Текст книги "КГБ в смокинге. Книга 2"
Автор книги: Валентина Мальцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
32
ПНР. Шоссе
7 января 1978 года
Кажется, впервые за все это время я вспомнила, что на дворе зима. Зыбкой стеной повалил вдруг густой снег, совершавший под резкими, колючими порывами ветра головокружительные зигзаги.
Втянув озябшие руки в рукава дубленки, я смотрела вслед исчезнувшему за поворотом грузовику. У меня буквально зуб на зуб не попадал, и сделала я именно то, чего делать не следовало: замерла как вкопанная на самом перекрестке двух дорог, неподалеку от шеста с выцветшей жестяной табличкой: «Лодзь – 8 км», вместо того чтобы присесть у обочины и высматривать в крупяной мгле контуры попутной машины.
С души, что называется, воротило, и причин тому было столько, что даже думать не хотелось, отчего так тянет повыть в унисон с разыгравшейся вьюгой. Чувство, что я уже никогда больше не увижу своих спутников, действовало на меня как снотворное. Навалившаяся на плечи и веки усталость настолько сморила меня, что я готова была рухнуть в снег там, где стояла, и мешал этому только сосущий голод…
А потом вдали забрезжил слабый свет фар. То, к чему они были прикреплены, двигалось медленно, как бы на ощупь. Разглядеть за стеной снега самое главное – что это была за машина? – я никак не могла. В то же время я понимала, что просто не успею «проголосовать», если затаюсь у обочины и выскочу только в тот момент, когда попаду в зону видимости водителя. Нужно было рисковать. Помню, меня удивила моя внутренняя готовность именно к такому решению. Очевидно, я начисто утратила способность учитывать реальные последствия своих поступков. Шансов на то, что в такую рань, да еще из леса, в моем направлении едет обычная гражданская машина с каким-нибудь страдающим от похмелья человеком за рулем, изнемогающим от желания сделать что-нибудь хорошее ближнему, практически не было. Но я не думала об этом, а просто стала размахивать руками с энтузиазмом путевого обходчика, на участке которого диверсанты взорвали рельс.
Я пыталась разглядеть эту машину, когда она находилась в нескольких метрах (хотя, если что, деваться уже было некуда), однако безуспешно: вспыхнувшие фары дальнего света полностью ослепили меня. Прикрыв слезящиеся глаза рукой, я сделала несколько шагов вперед и только тогда разглядела неопределенного цвета «Победу», мотор которой работал с какими-то всхрюкивающими, жалобными интонациями. Я рванула на себя металлическую ручку двери и буквально ввалилась в темный салон, где стоял густой, давнишний запах плесени. Впечатление было такое, точно я очутилась в погребе.
Когда глаза немного привыкли к темноте, я увидела огромную седую бороду, основательную картофелину ярко-алого носа и хитрые стариковские глаза, смотревшие на меня с нескрываемым любопытством из-под лакированного козырька нелепой фуражки.
– Куда, пани? – густым басом поинтересовалась борода по-польски.
– В Лодзь, – вяло откликнулась я и стала дышать на онемевшие пальцы.
– Так, – кивнула борода.
– Что? – уже по-русски переспросила я.
– Пани русская… – хмыкнул старик. Он не спрашивал, а утверждал.
– Это плохо?
– Цо?
– Что я – русская.
– Лучше бы вы были полькой, пани, – сказал он довольно чисто по-русски.
– Почему?
– Так спокойнее, – пожал плечами старик и передвинул на руле ручку передач. – Куда вам в Лодзи?
– Мицкевича, 17.
– Тихий район, – пробормотал старик и тронул машину.
Минут десять мы ехали в полной тишине, если, конечно, не считать завывания вьюги за окнами чахоточной «Победы», которая при более пристальном осмотре приборной панели оказалась «Варшавой». Погода по-настоящему взбесилась, но мне это было только на руку. В такую пургу у меня было больше шансов, во-первых, благополучно добраться до цели, а во-вторых, и дальше поддерживать атмосферу сосредоточенности, избавлявшую меня от общения с сомнительным стариком. Его борода определенно мне не нравилась. Но еще больше меня смущала манера старика хранить олимпийское спокойствие в столь неординарной ситуации. Я бы на его месте ни за что не остановилась на том перекрестке. А если б уж остановилась, то вопросов у меня хватило б до самой Лодзи. Этот же ни о чем не спрашивал, лихо вертел тонкую баранку и тихо бурчал себе что-то под нос. Когда я прислушалась к этому бурчанию, то разобрала, что старик попросту поет. Музицирует, польский «папа Хем».
Ехали мы очень медленно, словно ощупывая каждый метр неровной трассы. Было скользко, за окнами стояла сплошная белая мгла, и впереди почти ничего не было видно. Настроение мое портилось с каждой минутой. Даже отогрев наконец руки и немного привыкнув к бормотальной песне и запаху плесени в машине, я не чувствовала себя в относительной безопасности. Все казалось мне неестественным и странным, все пугало: дурацкая эта машина, появившаяся из леса, оцепленного регулярными войсками, неестественно молодые глаза старика, его роскошная, почти бутафорская борода, а главное – демонстративное его безразличие к свалившейся невесть откуда, буквально как снег на голову, попутчице-иностранке. Я грызла себя за то, что сдуру выболтала ему адрес. Потом сообразила, что я не в Москве и придумать другой повод для отвода глаз просто не смогла бы… Ехали мы уже минут двадцать. Прикинув приблизительно, сколько нам еще осталось до Лодзи с учетом черепашьей скорости «Варшавы», я решила хоть как-то прояснить ситуацию:
– Откуда вы знаете русский, пан?
– Воевал, – хмыкнул «папа Хем» и почесал бороду. – Какая ж война без русских? А, пани?
– Так вы с русскими воевали или против них?
– Всяко бывало.
– Вы меня очень выручили, пан…
– Ну и хорошо, – старик снова замурлыкал песню.
– А вам не странно все это? – осторожно поинтересовалась я.
Бормотание резко оборвалось.
– Это не мое дело, – сказал он после некоторого раздумья. – Не мое.
– Что «это»?
– Да все! Вы, пани, чего хотите? На Мицкевича я вас отвезу. Ну и все. А дальше меня не касается. Понимаете?
– То есть, пан, вас это не интересует?
– Вот-вот! – обрадовался дед точному определению. – Не интересует.
– У меня к вам просьба есть, пан.
– Деньги нужны? – ворчливо поинтересовался он.
– С чего вы взяли?
– Ну, а чего тебе еще надо? Небось удрала от мужа, а теперь без денег по лесам шастаешь. Нехорошо! – он покачал головой. – Нельзя из дому уходить. Гляди, какой снег. Замерзла бы, тогда что?..
Судя по всему, в голове у «папы Хема» активно бродило сложное варево из отеческих чувств, начинающегося маразма, национального самосознания и обрывков переосмысленных и вышедших в тираж жизненных установок. Я вдруг сообразила, что он вообще не увязывает воедино суверенную территорию Польши, мое русское происхождение и гражданство, а также несоответствие моего ущербного внешнего облика тому географическому и психологическому ландшафту, на фоне которого он меня встретил. Короче, старик был не в себе ровно в той мере, какую предполагал его более чем преклонный возраст.
Естественно, если не придуривался…
– Нет, пан, деньги мне не нужны, – тихо сказала я. – Я вот о чем: муж меня бьет. Сильно…
– Для чего? – строго поинтересовался дед. – Гуляешь?
– Детей у нас нет, – честно призналась я.
– С порчей ты?
– Да вроде нет…
– Бывает, – понимающе кивнул старик. – Лечишься?
– Лечилась. Не помогает.
– За то и бьет мужик твой?
– Ага.
– Ну?
– Уйти хочу от него.
– Уйди, коли бьет. Зачем терпеть?
– Не отпускает. Убить грозится.
– А ты?
– А я не могу больше. Мочи нет. На Мицкевича подружка моя живет. Старая подружка, еще по школе. У нее и спрячусь…
– Ну?
– Если узнает – найдет и вилами заколет.
– Так откуда ж он узнает?
– А вдруг вы кому-нибудь скажете?
– Я-то? – «папа Хем» хмыкнул. – Да что ж я, зверь какой, а? Не бойся, девка, никому не скажу. Я солдат старый, тайну хранить умею. Не бойся!
– Ой, спасибо вам, пане.
– Так что с детьми? Рожать-то будешь?
– Не знаю…
– Плохо, – буркнул он и уже больше не раскрывал рта.
Через полчаса он молча остановил машину и кивнул в окно: приехали, мол.
– Спасибо вам, пане, – повторила я.
Он ничего не ответил, только как-то очень грустно улыбнулся. И, уже выходя из «Варшавы», я увидела, что «папа Хем» действительно очень стар. И борода у него – самая что ни на есть настоящая.
Машина притормозила точно у водонапорной колонки, о которой говорил Пржесмицкий. Перед мной возвышался небольшой аккуратный, в полтора этажа, домик под густо заваленной снегом крышей. В другой обстановке меня бы наверняка умилил замысел строителя, создавшего идеально простую и в то же время очень человечную конструкцию для жилья. Но сейчас мне было не до того. Торопливо, надеясь, что никому не попадусь на глаза, я протопала по снежной дорожке к добротным деревянным дверям с узким оконцем-бойницей и вжала до упора белую пуговку звонка.
За дверью послышались чьи-то тяжелые шаги, потом в оконце мелькнул зеленый глаз и дверь распахнулась.
Передо мной стоял широкоплечий мужчина в мундире польского офицера.
33
Колумбия. Богота
7 января 1977 года
Эрнесто Роберто Санталья – один из самых знаменитых адвокатов Колумбии, оставивший практику пятнадцать лет назад ради политической карьеры и являвшийся в описываемые дни председателем комиссии конгресса по иностранным делам и обороне, – свято чтил сиесту, являясь в этом смысле стопроцентным «латиносом», несмотря на диплом с отличием, с блеском заслуженный в Гарварде, и благоприобретенный прагматизм.
Прожив в Штатах в общей сложности двенадцать лет, Санталья практически полностью отказался от сибаритских замашек, бриолина для волос и столь характерного для многих его соотечественников пристрастия к белым костюмам и пестрым галстукам. И только привычка ежедневно с часу до четырех дня начисто отключаться от служебной суеты, спасаясь от нее за высокими заборами фамильной усадьбы в столичном пригороде, выдавала в этом семидесятипятилетнем, сухом и жилистом, как виноградная лоза, старике коренного уроженца Латинской Америки, сына и внука богатейшей семьи колумбийских латифундистов. Часы сиесты Санталья проводил в полном одиночестве, если не считать его слугу и ровесника Корнелия – молчаливого индейца, выросшего в доме родителей Сантальи, которые, собственно, и заменили неблагозвучное и труднопроизносимое имя Штекалаус-токраш на благородное именование древнеримского историка Тацита.
Много лет назад, еще в годы учебы Сантальи в Штатах, его родители выписали в Боготу двух чилийских специалистов, которые не более чем за три месяца сотворили в патио, вокруг уютного плавательного бассейна, настоящее чудо – сад Эдема. В результате их хитроумных и, к слову, прекрасно оплаченных усилий бассейн оказался под естественной крышей из переплетающихся ветвей самых экзотических южноамериканских растений. В этом-то райском прохладном уголке, утопая в полосатом шезлонге и потягивая виски, проводил свою ежедневную сиесту член конгресса Эрнесто Роберто Санталья. Его жизненный уклад был известен всем, кто имел хоть какое-то отношение к одному из наиболее влиятельных и принципиальных политических деятелей Колумбии. Вот почему появление слуги без вызова, да еще с трубкой радиотелефона в руке, вызвало у почтенного джентльмена искреннее изумление.
– Тебя подменили, Корнелий?
– Сеньор Кошта, хозяин.
– Но ты ведь знаешь!..
– Он умоляет, хозяин, – старый слуга произносил слова медленно, не отрывая глаз от узоров на яркой керамической плитке, которой было выложено пространство вокруг бассейна. – Говорит, что у него очень важное дело… Что это дело не может ждать… Простите, хозяин…
– Я когда-нибудь тебя пристрелю, Корнелий! Эти мальчишки думают, что их дела важнее всего на свете… Подойди!
Не поднимая глаз, Корнелий сделал два шага вперед и протянул хозяину трубку с таким видом, словно это и был тот пистолет, из которого его обещали убить вот уж добрых полвека.
– Слушаю, – ворчливо сказал Санталья.
– Когда вы узнаете причину моего звонка, моя беспардонность покажется вам наименьшим из моих грехов, – прогремел ему в ухо голос Кошты.
– Что случилось, Энрике?
– Мне необходимо переговорить с вами.
– Когда?
– Немедленно!
– Это так важно, что ты не мог дотерпеть хотя бы до четырех?
– Еще раз простите меня.
Санталья был опытным и умным человеком. Если Кошта, рассудил он, этот либерал и оппозиционер из левого «Прогрессивного блока», решается, презрев всякие церемонии, беспокоить в такой час своего старого политического противника, стало быть, действительно стряслось что-то из ряда вон выходящее.
– Когда ты можешь приехать?
– Я в двух кварталах от вас.
– Жду.
Не взглянув на Корнелия, Санталья отдал ему трубку телефона, взял с маленького столика стакан и отпил глоток виски. Он все отчетливей чувствовал: произошло нечто весьма серьезное и грозящее, видимо, какими-то неуправляемыми последствиями. Адвокат попытался подавить свою тревогу, но неожиданный звонок Кошты бесповоротно выбил его из состояния привычного послеполуденного dolce far niente. «Нет ничего хуже, – подумал он, – чем наверняка знать, что тебя ждут неприятности, но не представлять себе, в чем они состоят. И хорошо, если это чужие неприятности, а не свои…»
Впрочем, ожидание длилось недолго. Уже через пять минут Корнелий ввел в тень ветвей над бассейном Кошту, поклонился и неслышно исчез.
– Садись, Энрике, – Санталья кивнул на легкое пляжное креслице, в которое девяностокилограммовый Кошта опустился с неловкой осторожностью.
– Вы единственный человек, к которому я осмелился прийти со своим горем, – тихо начал он. – Это было мучительное решение, но иначе я просто не смог бы даже исповедаться перед смертью…
– Хочешь что-нибудь выпить? – Санталья поймал себя на мысли, что ему ужасно не хочется слушать никаких исповедей. Парень наверняка запутался с бабами. Или ему нужны деньги. А скорее всего, и то и другое. А ведь долго держался…
– Нет, спасибо, – Кошта мотнул головой. – Разве цикуты…
– Что случилось?
– Меня завербовали.
Рука Сантальи, уже нависшая было над стаканом, замерла.
– То есть как? Кто?
– КГБ… Русские… Андропов…
– Когда?
– В конце ноября, когда я возвращался из Токио через Москву.
– Но ты ведь не был в Москве, – Санталья нащупал стакан и допил остаток виски. – Только в аэропорту…
– Именно там все и произошло.
– За какой-нибудь час?! – морщинистое лицо старика исказила гримаса брезгливости.
– За двадцать минут, – с горечью сказал Кошта.
– Ты здоров, Энрике? – взгляд Сантальи чуть просветлел, словно он понял причину происходящего. – С Матильдой все в порядке?..
– Увы, я абсолютно здоров.
– Ты что-то подписал?
– Да. Официальную бумагу о своем добровольном согласии работать на советскую разведку… На позолоченном бланке КГБ СССР.
– Но это невозможно, Энрике! – Санталья как-то по-старушечьи всплеснул тонкими руками. – Почему ты на это пошел? Они тебя пытали?..
– Нет, – Кошта вымученно улыбнулся, – этим бы они меня не взяли.
– Тогда чем же?
– Они показали мне фотографии моего брата Иларио…
– Но, насколько я помню, он погиб в авиакатастрофе.
– Он жив, как выяснилось. Мало того, работает в кубинской разведке.
– Шантаж, – прошептал Санталья. – Везде одно и то же… Но почему ты сразу не пришел ко мне?
– Человек слаб, сенатор, – Кошта прикусил губу. – Пытаешься обмануть себя, хочешь представить ситуацию не такой страшной, как она есть, говоришь себе, что все это было наваждением, дурным сном в метельную ночь, надеешься придумать что-нибудь спасительное, извернуться, выскользнуть…
– Но они взяли тебя в оборот?
– Сначала просто ходили по пятам.
– Зачем?
– Наверное, чтобы не забывал.
– А потом?
– Вчера вечером мне прямо напомнили о подписанном документе.
– Кто это был?
– Не знаю. Я впервые в жизни видел этого человека. Да и какая разница, кто он такой! Главное – ЧТО они хотят от меня. Это очень серьезно. Куда серьезнее, чем я мог себе представить.
– О чем ты говоришь?
– Я думаю, готовится государственный переворот…
– Ты уверен? – смуглый Санталья явственно побледнел.
– Человек, который вчера пришел ко мне, ясно дал понять, что в ближайшее время я должен буду возглавить новое правительство Колумбии, попросил составить список наиболее надежных с моей точки зрения представителей левого блока, которые могли бы войти в кабинет министров и, кроме того, сказал, что в один из банков на мое имя переведена определенная сумма денег на, как он выразился, «организационные расходы»…
– О какой сумме речь?
– О колоссальной. Порядка семидесяти миллионов американских долларов.
– Пресвятая дева Мария! – Санталья перекрестился.
– В общем, все… – Кошта вытащил из кармана белого пиджака пачку сигарет и, не спрашивая разрешения хозяина, закурил.
– Ну что ж… Почему ты не пришел ко мне раньше, я понял. А теперь мне хотелось бы понять, почему ты пришел именно ко мне?
– Мне нужен ваш совет, ваше мудрое слово. Я знаю, вы – мой политический противник. Но я всегда уважал вас за честность и последовательность. Вы – мой соотечественник и патриот. Наконец, вы юрист. Скажите, как я должен поступить, и я последую вашему совету.
– Даже если это будет приговор? – тихо спросил Санталья.
– Самый суровый приговор я уже себе вынес, – прошептал Кошта. – Ничего страшнее моего падения быть не может. Я готов в любую минуту уйти из жизни. Единственное, что меня удерживает, – это тревога за судьбу страны. Я не могу умереть прежде, чем мы предотвратим угрозу…
– Ты – честный человек, Энрике.
– Мне не нужны утешения, – жестко ответил Кошта. – Я трус. Но я достаточно взрослый мужчина, чтобы ответить за свои грехи и перед людьми, и перед Богом. Скажите лучше, что надо сделать?
– Я помогу тебе, Энрике, – очень тихо, словно разговаривая сам с собой, произнес старик. – И первое, что я обязан тебе сказать, – это предостеречь тебя от опрометчивых шагов. В интересах национальной безопасности ты должен жить. Никаких жестов! Никаких необратимых поступков. Ни-ка-ких! Как председатель комиссии конгресса по иностранным делам и обороне, я запрещаю тебе. Ты еще будешь нам очень нужен, когда мы начнем распутывать клубок этого дьявольского заговора. Ты меня понял, Энрике?
– Да.
– Слушай дальше. Сейчас, не выходя отсюда, ты напишешь мне все, что рассказал, но четко, точно, со всеми подробностями, датами, именами, и этот документ станет твоей охранной грамотой на то время, пока мы разберемся во всем этом. Предоставь мне такую возможность, а пока – живи как живешь. О нашем разговоре – никому ни слова. И помни: что бы ни случилось, ты выполнил свой долг гражданина. Не терзай себя: Бог создал нас слабыми, но Он же укрепляет дух кающихся. И ты теперь снова силен, Энрике. Держись.
Кошта вскочил, порывисто схватил сухую кисть старика и припал к ней.
Санталья отнял руку и усмехнулся.
– И все-таки есть нечто, чего я тебе не прощу, пока буду жив.
Энрике вскинулся:
– Что?
– Ты не должен был ломать мою сиесту…
34
ПНР. Лодзь
7–8 января 1978 года
Я стояла с разинутым ртом, не в силах выдавить из себя хоть какой-нибудь членораздельный звук. Выражение «хлопать варежкой», которое я всегда считала студенческим вульгаризмом, буквально поразило меня в этот момент своей убийственной, жизненной точностью.
Пауза продолжалась недолго, буквально несколько секунд, за которые, правда, я успела предположить все на свете, включая самое худшее. Офицер тоже был порядком озадачен и уже, видимо, собирался что-то спросить, когда в проеме двери неслышно возникла хрупкая женская фигурка в толстом вязаном свитере, ворот которого скрывал нижнюю часть лица. Женщина что-то сказала офицеру, и тот, понимающе кивнув, исчез.
Она окинула меня очень цепким, внимательным взглядом, после чего, не говоря ни слова, уверенно и властно взяла за руку и потянула в дом, мимо какой-то мебели, разномастных стульев, огромного плетеного сундука-короба, вверх по скрипучей деревянной лестнице…
В этом доме было как-то неестественно тепло. Не жарко, не душно, что можно было бы понять, принимая во внимание разбушевавшуюся на дворе метель, а именно тепло. Все тревоги, опасения, немые вопросы, терзавшие меня на пороге, постепенно оттаивали и неслышно стекали вместе с наледью на рукавах пальто вниз, на яркие пестрые домотканые половики, которыми были устланы полы этого теплого дома.
Женщина ввела меня в небольшую комнату, закрыла дверь на ключ и начала деловито стаскивать с меня одежду. Не сопротивляясь, ничего не говоря, обалдев от этой деловитости, я наблюдала за ее действиями как бы со стороны. Во мне не возникало даже намека на желание спрашивать ее о чем бы то ни было. Да и о чем, собственно? В конце концов, она все делала правильно: замерзшую гостью с безумными слипающимися глазами надо вначале освободить от грязных вещей, потом наполнить ванну, дать ей хотя бы час, чтобы привести себя в порядок, потом обязательно накормить. Верхом благородства с ее стороны была бы чистая постель, задернутые шторы и тишина, в которой можно забыть обо всем на свете и отоспаться за все сразу…
Очевидно, наши с ней взгляды на сей счет были совершенно тождественны. Во всяком случае, уже через полтора часа, отмытая, в чистом белье, благоухающая шампунем и закутанная в необъятный стеганый халат времен третьего раздела Польши, я стремительно и, должно быть, не слишком эстетично поглощала горячее содержимое глубокой фаянсовой миски – что-то невообразимо вкусное из картошки, мяса и вареной фасоли. По-прежнему не произнося ни слова, женщина смотрела на меня с выражением, представлявшим собой некую смесь сострадания, удивления и понимания. Это был хороший, по-женски добрый взгляд – не изучающий, не стремящийся проникнуть куда-то вглубь меня, а мягкий, касательный… Мне не нужно было поднимать голову от тарелки, чтобы убедиться в этом; я его чувствовала…
Дождавшись, пока я осушу до дна литровую кружку теплого молока, женщина коротким кивком ответила на мой благодарный взгляд (такой бывает у собаки, которую после бесконечных мытарств по ледяным подворотням и злобных пинков неожиданно отогреет и накормит сердобольный член Общества защиты животных), почти бесшумно собрала посуду, встала, отомкнула дверь и, уже выходя за порог, впервые открыла рот и сказала:
– Спать.
* * *
…Проснувшись, я минут двадцать не вставала и, закинув руки за голову, пыталась восстановить порядок событий, приведший меня в эту роскошную постель с пуховой периной. Окно было плотно зашторено, тишина стояла гробовая, нетленное изделие умельцев II Московского часового завода, которое я нащупала у цоколя холодной ночной лампы, не подавало признаков жизни. Ответив себе на вопросы «что было?» и «где я?», я пыталась хотя бы приблизительно представить себе, как долго держал меня Морфей в своих сладких объятиях…
Дверь открылась почти бесшумно. Вероятно, не будь этой острой струи света, полоснувшей меня по глазам, я и не заметила бы, что в комнате есть еще кто-то.
Она присела на краешек кровати и включила лампу у моего изголовья.
– Как вы? – голос был очень мягкий, словно пальцы сиделки, привыкшей ухаживать за тяжелобольными.
– Спасибо. Все хорошо.
– Выспались?
– Кажется, да.
– Хотите чего-нибудь?
– Нет.
– Принести вам поесть? – по-русски она говорила почти без акцента. Только то, как она произнесла последнее слово – «поешьть» – выдавало в Марии полячку.
– Может, потом… – я приподнялась и села, опершись спиной о высокую спинку кровати. – Кажется, я что-то должна была вам сказать?
– Должны были, – кивнула женщина. – Но в этом нет нужды. У меня было ваше описание.
– И я ему соответствовала? – мое изумление было абсолютно искренним.
– Ну… – женщина замялась. – Если и были какие-то сомнения, то после ванны…
Я прыснула.
– Это выглядело ужасно, да?
– Я видела вещи пострашнее, – тихо ответила женщина. – А вам, наверно, описали меня, так?
Я кивнула.
– Стало быть, вы знаете, как меня зовут?
– Мария?
– Да. Мария.
– А меня…
– Не надо, – она мягко тронула меня за локоть. – Это мне знать не нужно.
– Понятно…
– Что вам понятно?
– А, долгий разговор! – я махнула рукой. – Как-нибудь в другой раз. А кто был тот мужчина в мундире, который открыл мне дверь?
– Мой брат.
– Я так испугалась.
– Он так и понял.
– Сколько я проспала, Мария?
– Сутки с половиной. Сегодня восьмое января.
– У меня была такая возможность – спать полтора дня?
– Как видите.
– И, раз вы ко мне вошли, не зная, что я сама проснулась, значит, счастливый сон кончился, так?
– Во всяком случае, в этом доме.
– Мне нужно уходить?
– Да.
– Когда? Прямо сейчас?
– Еще есть немного времени.
– Меня ищут?
– А вы как думаете?
Я пожала плечами.
– Сейчас половина восьмого вечера, – глядя куда-то поверх моей головы, словно повторяя зазубренный урок, произнесла Мария. – В час тридцать с вокзала уходит скорый поезд Лодзь – Варшава…
– Варшава?
– Все поезда, уходящие на запад, тщательно проверяются, – объяснила Мария. – Пассажиров буквально перетряхивают. Слишком большой риск, пани…
– Стало быть, на восток ехать спокойнее?
– Тоже риск. Но значительно меньший. Много пригородных поездов. Несколько пассажирских. Больше толчеи. Больше шансов.
– Извините, Мария, я перебила вас.
– Ничего, – неожиданно улыбнулась она. – Я знаю, что это такое – прятаться от ваших… – она запнулась, подыскивая слово. – Короче, мой брат отвезет вас на вокзал и посадит на поезд. Место в купе спального вагона. В любом случае вы должны быть готовы к тому, что у вас проверят документы. Документы я вам дам. Это вполне надежные бумаги…
– Разве на польских паспортах нет фотографий?
– Почему? На паспорте – ваша фотография.
– Моя?!
– Дайте мне сказать, пани, – мягко улыбнулась Мария. – Я все объясню, не волнуйтесь.
– Извините…
– Я вас немного загримирую, вы наденете парик, очки с дымчатыми стеклами, короче, будете похожи на свой снимок. Проблема одна: вы не говорите по-польски. Первое же слово выдаст вас…
– А нельзя дать мне справку, что я от рождения немая?
– Можно, конечно, – вздохнула она, – но это только привлечет к вам внимание.
– Стало быть, мне вообще нельзя разговаривать?
– Да. И я кое-что придумала. У вас будет шейный корсет. Вы знаете, что это такое?
– Представляю.
– Эти корсеты надевают при переломах позвоночника или вывихе шейных позвонков. По самый подбородок. В таком виде вы сможете объясняться жестами, не вызывая подозрений. Кроме того, корсет – это еще одна деталь маскировки…
– Я могу взглянуть на свою фотографию?
– Попозже. После того, как я поработаю с вами.
Усадив меня перед красивым трюмо и включив громоздкий торшер с оранжевым абажуром, Мария взялась за меня с сосредоточенностью хирурга-офтальмолога. Парик был роскошный и выглядел вполне натурально – крупные светло-каштановые локоны, чуть тронутые сединой. Правда, он оказался мне чуть великоват, однако Мария умело подколола его шпильками, да и моя собственная грива, туго собранная на затылке, весьма удачно подпирала всю конструкцию. Любой женщине известно, что даже незначительное изменение формы прически и цвета волос сильно меняет лицо. Возможно, я уже давно не смотрелась в зеркало, и потому, когда работа с париком была закончена, мне показалось, что в таком виде меня с трудом узнает даже родная мама. Однако Мария думала иначе. Она выдвинула один из ящиков трюмо, достала пластмассовую коробку с жирным театральным гримом, аккуратно взяла меня за подбородок и стала всматриваться в мое лицо.
– Вам что-то не нравится, Мария?
– Вы красивая.
– Это плохо?
– Для меня – да.
– Почему?
– Потому, что из красивого лица мне нужно сделать никакое.
– Я могу чем-нибудь помочь вам?
– Да. Закройте глаза и постарайтесь не шевелиться, пока я не закончу.
Я послушно выполнила ее просьбу и только прислушивалась к тихому, чуть прерывистому дыханию Марии, которая довольно долго трудилась над моими скулами, потом перешла на подбородок, что-то делала с бровями и ресницами, потом втирала в лоб какой-то пахучий крем…
– Все?
– Да, можете открыть глаза.
Несколько секунд я молча разглядывала в зеркале свою визави, не в силах вымолвить ни слова.
– Что скажете?
– Не видя фотографии, мне трудно оценить оригинал, – пробормотала я, вглядываясь в совершенно незнакомое мне лицо пожилой дамы с устало опущенными уголками губ.
– Фотография перед вами, пани, – Мария кивнула на зеркало. – Только наденьте вот это, – она протянула мне круглые очки с тонированными стеклами, втиснутыми в тонкую металлическую оправу. – Вот теперь – абсолютное сходство! Взгляните на паспорт.
Я взяла из ее рук развернутый документ с вклеенной фотографией. Нижний уголок черно-белого фото был проштемпелеван грозной печатью с орлом. Со странички паспорта на меня смотрело весьма заурядная, невыразительная физиономия очкастой дамы лет пятидесяти пяти. Сходство было потрясающим.
– Как вам это удалось, Мария?
– По профессия я – театральный гример, пани. Правда, это было давно…
– Я вам очень благодарна за все, Мария, – тихо сказала я. – Если б не вы, то…
– Пустое, – отмахнулась она. – Вы мне ничем не обязаны.
– Разве?
– Да. Слишком долго объяснять. Да и не нужно. Я сделала то, что должна была.
– Скажите… – я замялась, не зная, как подступить к этой опасной теме. – Вам ничего не известно о моих попутчиках?
О ком вы, пани? – на лице Марии не дрогнул ни один мускул. И я поняла, что она все знает. И еще – что она ничего мне не скажет.
…Как выяснилось чуть позднее, Мария предусмотрела все, вплоть до одежды и уродливой сумки-саквояжа, с которой мне предстояло отправиться в дорогу. Одежда – грубошерстный свитер с высоким воротом, длинная вязаная кофта, неприметное коричневое пальто с облезлым воротником и полуботинки на низком каблуке – полностью соответствовала моей новой внешности.
Охватив мою шею толстым корсетом и завязав его тесемками на затылке, Мария отошла на пару шагов и, видимо, довольная осмотром, кивнула:
– Да, так вроде неплохо.
– Что дальше, Мария?
– Дальше мы с вами расстанемся, пани. На первой остановке после Лодзи в ваше купе войдет попутчик, с которым вы доедете до Варшавы. Этот человек отвечает за вашу безопасность.
– Он должен что-то сказать?
– Вполне возможно.
– Опишите его мне.
– Не нужно… – Мария оттянула толстый ворот свитера, и я впервые увидела, как безобразна ее родинка-ожог на щеке. – Этот человек вас знает.
– За последнее время меня, к сожалению, узнало немало людей. Увы, не все они были друзьями…
– Думаю, вы тоже встречали этого человека. Это все, что я могу вам сказать…
