голубые глаза печально потускнели. – Я ж теперь нестроевой,– кивнул он на свою дубинку-костыль. – На передний край меня не пустили. Выходит, отвоевался.

Да ладно тебе,– попыталась я его утешить.– Мало ты воевал? Чем занимаешься?

– Обо мне потом. Интересного мало. А вот ты где обретаешься? Слушай, а в честь чего это ты строевые погоны нацепила? Батюшки! Да еще и офицерские!..

Димочка, да ты же ничего не знаешь! Ведь мы больше года не виделись. Я же на армейских курсах училась. Потом пулеметным взводом в Сибирской дивизии командовала. А теперь вот на роту иду. Опять в другую дивизию. Не везет, да и только.

Не везет?! – вытаращил глаза Димка. – Да если бы мне такое... Нет уж! Кому не везет, так это мне. А ты... Ну и Чижик-пыжик!.. Просто молодчага. Впрочем, я всегда знал, что из тебя будет толк, если не станешь всякими глупостями заниматься.

Под «всякими глупостями» наш комсомольский вожак подразумевал не что иное, как Ее Величество – Любовь. Вообще-то он признавал за человеком право на это чувство, но... только к Родине – Отчизне. И в свои девятнадцать лет на всю дивизию прослыл великим женоненавистником.

Вспомнив это, я рассмеялась:

– Опять за свое? Слушай, а почему ты бродишь в одной гимнастерке, ведь холодно! Не забывай, что у тебя легкое прострелено. Простудиться – дважды два, потом наплачешься.

– Ерунда,– отмахнулся Димка по своему обыкновению.– Где это ты видела простуженного солдата? Не в этих пустяках суть. А вот то, что из игры выбыл начисто, это – да. Обидно, пойми, дружище: с первого дня без передышки. Пройти огонь и воду и два окружения. А теперь, когда фашиста бьем на всех фронтах, да еще как!.. Одним словом, дела мои, Чижичек... даже говорить неохота.

Дима, почему ты хромаешь? Ведь тебя ранило в голову и грудь, при чем здесь хромота?

А вот и при том. Самолет по дороге добавил. Был косой перелом бедра. А это, как в Одессе говорят, не сахар! Полгода лечился. В глубокий тыл хотели списать начисто. Еле отбоярился. А о передовой и думать...

Ты опять? Оставь...

Да, для такого, как Дима-комсорг, даже вынужден но отсиживаться в прифронтовом тылу – нож острый. Не повезло бедняге. Я умышленно не спросила, получил ли он орден за бои подо Ржевом. А вдруг не получил? Зачем бередить раны! Ему и без того тошно. А вместе с ним и мне. Не привыкла я видеть таким нашего комсорга. По той же причине я не стала ничего вспоминать. Как будто бы у нас с Димой и не было недавнего горького и святого прошлого.

– Ну, так где же ты теперь? Все по политике?

Дима отрицательно покачал головой:

Ты же знаешь, что политруков по приказу переаттестовали. Вот командую тут...

Кем? Чем? Да не тяни ты, бога ради!

Он опустил глаза долу и неохотно выдавил?

Я – командир отдельного банно-прачечного отряда. Ты знаешь, кто в моем подчинении?

Догадываюсь,– боясь расхохотаться некстати, я кусала губы. Да, это была шутка самой судьбы. Нелепица– Дима командует женским подразделением!.. Мне стало его жаль.

Ну что ж, мой дорогой, это ведь тоже дело. Кому-то надо...

Димка сразу взъерепенился:

– «Тоже дело»! «Кому-то надо»!.. Почему мне? Смотрите на нее: ротой мужиков будет командовать! А я, мужчина, должен пасти сто евиных дочек, а они, как козы, врозь смотрят!..

От смеха я согнулась в дугу. Димка, по своему обыкновению, тут же остыл и сам начал похохатывать, глядя на мои корчи.

– Ох, Димочка, не могу,– у меня выступили слезы.– Ох, извини, пожалуйста. Ох, смерть моя... Ну и как, фронтовые прачки слушаются тебя?

Дима медленно сжал худые пальцы в кулачок и набычился:

Я это ехидное племя во как держу! Поняла?

Ну, а как насчет любви? На свидания-то отпускаешь?

Дима опять рассвирепел:

Да ты в своем уме? Какая любовь? Какие свидания? Война. Люди гибнут. На днях за эту самую любовь двоих с такими документами в тыл спровадил– навек зарекутся...

Фу, ханжа! – рассердилась я. – Да ты что, в самом-то деле, монах ты этакий! За что девчатам испортил анкету? У тебя мораль моей прабабушки. Девчонки молодые, здоровые. Им ли не влюбляться? Где молодость – там и любовь.

Не вкручивайте, сударыня,– Дима строго и медленно покачал пальцем перед моим носом. – Не сагитируете. Ты что же хочешь, чтобы я свое фронтовое подразделение донельзя распустил?

Тьфу! «Фронтовое подразделение»! Мыльнопузырный комбинат.

А ты, Чижик, все такая же ехидна!

Не ехидна. Просто ты со своей моралью допотопной кого хочешь из терпения выведешь! Ну да ладно. Не будем ссориться. Так, значит, и спасаешь свою гвардию в чистоте духовной?

Так и спасаю. И ты напрасно иронизируешь. Я за них своей офицерской честью отвечаю. Причем трижды: перед командованием, перед их родными и перед собственной совестью. А ты этого не понимаешь.

Он вдруг рассмеялся, совсем неожиданно и по-мальчишечьи заразительно. Загадочно покрутил в воздухе своей дубинкой с набалдашником.

Чего ты? – полюбопытствовала.

А ничего. Вчера вот этой самой штуковиной одному прохиндею по горбу ка-а-к...

Да за что?

За дело. Посуди сама: человек немолодой и наверняка женатый, а моим девчатам проходу не дает! Вот теперь не будет. Одного проучил.

Ох!.. – Я шлепнулась на влажную мшистую кочку и опять захохотала. А потом в раздумье сказала:

А ведь это, Дима, рукоприкладство. Для нашего офицера...

– Проучить шкодливого кота – не рукоприкладство,– парировал Димка. – А всего-навсего законное возмездие. Сам виноват. Я ж предупреждал. И не раз.

Все равно, Дмитрий. Как бы тебе это, сказать?.. Сам подумай: за любовь... дубинкой!

Обойдется! «Лю-юбовь!» Много ты понимаешь. Прощай. Знай: завидую. Зверски. Адреса не даю. Все равно не напишешь. Да и не в моих правилах с вашим братом в переписку вступать. Чижик, а ведь тебе нелегко придется. Ох нелегко...

Знаешь, Дима, я характером вся в тебя: не люблю, когда жалеют.

Что ж,– согласился Дима,– у нас с тобой одна школа – комиссара Юртаева. Помнишь его?

Прощай, брат. Не поминай лихом.

Тяжело прощаться на фронте с друзьями. Почти каждый раз навсегда. Я оглядывалась до самого поворота дороги: Димка все стоял на том же месте и все махал мне своей выгоревшей почти добела пилоткой.

Ах ты миляга!.. Я всхлипнула и, сдерживая слезы, насильно засмеялась. Бедные прачки!.. И он бедный – как переживает. А может быть, для него война еще не кончена. И врачи ведь могут ошибаться.

Свою новую дивизию я догнала уже на белорусской земле, на Оршанском направлении. Ее полки в наступательной операции на правом фланге Второго Белорусского фронта вырвались вперед и теперь шестые сутки отражали почти непрерывные контратаки противника, потерявшего значительную территорию и промежуточные оборонительные рубежи.

В обстановку меня ввел сам комдив Верткин. Наш разговор занял едва ли больше десяти минут. Комдив был озабочен и очень спешил. Сказал без предисловия:

– Полковник Вишняков – мой старый однокашник. Я ему верю, потому ни о чем не расспрашиваю. Остальное как-нибудь потом. Желаю!..

Я даже не успела как следует его разглядеть. Только и запомнила, что у командира дивизии недостает трех пальцев на руке. А вот на правой или на левой – никак не вспомнить.

В общем-то дела были невеселые. Фашисты цепляются за подступы к Орше зубами и рогами. Подтягивают значительные свежие резервы, чтобы взять реванш. Нашим трудно приходится. И даже очень. А тут еще дождь зарядил: льет как нанятый. Дорогу развезло – из глинистой почвы ноги не вытащить. Придорожные глубокие кюветы вдруг превратились в стремительные мутные потоки. Можно было себе представить, что творится на переднем крае, в траншеях.

Впереди сплошной гул орудий. Из-за непрерывного шума дождя не различить отдельные голоса пушек, кроме «скрипуна», неуважительно и метко прозванного нашими пехотинцами «лукой». Этому и дождь нипочем– ревет отвратительным утробным рыком.

В штаб моего нового полка я иду не одна: со мною четыре младших лейтенанта, только что прибывших из Омского пехотного училища. Все мы назначены в батальон капитана Бессонова, о котором сам комдив кратко сказал: «интеллигентный парень». У моих спутников – новехонькое обмундирование и тыловые парчовые погоны на плечах. Каждый из них назначен командиром стрелкового взвода. Они то и дело тревожно переглядываются, удивляясь «скрипуну»:

– Что это? Какой отвратительный звук!.. Мороз по коже.

Да, о таком оружии мои собратья по строю у себя в училище не слыхивали. Немцы совсем недавно создали это чудо артиллерии по принципу нашей знаменитой «катюши». Но «лука» бьет одиночными. Прицельности у него – никакой, да и вреда, в сущности, не так уж много. Пострадать серьезно можно только в случае прямого попадания. Но зато – голос!.. Как огромным куском ржавого железа по стеклу. Хуже. Мне не хочется заранее настораживать совсем еще не обстрелянных и, видимо, славных парнишек, и я подбадриваю их и заодно себя:

– Дурацкий аппарат. Поражаемость грошовая, а к звуку выстрела можно привыкнуть. (Как бы не так. Ревет, как сатана.)

В сопровождении молчаливого связного мы идем что-то уже очень долго и только с наступлением темноты попадаем наконец в штаб нашего полка. А там разговор короче, чем у комдива. Батальоны, несут потери и ждут не дождутся офицерского пополнения.

Поэтому никто ко мне не придирался, и ни в дивизии, ни в полку не удивились моему назначению на столь необычный для моего пола и возраста пост. Я сразу воспрянула духом.

На КП батальона капитана Бессонова мы пробирались буквально ощупью: из воронки в воронку. Ноги на мокрой глине разъезжались, как на льду. Перебрались через какую-то широкую канаву, вода в которой доходила почти до колена, лилась за голенища сапог. Изорванная колючая проволока цеплялась за подолы плащ-палаток, с треском рвала добротную парусину. Мои спутники довольно сдержанно возмущались, видимо, жалея свое новехонькое обмундирование.

То и дело над нашими головами проносился горячий шквал снарядов – то чужих, то наших. Вспыхивали ракеты и, едва взлетев, с шипением гасли под косыми струями дождя. Трассирующие пули, как раскаленные угольки, выбрасывались целыми пригоршнями откуда-то снизу и, завывая на разные голоса, неслись вверх – прямо нам навстречу. Все ясно: значит, наши– на высоте, а фриц – внизу, в лощине. И это уже неплохо. Минометные залпы почти без передышки кромсали подходы к боевым позициям. То и дело мы ложились прямо в грязь. Чертовски неприятно, но было бы обидно и смешно погибнуть, не дойдя до настоящей войны. Теперь уже младшие лейтенанты крыли Гитлера и его присных не очень-то интеллигентно и извинялись передо мною громким шепотом и порознь, и все вместе. А мне и самой было впору облегчить душу, но я не умею употреблять «соленые» слова. Убеждена, что и на переднем крае можно разговаривать по-человечески. И пусть сколько угодно спорят со мною бывалые фронтовики – не соглашусь. Что-то я ни разу не слыхала, чтобы комиссар Юртаев или тот же Димка Яковлев крыли матом даже в самые невыносимые моменты боя.

На КП батальона мы ввалились мокрые и грязные с головы до пят.

В просторном, и сразу видно, что бывшем немецком, блиндаже находилось человек пятнадцать. Преимущественно– молодежь. Но самым молодым был, пожалуй, комбат Бессонов. Ну сколько ему: двадцать? От силы – двадцать два. Невысок ростом, но подтянут и даже не по окопному щеголеват. По-юношески жидок в талии и по-мужски самоуверен. Наше внезапное появление его заметно обрадовало: карие глаза возбужденно заблестели, в углу большого рта заиграла усмешка.

– Ну, друзья, теперь наше дело в шляпе!—вееело сказал он. – А то мы тут без комсостава совсем сникли– хоть караул кричи.

Один из моих спутников вежливо попросил старых газет – дорожную грязь пообчистить.

Браток, не смеши ты меня,– покровительственно усмехнулся комбат.– Честное слово, мне не до смеху.

Так ведь я же прошу старых,– сконфузился новичок. А в ответ сразу несколько добродушно-насмешливых голосов:

А у нас газетки не старятся.

Как получим да прочитаем от доски до доски – так ее, голубушку, сразу – «на сорок».

На сорок шматов, на сорок лбов, короче – на «козьи ножки».

Вы это учтите, если курящие,– дружески посоветовал комбат вновь прибывшим. – С куревом у нас беда. В особенности сейчас. Табачок и завертка – на вес золота.

Он был прав. Заядлым курильщикам на переднем крае приходится туго, а при наступлении – в особенности. Курево даже офицеры не каждый день получают, "а о солдатах и говорить нечего: сутки прозябают на трех завертках махорки «вырви глаз». А потом на выбор: хоть мох кури, хоть прелые листья, а не хочешь – как хочешь.

Некурящим офицерам по недавному приказу положены конфеты. Я не курю, однако все-таки получаю курево. Разумеется, не для себя – в НЗ для «своих и наших» – кто же откажется от лишней затяжки? Не ахти какое благодеяние, но все ж таки. Ведь солдатские радости на войне известны: письмо, баня (ежели с паром!), горячий приварок хоть раз в сутки, самокрутка размером с оглоблю да законная наркомовская чарка.

Мои попутчики дружеское предупреждение комбата приняли за тактичный намек, и моментально все четверо – по пачке папирос на стол.

Кто-то воскликнул удивленно и радостно?

– Братцы, «Беломор»! Наш—довоенный...

В блиндаже вдруг заговорили все разом. Защелкали самоделки-«катюши», запахло бензином и хорошим табачным дымком.

У меня в кармане галифе тоже притаилась госпитальная заначка – непочатая пачка «Звездочки». Я уже нащупывала ее рукою, намереваясь без задней мысли преподнести лично комбату: кому, как не ему, приходится сейчас круче всех? Но не успела: он отказался даже от «беломорины»,– некурящий. Хорошо, что на сей раз "замешкалась, а то я ведь нетерпеливая. Всегда спешу, подсознательно боясь, что чего-то не успею. Так и опережаю события. Получается не очень-то солидно. И выходит, что древние были сто раз правы, советуя ближним: «Тихо спеши».

Комбат вдруг резко повернулся ко мне (заметил-таки наконец). С шутливой галантностью поклонился:

– Рад видеть. Чем могу служить?

Я доложила по всей форме, и молодой капитан сразу сник, точно вдруг постарел на глазах. Глаза потускнели, усмешливость погасла. Комиссия отца Денисия!–воскликнул он с явной досадой. – Только мне этого и недоставало!..

Послушайте, товарищ капитан,– попыталась я спустить на тормозах первую реакцию. – Вот приказ...

Не желаю слушать!—возмутился молодой комбат. В запальчивости он почти кричал, что не признает «такие» приказы, что в обстановке, когда батальон держится почти на одних пулеметах, когда его контратакуют по десять раз в день, он не позволит!.. И если штабы этого не понимают – тем хуже для них, он найдет на этих шутников управу... И все в этом же духе.

Наконец мой строптивый командир замолчал. Пожалуй, и в самом деле расстроился не на шутку. Но почему же тогда не комдив, не командир полка, не начальники обоих штабов, а только он один? Что за нелепость, в конце концов? Видно, тоже женоненавистник, как Димка Яковлев. Но тот восставал только против любовных похождений. В деловых же отношениях был с нашим братом на равных. А этот? Первый раз в глаза видит, ничего о человеке не знает и выдает! Авансом, так сказать. Ишь умник: ему в двадцать лет можно батальоном командовать, а мне в восемнадцать и ротой нельзя? Как бы не так. И вообще, почему такой тон? Я ему не девчонка на танцульках, а такой же офицер, как и он. Я ведь тоже могу выдать: у меня в кармане приказ самого командарма, дважды дублированный – комдивом и командиром полка.

Впрочем, не стоит отвечать в том же духе. Подожду, пока совсем выдохнется. А пока пусть бушует, ведь я все равно отсюда не уйду.