Текст книги "КГБ в смокинге. Книга 2"
Автор книги: Валентина Мальцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
35
Москва. Смоленская площадь. МИД СССР
8 января 1978 года
…Увидев в проеме двери коренастую фигуру в прекрасно сшитом «официальном» костюме, Андрей Андреевич Громыко застегнул верхнюю пуговицу черного пиджака, встал из-за стола и, по привычке взглянув на вмонтированные в торцевую стену кабинета электрические часы (было ровно 22.30, гость был точен), сделал несколько шагов ему навстречу.
– Добрый вечер, господин министр! – сдержанно приветствовал Громыко поздний визитер.
– Добрый вечер, господин Вебер, – несмотря на неофициальный характер предстоящей беседы, тонкие губы Громыко изобразили «протокольную» улыбку. – Прошу вас…
Жестом гостеприимного хозяина Громыко пригласил в сторону черного кожаного дивана, идеальным полукругом охватывавшего ручной работы журнальный столик – малахитовый круг на изящных металлических ножках, где стояла коробка гаванских сигар и сработанная из цельного куска малахита – в тон столику – пепельница. Несмотря на то что Громыко был некурящим и в его кабинете никто и никогда к табаку не прикасался, коробка сигар традиционно занимала свое место на столике, словно ожидая смельчака, который дерзнет нарушить суровый устав монастыря советской дипломатии.
Громыко прекрасно знал, что пятидесятитрехлетний Фердинанд К. Вебер, занимавший пост первого секретаря посольства США в Москве, на деле является резидентом ЦРУ. Как и любой его коллега, Громыко был в курсе истинного характера интересов всех представителей дипкорпуса, но особого внимания к таким вопросам не проявлял – это была прерогатива секретных служб, а у МИДа, слава Богу, хватало своих проблем. Но когда утром американский посол лично попросил его «уделить несколько минут господину Веберу по весьма важному делу», Громыко понял, что происходит нечто чрезвычайное. Подобная встреча являлась не только нарушением протокола; она, при известных обстоятельствах, могла даже бросить тень на безупречную репутацию министра иностранных дел и члена Политбюро. Впрочем, Громыко давно уже никого и ничего не боялся. В «кремлевском колумбарии» его неизменно считали «человеком генерального», кто бы этим генеральным ни был. Извлеченный из низов и вытолкнутый на политическую авансцену самим Сталиным, Андрей Громыко прошел уникальную школу выживания и умудрился остаться в стороне от бесчисленных кремлевских интриг, неоднократно доказывая, что к вершине власти не рвется, генеральным быть не хочет и вообще вполне удовлетворен своим положением. Скорее всего, так оно и было, поскольку этот угрюмый, настойчивый, по-иезуитски хитрый и очень влиятельный кремлевский функционер получал за свою «природную скромность настоящего коммуниста» более чем солидную компенсацию в виде никем не ограничиваемоей самостоятельности и свободы маневра. Внешняя политика была его стихией, его первой и единственной любовью, и Брежнев, считая Громыко непререкаемым авторитетом в этой области и одним из самых умных людей, безгранично доверял «мистеру Нет», как прозвали министра западные дипломаты.
В своей могущественной епархии Громыко был практически неуязвим, его решения и поступки всегда отличали взвешенность и последовательность. Таким был стиль руководства Громыко, который он шлифовал под Сталиным и Молотовым, Хрущевым и Берией, Маленковым и Булганиным… Вот почему, прикинув в уме возможные причины столь неожиданной просьбы американского посла, Громыко размышлял всего несколько секунд, после чего дал согласие, обронив вскользь, что конфиденциальность этой беседы весьма желательна.
– В той же степени, господин министр, как и для нас, – заверил его посол.
– …Если вы не возражаете, сэр, я хотел бы сразу перейти к делу, – закинув ногу на ногу, сказал гость.
– Прошу, – коротко кивнул Громыко.
– Как вам, вероятно, известно, в последний день минувшего года нашими спецслужбами в Нидерландах был задержан подполковник Матвей Тополев. Приблизительно в это же время, с опозданием на несколько дней, советская сторона официально заявила о предательстве господина Тополева, якобы перебежавшего в США и попросившего там политическое убежище…
Вебер взглянул на министра, ожидая какой-то реакции, однако отчужденный взгляд Громыко не выражал ничего, кроме вежливого внимания.
– Хочу проинформировать вас, господин министр, что подполковник Тополев дает на допросах показания. Весьма любопытные, сэр. Настолько любопытные, что мы беремся утверждать: советская внешняя разведка – мы полагаем, что это делается в секрете от руководства страны – ведет активную, выходящую за рамки обычного, подрывную работу в ряде стран Латинской Америки – в Перу, Эквадоре, Колумбии, Венесуэле и, возможно, в Чили…
– Почему мне? – не меняя выражения лица, тихо спросил Громыко. – Почему вы решили говорить об этом со мной?
– Такое указание я получил от своего руководства.
– Чего вы хотите?
– Немедленного прекращения подрывных действий КГБ в Латинской Америке и отзыва из этого региона двадцати восьми человек. Их фамилии в этом списке, – Вебер достал из папки лист бумаги и аккуратно положил его на журнальный столик.
– И что тогда?..
– Подполковник Тополев будет возвращен на родину, а информация, которую наши спецслужбы получили от него в ходе допросов, будет нами полностью дезавуирована.
– Но ведь информация, о которой вы говорите, всего лишь слова, – пожал плечами Громыко. – Обычные слова беглого или захваченного – какая, в сущности, разница? – офицера разведки, записанные на магнитную пленку… Ваше слово против нашего, не более…
– Не совсем так, сэр, – Вебер вздернул тяжелый, идеально выбритый подбородок. – Помимо показаний подполковника Тополева, мы располагаем и другими свидетельствами, которые, будь они высказаны официально нашим представителем в ООН, могли бы вызвать крупный международный резонанс и очень серьезно подорвать престиж СССР. Ваше влияние в руководстве и ваш политический прагматизм, господин министр, хорошо известны на Западе. Я обращаюсь к вам с настоятельной просьбой рассмотреть наше предложение и дать ответ в кратчайшие сроки. Американская сторона не заинтересована в нагнетании напряженности. Особенно сейчас, в период завязывания переговоров по ОСВ.
– Приятно слышать, – мрачно улыбнулся Громыко.
– Такова реальность, сэр.
– У вас все?
– Да, сэр.
– Благодарю за содержательную беседу, – Громыко встал, давая понять, что аудиенция закончена. – Я поставлю вас в известность о принятом решении через вашего посла.
Вебер коротко поклонился и покинул кабинет.
Громыко медленно опустился в кресло, взглянул на часы, потянулся к трубке черного телефона с наборным диском, однако в последний момент, раздумав, подпер ладонью дряблый подбородок и уставился в одну точку.
Андропов был одним из немногих, а по существу – единственным человеком в Политбюро, к которому Громыко относился с симпатией. И этот факт лишь усугублял трудность выбора: либо звонить прямо сейчас Брежневу, договориться о встрече, «провентилировать» этот неприятный вопрос с генсеком и поставить тем самым окончательный крест на дальнейшей карьере тонкого и изобретательного Андропова, либо немедленно связаться с председателем КГБ и предупредить его о сгущающихся над ним тучах.
Громыко задумался…
Приятельские отношения, не говоря уже о тесных узах дружбы, никогда не были в чести у сдержанных, предельно собранных и излучавших силовое поле безграничной власти членов Политбюро. И вовсе не потому, что эти разные, но в чем-то очень похожие друг на друга люди в неизменных темных костюмах, финских плащах, застегивавшихся под самое горло, и в одинакового кроя черно-серых велюровых шляпах фирмы «Борсалино» (знатоки кремлевского протокола утверждали, что родоначальником моды на «Борсалино» был именно он, Громыко, отважившийся в 1955 году встретить Хрущева на поле Внуковского аэродрома в откровенно «буржуазной» шляпе) были от рождения лишены способности испытывать дружеские чувства. Просто срабатывал старый кремлевский закон: никому не доверяй, ибо никто не знает, что с тобой может произойти завтра.
«Предупредить или нет? – думал Громыко, с досадой наблюдая, как торопливо перескакивает с деления на деление минутная стрелка электрочасов. – Он – единственный нормальный человек в своре престарелых маразматиков с более чем средним образованием и дебильной страстью к орденам. Да и на фоне „молодых“ – крепких, честолюбивых и насквозь прогнивших функционеров с национальных окраин – Андропов явно выигрывает. Ему нужно продержаться еще несколько лет – сколько проживет Брежнев на таблетках и кислородных подушках? Если сейчас я помогу его свалить, завтра генсеком может стать Романов. Или этот скользкий хохол Щербицкий. А может, и прямой протеже Андропова – Горбачев… Нет, с этими мужиками я не сработаюсь. Другая школа, другие ценности…»
Покрытая коричневатой гречкой рука Громыко на секунду задержалась над «Чебурашкой» – новомодным югославским аппаратом правительственной связи с неестественно большой трубкой. Но, решившись, Громыко придвинул к себе аппарат городской связи и набрал семь цифр – домашний телефон Андропова.
После шестого гудка в трубке раздался сонный голос:
– Да… Слушаю…
– Юрий Владимирович? Не разбудил?
– Андрей Андреевич? – в голосе Андропова звучало нескрываемое удивление. – Так поздно…
– Всего лишь начало двенадцатого.
– Что-то случилось?
– Можно сказать и так…
– Понятно, – протянул председатель КГБ, видимо окончательно стряхнув с себя остатки сна.
– Ты подъехать ко мне сможешь?
– Сейчас?
– А что? – ухмыльнулся Громыко. – Транспорт вроде еще ходит. В крайнем случае левака подцепишь.
– На Смоленку?
На секунду Громыко задумался, пожевал губами и, приняв решение, коротко бросил в трубку:
– Лучше ко мне на дачу. Через час жду.
– Понял, Андрей Андреевич.
– Да, вот что… – в трубке вновь воцарилось молчание. – Служебную машину не вызывай. Езжай на своей, без охраны. Водить-то еще не разучился? – и, не дожидаясь ответа, Громыко положил трубку…
36
ПНР. Поезд
Ночь с 8 на 9 января 1978 года
На вокзал меня отвез брат Марии, ни слова не проронивший по дороге. Мы ехали на пойманном им такси. Бережно держа меня под руку, мой провожатый прошествовал по обледенелому перрону до вагона номер шесть, предъявил усатому проводнику билет, помог мне взобраться по скользким ступеням и приветственно помахал рукой.
Входя в узкий коридор, я успела заметить краем глаза, что брат Марии, улыбаясь, что-то говорит проводнику, а усач понимающе кивает.
Найдя свое купе, я отодвинула железную дверь, которая откатилась с противным скрежетом. Купе было пустым – две полки, аккуратно застеленные синими солдатскими одеялами в полосочку, чистая занавеска на заиндевевшем окне, маленький ночник на столике – вот, пожалуй, и все убранство. Я задвинула сумку под столик, села к окну и взглянула на тускло освещенный перрон. Людей почти не было.
Через минуту состав дернулся, и перрон стал медленно уплывать назад. В купе было жарко. Я сняла пальто, аккуратно повесила его на плечики и проверила на ощупь свой парик. Держался он вроде бы совсем неплохо. Тем не менее спать в эту ночь я не собиралась. И не только потому, что боялась потревожить искусственное сооружение на своей многострадальной голове. Чувство тревоги, не покидавшее меня все это время, за исключением короткой паузы в доме Марии, вновь вернулось ко мне, наполнив каждую клеточку томительным, изнуряющим и уже привычным ожиданием неминуемой беды. Я не пыталась предугадать ход дальнейших событий. Во-первых, потому, что осознала всю бесполезность этого занятия. А во-вторых, во мне внезапно родилось совершенно абстрактное, мистическое представление о некоем высшего порядка существе, которое откуда-то внимательно следит за моими злоключениями и направляет их в нужное для него (а возможно, и для меня) русло. Раз в Варшаву – значит, так надо. Попутчик? Очень хорошо, пусть будет попутчик. Что потом? Наверное, он подскажет, что потом. И если я тревожилась, то только по одной причине: кто-то думает обо всем этом иначе и постарается сделать по-своему, не так, как хотелось бы мне…
В дверь купе тихо постучали, я чуть было не крикнула: «Кто там?», но вовремя спохватилась. После короткой паузы дверь все с тем же скрежетом отъехала в сторону, и появился усатый проводник с потухшей трубкой в зубах. Войдя в купе, он плотно уселся напротив, раскрыл потертый планшет с кармашками для билетов и, с сочувствием глядя на меня, что-то сказал. Билет я держала наготове. Блестящим металлическим компостером усач проделал в картонном прямоугольнике дырку и вернул его мне.
– Хцешь хрбаты? – спросил он.
Я не знала, что такое «хрбаты». Усатый явно что-то предлагал, но как я могла соглашаться или отказываться, если не знала, о чем речь? «Быстрей, идиотка! – понукала я себя. – Реагируй же как-нибудь!..» Но как? Что может предлагать проводник пассажирке, одиноко занимающей двухместное купе? Чай? Валюту? Свежие газеты? Марихуану?
Чувствуя, что пауза становится опасной, я кивнула и изобразила на лице некое подобие благодарной улыбки.
Проводник тоже кивнул, сказал «добже» и исчез, оставив меня наедине с нелегкими лингвистическими проблемами. Сомнения разрешились через несколько минут, когда усатый уже не стучась отодвинул дверь и поставил передо мной стакан чаю в дешевом подстаканнике и два пакетика, на которых почему-то по-русски было написано «Сахар-рафинад».
«Поди знай, что „хрбаты“ – это чай!» – я чертыхнулась про себя и отхлебнула безвкусную, но обжигающую жидкость.
И тут поезд стал ощутимо притормаживать. Я напряглась. Свои отказавшиеся работать часы я оставила у Марии. По моим приблизительным подсчетам, мы ехали не меньше сорока минут. Для советского поезда – почти достаточный перегон, чтобы сделать остановку на ближайшей станции. А для польского? Поезд-то вроде курьерский, ночной. Стало быть, останавливаться у каждого столба не обязан. А если его остановили специально, чтобы внезапно проверить у людей документы?..
Вглядываясь в окно, я успела заметить одноэтажное кирпичное здание с железным щитом на крыше, на котором было что-то написано. Рассмотреть, что именно, я не успела: вагон проехал мимо и остановился через полсотни метров. Только увидев на перроне редких пассажиров с чемоданами и одинокого носильщика, понукаемого какой-то солидной дамой с ребенком под мышкой, я поняла, что остановка предусмотрена расписанием и особых оснований для беспокойства вроде бы нет. Пока нет…
Вдруг мне страшно захотелось есть. Я полезла под столик, извлекла свою уродливую сумку и расстегнула «молнию». Мои ожидания подтвердились: хозяйственная Мария собрала меня в дорогу по всем правилам советских железнодорожных поездок, просто немыслимых без обильной жратвы, рассчитанной на месяцы скитаний: почти весь объем сумки занимал перевязанный шпагатом бумажный сверток, пахнувший, как склад только что открытого продмага, еще не разворованного бойкими продавцами. Ослабив натяжение шпагата, я надорвала сверток и увидела полиэтиленовый кулек, в котором загибался внушительный рог копченой польской колбасы, виднелся бело-коричневый срез солидного шматка сала и что-то еще, не менее аппетитное. Увиденное обрадовало меня настолько, что, позабыв свои страхи, я стала вытаскивать из пакета все подряд, дабы рассортировать наличные продовольственные запасы в том порядке, в каком намеревалась их истребить. От этих приятных хлопот меня оторвал голос, который я узнала бы, даже отходя в мир иной:
– Надеюсь, ты не собираешься все это сожрать в одиночку, подруга?
Часть четвертая
1
США, штат Вирджиния. Лэнгли. ЦРУ
8 января 1978 года
Уолш без выражения следил за тем, как Юджин вошел в его служебный кабинет, молча кивнул, пересек четырьмя шагами огромную комнату и уселся в вертящееся кресло напротив.
– Не в духе, сынок? – участливо осведомился заместитель директора ЦРУ.
– Да, сэр.
Уолш хмыкнул, протянул левую руку к интеркому и придавил указательным пальцем клавишу.
– Слушаю вас, сэр? – раздался скрипучий голос мисс Кренкуотер.
– Контроль «F», пожалуйста, – бросил Уолш. – На пятнадцать минут.
– Да, сэр!
Юджин знал, что контроль «F» – это команда включения так называемой «экранной защиты» кабинета, при которой полностью исключалась возможность подслушивания. Понимая, что предстоит непростой разговор, Юджин внутренне напрягся.
На интеркоме зажглась красная клавиша, подтверждая, что контроль «F» включен. Уолш бросил короткий взгляд на часы.
– Торопитесь, сэр? – спросил Юджин.
– Да. У меня всего четверть часа. Но, думаю, мы уложимся. Первое, сынок: твои контакты с Грином прекращаются, по крайней мере, на время.
– Он заподозрил меня в антисемитизме?
– Юджин, мне некогда выслушивать твои шутки.
– Виноват, сэр!
– Второе: в четверг ты вылетаешь в Майами. Керр введет тебя в курс дела. Твоя задача – оценить обстановку и подготовить план мероприятий по обеспечению безопасности палестинца и его сопровождающих на будущей встрече с людьми из госдепа.
– ФБР уже перестало заниматься такими делами, сэр?
– Тебе будет придана группа из шести спецагентов ФБР. К четвергу все они будут во Флориде.
– Вы объясните, сэр, почему группой агентов ФБР должен руководить офицер «фирмы»?
– Потому, что я так хочу, сынок, – любезно улыбаясь одними губами, отрезал Уолш. – Понятно?
– Да, сэр!
– Третье: твоя группа должна будет подготовить охрану палестинских представителей на территории частной виллы, где они будут жить, а также в отеле, где будут проходить сами переговоры.
– Должен ли я понимать так, сэр, что если их захотят прикончить в кино, в кафетерии или в постели какой-нибудь шлюхи, я не понесу ответственности за это?
– Совершенно точно. Ибо в таком случае ее понесут представители других служб.
– Один вопрос, сэр: почему именно я?
– А почему не ты? В данном случае потому, что ты знаешь чуть больше, чем кто-либо другой. Но кто сказал, что это плохо?
– Сэр, мне бы не хотелось ударяться в патетику…
– Ударься, сынок, у меня и на это есть пара минут.
– Насколько я понимаю, речь идет о моей офицерской чести.
– Любопытный вывод, – хмыкнул Уолш и, вытащив из коробки сигару, начал раскатывать ее по столу. – В чем ты меня подозреваешь, Юджин? Ты боишься, что я тебя обесчещу?
Юджин уже открыл было рот, чтобы ответить, но натолкнулся, словно на скалу, на тяжелый взгляд босса.
– Вот что я тебе скажу, – Уолш говорил тихо и как-то вкрадчиво. – Голова у тебя светлая, так что, надеюсь, ты меня поймешь. В такой степени, чтобы уже никогда не возвращаться к этой теме… Я был в Мюнхене в семьдесят втором. Был потому, что косвенно нас предупреждали о готовившейся бойне. Не детализируя. Правда, полномочий на действия так и не дали. И мы находились в роли пассивных наблюдателей. Так что, сынок, я видел весь этот кошмар с заложниками. И беспомощность наших немецких коллег тоже видел. Но дело даже не в ней, хотя дилетантство, особенно в вопросах защиты жизни ни в чем не повинных людей, всегда омерзительно. Эти бородатые ублюдки с автоматами и безумным блеском в глазах – фанатики. Они будут убивать, жечь, захватывать самолеты с детьми и женщинами, резать, взрывать все подряд, пока не добьются своего. Я не политик, сынок, я – обычный профессионал, занимающийся обеспечением безопасности людей. Мне глубоко безразлична их идеологическая платформа. Я лишь против того, чтобы на алтарь какой бы то ни было идеи штабелями складывали трупы…
– Сэр, но это и есть убеждения.
– Да, но не политические. Человеческие, Юджин! И когда мои соотечественники в моей собственной великой стране, которую даже враги называют оплотом мировой демократии, садятся с ними за стол переговоров, я понимаю одно: эти парни получат еще пару-тройку миллионов долларов американских налогоплательщиков, чтобы прикупить пластиковой взрывчатки и прочего дерьма для победы палестинской революции. Мой отец – ирландец, Юджин. Мать – стопроцентная американка. Евреев в роду не было и в ближайшее время не предвидится. И я никогда никому не продавался. Единственное, чего я хочу, – это умереть честным солдатом. Вот и все.
– Я понял вас, сэр.
– Отлично! – Уолш раскурил сигару. – Я не могу требовать от тебя беспрекословного подчинения. Это – просьба. Скажи «нет», и наш разговор закончен.
– Да.
– Тогда иди.
Юджин встал и, чувствуя на спине взгляд Уолша, направился к двери.
– И еще одно, – окликнул его Уолш. – Час назад я получил информацию относительно некоей дамы…
– Меня не надо стимулировать к работе, сэр, – тихо отозвался Юджин. – Я готов выполнить задание.
– Похоже, ей удалось выкарабкаться.
– Именно так и была сформулирована информация?
– Когда-нибудь, Юджин, тебе отрежут язык. И ты не сможешь ощутить тонкий вкус настоящей пасты с равиолями.
– Простите, сэр.
– Ничего… – Уолш пыхнул сигарой. – Они пожертвовали своим человеком. Еще двое их людей также, возможно, в руках у русских…
– Мне нужно что-то сказать, сэр? Или обнажить голову?
– А что ты можешь сказать? На войне как на войне.
– Что с ней?
– Вчера и сегодня она была на конспиративной квартире в Лодзи, у их людей.
– Что дальше, сэр? – Юджин сделал шаг вперед, словно возвращаясь в кабинет. – Как они собираются вытащить ее оттуда? Какой план?
– Эй, парень, – улыбнулся Уолш, – может быть, ты забыл, что я служу в другой конторе? А эта вечеринка с твоей дамой в роли виновницы торжества – не наша? Они не делятся со мной своими планами. Как, впрочем, и мы – нашими.
– По Грину этого не скажешь.
– Исключительный случай. Но контрагенты они серьезные и, главное, проверенные. До сих пор они всегда выполняли свои обязательства. Будем надеяться, что и на сей раз сделают все, что смогут.
– Они не боги, сэр, – буркнул Юджин. – Хоть и живут к нему ближе всех нас. Может быть, сэр, стоило бы все-таки подключить наших людей в Польше?
– Юджин, я уже сказал: это не наша вечеринка. Да и потом… – Уолш сдвинул на нос очки и подмигнул Юджину. – Говорю тебе как профессионалу: те парни справятся совсем не хуже наших.
– Но вы же сами сказали, что…
– Их проблемы. Они же не считали наши потери в Буэнос-Айресе. У меня все, Юджин.
– Спасибо, сэр.
– Ступай, сынок, – улыбнулся Уолш. – Керр у себя.
Юджин медленно направился к двери.
– Да, еще один вопрос, Юджин, – заместитель директора ЦРУ по оперативной работе снял очки, положил их в черепаховый футляр и аккуратно уместил его в нагрудном кармане клетчатого пиджака. – Если там, – Уолш выразительно повел подбородком за пределы кабинета, – действительно понадобится наше оперативное вмешательство, я могу рассчитывать на тебя?..
