Текст книги "Землячки 4. Сульма(СИ)"
Автор книги: Валентина Груздева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)
Annotation
... если человек трёх покойников обмоет, то ему все грехи прошлые прощаются...
Груздева Валентина Александровна
Глава 1 . . . . . . . . . . . 5
Глава 2 . . . . . . . . . . . 53
Глава 3 . . . . . . . . . . . 99
Глава 4 . . . . . . . . . . . 137
Глава 5 . . . . . . . . . . . 157
Глава 6 . . . . . . . . . . . 175
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Груздева Валентина Александровна
Землячки 4. Сульма
Груздев а В.А.
ЗЕМЛЯЧКИ
4. Сульма
ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава 1 . . . . . . . . . . . 5
Глава 2 . . . . . . . . . . . 53
Глава 3 . . . . . . . . . . . 99
Глава 4 . . . . . . . . . . . 137
Глава 5 . . . . . . . . . . . 157
Глава 6 . . . . . . . . . . . 175
Эпилог . . . . . . . . . . . 195
Не удивляйся, что умрёшь.
Дивись тому, что ты живёшь !
Глава 1
Она с двумя огромными баулами тащилась на четвёртый этаж.
– Почему это телефон его столько времени недоступен? – Не на шутку волновалась. – Пришлось таксисту столько переплатить...
Распрямилась, вздохнула, нажала звонок. Он не распахнул, как всегда, перед ней двери. Она начала шарить по своим карманам в поисках ключа.
– Куда же я их засунула-то?
Наконец, вспомнила, что, уезжая две недели назад, она завернула их в голубой пакетик из-под молока и запрятала в самый низ под донышко одной из своих челночных сумок.
– В какой из них? – Думала она, так как оба баула были совершенно одинаковыми. Перевернула один на бок, щупала снизу.
– Так, в этом нет. – Перевернула другой. – Ага. В этом.
Расстегнув туго набитую поклажу, попыталась протиснуть до дна руку. Не смогла, пришлось распотрошить свои упаковки. Открыла квартиру, втащила вещи в прихожую, собрала с лестничной площадки рассыпанные товары в охапку. Ещё раз. Сбросила туфельки с ног, оставила всё, как есть, прошла на кухню, села на сундук, уставшая. Ничего не хотелось, только спать. Глаза обратили внимание на пол.
– Что он здесь делал? Будто слоны в грязных сапогах ходили...
Стянула с себя ветровку и всё сидела и смотрела, недоумевая:
– Он что, с ума совсем сошёл! Куда холодильник-то девал? В ремонт что ли? Он же совсем новёхонький!
Ещё раз попробовала набрать его сотовый – недоступен.
– Всё! Хватит! Вечером разберёмся. Сначала спать!
Прошла, раздеваясь на ходу, в комнату и обомлела – ковров на стене и на полу – не было, кровати – не было, телевизора – не было, так же, как и журнального столика. Она ошарашенно смотрела на единственное старенькое кресло-кровать, которое стояло около одного угла и табуретку у окна. Шторки на окне тоже отсутствовали. Ствол широкой молодой пальмы перегнулся пополам от сухоты. Она не могла поверить, что это её квартира. Заметив на подоконнике листок, подошла, взяла в руку – "Меня не ищи".
– Как?... Почему?... Зачем?...
Глаза не хотели воспринимать написанное и перевели взгляд на лежащий рядом карандаш, но сознание уже среагировало на угрозу – ноги тут же согнулись в коленях, и она рухнула на пол.
Боль в левом плече заставила повернуться на спину. Она ещё спала, интуитивно шаря рукой, чтобы подсунуть под голову подушку, но таковой не оказалось. Открыла глаза. Увидев пустые стены и согнувшуюся над ней пальму, поняла, что уже видела такое, и всё вспомнилось... "Меня не ищи". Слёзы затуманили взор.
– Неужели он меня бросил... Как он мог со мной так поступить... Я ему доверяла... Он украл мою любовь... Как жестоко...
Она пыталась проморгать катившиеся слёзы, но ничего не получалось. Ещё это яркое солнце слепило глаза, а подняться не было сил.
– Даже намёка на подобное отношение не было... Ведь я его ни к чему не принуждала, только товар мне подвозил к рынку... И машину я ему купила... И квартиру эту... Хотели магазин свой открывать... Как он мог... Три года вместе. – Виноватая мыслишка подсказывала разгадку. – Может это из-за того, что я не беременела? Но он никогда даже не упоминал об этом...
Не в силах бороться с обжигающими солнечными лучами сквозь не прикрытые стёкла, она тяжело поднялась и поплелась на кухню, поглаживая ушибленные места. По пути заглянула в приоткрытую дверцу стенки, встроенной вдоль всей торцевой части комнаты ещё прежним хозяином квартиры.
– Он украл у меня всё... Всю мою постель, пуховое одеяло, пуховые подушки, даже шубку мою... Осталась – в чём мать родила... Все пуховые свитера... Все новые упаковки с постельным... Значит, и деньги, наверное, все забрал...
Она вернулась в комнату, открыла тайник – пусто. Слёзы опять покатились градом.
– В моём кошельке осталось несколько рублей, только на хлеб. Как жить?
В кухонном шкафу нашла неоплаченные квитанции за жильё, газ, свет, телефон.
– Как жестоко... Как жестоко...
Присела на сундук с отяжелевшими от горя руками и всё никак не могла поверить в произошедшее.
– Наиль! Как ты мог растоптать все наши чувства! Ведь ты любил меня! А теперь тебя нет. Что мне делать без тебя! Как жить?
Разделась, с трудом забралась в ванную, лежала в хвойной пене и плакала, и плакала, и плакала. Жаль было саму себя. Каким подленьким оказался её спутник по жизни, её первый любимый мужчина.
В хлебнице пол-булки черствого белого хлеба.
– Значит, он уехал, как только я вышла из дома, – рассмотрела оставшиеся запасы еды, – рис, мука, полбутылки растительного масла, пять картофелин, полкоробочки пакетиков чайной заварки, сахарница полная, кофе на донышке, лапши две упаковки, пара пачек кукурузных хлопьев.
Приготовила кофе, отпивала мелкими глоточками, обжигая внутренности и осознала вдруг, что она – одна теперь. Душа горем горевала, слёзы лились, не переставая.
– Сейчас я должна вымыть полы, потом – спать, а утром – с товаром на рынок, так как в первую очередь надо долги погасить по коммуналке.
На следующий день, заняв свободный ларёк, развешивала, раскладывала свои товары.
– Сульма, приветик! Ты сегодня раньше нас. Давно приехала?
– Вчера.
– Где в этот раз была?
– В Казахстане.
– Удачно съездила?
– Да нормально вроде.
– А что невесёлая?
– Устала.
День был пятничный, народу было много, и торговля получалась. К концу дня она уже не сомневалась, что в понедельник сумеет рассчитаться с долгами и прикупить себе съестных запасов. С рынка уходила в числе последних.
– Твой что, не приедет за тобой сегодня? – Спросила соседка, видя, что она тащит на себе огромный баул.
– Не приедет, Даша... Не приедет никогда больше...
– Что-то случилось?
– Случилось. Уехал он.
– Надолго?
– Навсегда. – И опять слёзы брызнули из глаз.
– Да ты что! – Удивилась та. – Сульма, так подожди, наш вон подъезжает, грузи к нам давай, подбросим, не очень ведь далеко.
Даша сама взялась за её сумищу, помогла поднять в багажник, а она только слёзы лила и ничего не могла произнести.
– Заехать утром за тобой?
– Нет, не надо, утром я сама как-нибудь. Спасибо.
Весь день она простояла на ногах, перекусила только чаем с отварным рисом. Термос большой трёхлитровый из Узбекистана он, видимо, тоже прихватил с собой, пришлось чай наливать в бутылку капроновую из-под минералки. Но она давно привыкла к мелким лишениям, связанными с рыночной торговлей, и её тело привыкло переносить небольшие стрессовые состояния, время от времени возникающие. А сердце болело от плача.
Бросив поклажу, собралась-таки в магазин за продуктами – впереди два бойких торговых дня, а в понедельник она отдохнёт, тогда и наплачется досыта.
Неделю со слезами рассказывала подружкам-товаркам, как её обчистил бывший друг.
– А вы не расписаны с ним были?
– Не расписаны.
– Подлец какой!
– Обидно, девочки.
– Небеса его накажут! Не плачь, не стоит он того.
– Я ж всё для него делала... Всё для него...
– Сульма, нельзя так сильно любить. Говорят, Бог забирает всегда то, что мы любим очень сильно.
– Не знаю, как мне теперь быть...
– Квартира-то хоть на тебе?
– Только одни стены у меня и остались. На мне квартира.
– А машина?
– На нём была.
– Замки смени обязательно, а то вдруг снова заявится.
– Не заявится, – высказала предположение другая.
– Откуда знать, что у него на уме.
– Замки новые не помогут, если он надумает войти. Надо двери железные ставить, фирма здесь у нас открылась, красивые крепкие двери ставят.
– Где?
– На улице Горького.
– Даже не знаю...
– Поставишь новые двери, и не перейдёт он твой порог никогда, и сама быстрей успокоишься. И из сердца его выкинь. Забудь его. Нет его.
– Так жалко. Хорошо ведь жили...
– Нет. Не совсем, видно, хорошо, раз такой конец. Не по-мужски он поступил.
– Я до сих пор не могу поверить, что он это всё сам придумал. Может его кто с толку сбил?
– Конечно. Бабёнка какая-нибудь. А откуда он родом?
– Из Башкирии.
– Ты была там у него когда-нибудь?
– Нет.
– А он ездил туда?
– Да, весной этой.
– Значит, не нужна ты ему там, пойми это, раз со своими родными тебя за три года не познакомил даже.
– Не вздумай даже покупать что-нибудь в квартиру, пока двери не поставишь крепкие, а то уедешь в следующий раз – опять можешь в пустую квартиру вернуться.
– Что-то мне, девочки, даже страшно стало...
– Вот, слёзы-то твои, наконец, высохли. Не будь дурочкой, послушай наших советов.
Она решила не покупать себе кровать.
– Зачем она мне? Полкомнаты двухместная занимала. Перебьюсь месяцок на стареньком кресле, а потом куплю гостиный гарнитур лёгонький – диван раздвижной, два кресла, столик, достаточно будет, и свободного места много будет. Хорошо бы, пока пусто, обои новые поклеить. Да, и двери я поставлю новые, в понедельник же схожу, всё разузнаю.
И чтобы время чем-то занять, поужинав, начала обдирать старые обои, вынесла всё на мусорку, потом горячей водой вперемежку со слезами промыла стены, вымыла пол, и уснула замертво.
Собираясь в очередной раз в поездку за товаром, осмотрела своё жилище. Комната ей нравилась, и потолок хорошо пробелился, и гарнитур на свежепокрашенном полу отлично смотрелся, и обои свежие, и окно выкрашено. Вот только шторок пока не было, зато двери металлические с крепкими замками, надёжные, ни у кого ещё из соседей таких не было. Она спокойно вышла из подъезда. Такси уже ждало. На этот раз они втроём ехали за тряпками к китайской границе, где уже бывали не раз, туда – самолётом, обратно – поездом.
х х х
Колёса стыки рельс пересчитывают, девчонки спят в купе закрытом, а она безразличным взглядом смотрит в окно. За окном дождь вторые сутки. На сердце тяжело. Холода скоро начнутся, на рынке опять от мороза трястись долгие месяцы.
– И в трудовой у меня два года записи нет... И зимней одежды нет... Обманутая... Легковерная... Слабая... Два месяца прошло... Он уже никогда не вернётся...
Пух. Белый-белый. Лёгкий-лёгкий. Им заполнена вся маленькая комнатка, в которой едва помещалась её кровать. После первых холодов родители убирали гусей на мясо, которого хватало на всю зиму. Она помогала маме ощипывать пух с жирных тушек, складывая в пакеты, но он всё равно разлетался во все стороны, оседал на полу, на полках, на окнах, на кастрюльках. В какой бы уголок она ни заглянула – пух был повсюду. Ходили осторожно, не дыша, до самой ночи, собирая его слегка смоченными руками. А пакеты складывали в её комнатку, так как в двух других комнатах и в кухне дверей не было, и малюсенькое дуновение воздуха при открытии входных дверей приводило бы невесомую белую массу в движение.
Это было каждую осень её детства, когда заканчивалась первая четверть. И каждую осень целую неделю школьных каникул они всей семьёй занимались этим пушистым делом. А позднее мама раскладывала его по заранее подготовленным наволочкам, прошивала на машинке открытые стороны, а чтобы удобнее было, просила её поддерживать очередную наполненную подушку. Чистые готовые подушки тоже складывали в её комнатке. Они были и большущие, и средние, и маленькие, даже совсем малюсенькие. И только когда все подушки были готовы, мама делала приборку во всём доме, и только тогда разрешала отцу баловаться с дочерью. Она помнит, как отец подбрасывал её на руках высоко к потолку, иногда не ловил, и она попадала на кровать, на массу пуховых подушек, утопала в них, разметав свои длинные чёрные волосы. Всё детство её прошло в этом пушистом раю.
Мама была красавицей. Работала продавцом в единственном в деревне магазине. Отец был весёлым, но маленьким, на целую голову ниже мамы. Она была поздним ребёнком, на девять лет младше Асии, та уже заканчивала школу, когда она пошла в первый класс, а старшие давно разъехались по стране, имели свои семьи, но приезжали часто и, как правило, уезжали все с пуховыми подушками, иногда загружая ими свои легковушки полностью. Остальные увозили тётки в район, в Свердловск, где продавали.
Дом стоял в низинке на берегу речки Баяк, так же называлась и деревня. Из окна её комнатки был виден только пригорок, по которому проходила в три ряда лесополоса из белоствольных берёз. Каждое утро она первым делом устремляла взор именно туда, узнать, солнечным ли будет день. Если солнце освещало его левую сторону, она бежала туда, на любимое местечко, посидеть в солнечных лучах на сооружённой кем-то добротной беседке, полюбоваться водным простором широкого залива, полукругом омывающего этот край деревни. Речка как бы раздваивалась, образуя в центре островок, но он был болотистый, только стаи птиц кружили над ним. Сзади высокий холм защищал от утреннего ветерка. А если чуть подняться по тропинке – открывался изумительный вид на безбрежную ширину полей в округе, чётко разделённых лесополосами на квадраты, на ромбы, на параллелограммы. Одни чёрные – только что перепаханные, другие серые – только что скошенные, третьи рыжие – подсолнечник, четвёртые зелёные всех оттенков. Эта цветная математика тоже сопровождала её всё детство.
Вся эта прелесть омрачалась только любым, даже небольшим, дождичком – приходилось надевать резиновые сапоги до колена, так как дороги превращались в жидкий чернозём, иногда выше сапогов, иногда сапоги засасывало в него так, что невозможно было руками вытащить, а в длительную непогоду – и говорить нечего. В зимние морозные месяцы в окно ничего не было видно, так как оно покрывалось толстым слоем запотевшего льда, даже днём в её комнатке было всегда сумрачно.
Мама всю жизнь половики ткала, и Сульма, конечно, освоила и это занятие. Отец, ещё когда она не ходила в школу, сделал ей свой собственный ткацкий станочек, небольшой совсем, на ширину полотна в тридцать пять сантиметров, но она пользовалась им даже учась в старших классах школы, приспособив для изготовления шарфов, когда появилась пряжа из мохера, которые продавала потом всем желающим.
Отца схоронили, когда она училась в восьмом классе. Летом они вдвоём уехали в Казахстан к маминой сестре, где мама сразу вышла замуж, а она окончила школу. Дом в деревне остался Асие, которая тоже вышла замуж, мужем оказался человек на голову ниже сестры, у них с Рашитом уже родился сын Марат, когда они приехали из Красноуфимска.
Под монотонный стук колёс приходили воспоминания. Отец всю жизнь работал на железной дороге, на переезде, километрах в тридцати от районного Красноуфимска, можно сказать, что он жил там. Около его будочки был огородик, за которым бежал ручеёк, через него была перекинута дощечка. Сердце улыбнулось много раз виденной картинке – большой белый с рыжими и чёрными пятнами кот Хасик каждое утро сидел на этой дощечке над водой и время от времени когтистой лапой выхватывал из потока мелкую рыбёшку, тут же с неимоверным хрустом съедал её и нацеливался на следующую. А потом шёл следом на другую сторону ручья, где она лакомилась ягодами смородины, малины.
– Хасик тоже любил спать в моей комнате на пуховых подушках... Как давно это всё было...
Она даже каталась на паровозе. Помнит, как отец всплеснул руками, увидев её чернущую после той поездки. А машинисты, смеясь, на перебой рассказывали, как она и гудки сама подавала, всем своим весом натягивая кольцо, и как за лопату бралась, чтобы уголь в топку подбросить, и целый день вертелась у окна, чтобы показаться всем встречающимся на пути, и маслёнкой орудовала, и колёса осматривала на станциях. Отец потом два дня обтирал её керосином, потом с порошком стирал её волосы, уши, глаза, а платье просто выбросил в ручей, и она долго смотрела, как оно, пузырясь, уплывало.
Деревня оживала с начала уборочной компании, после середины августа, когда на уборку урожая приезжали студенты, весёлые, молодые, красивые. Два месяца в клубе до утра не смолкали концерты, танцы. Это было каждый год её детства. Как она любила эти вечера! Сколько в них было задора, юмора, силы. А зимой – только снег и один раз в месяц в клубе показывали привезённое кино.
В Казахстане ей сразу понравилось всё, и тепло там, и фрукты растут в саду, и улицы асфальтированы, и народу много, и фонари по вечерам горят. К тому же, многие говорили, что она красавица. Ей шёл шестнадцатый год. Отчим был хорошим добрым человеком, работал начальником в какой-то конторе. У Сульмы была отдельная комната в большом доме на окраине. Если пройти пятнадцать минут через парк, то выходишь прямо на конечную автобусную остановку к многоэтажкам, а здесь и школа, и кинотеатр, и огромный стеклянный магазин "Юбилейный", в котором работала и мама. В парке были всевозможные карусели, была и танцплощадка, но в первое лето здесь родители её туда не отпустили, "Мала ещё, город – это не деревня Баяк" говорила мама. Сразу же всё первое лето она помогала ей в торговле, хотя это было уже и не впервой, так как ещё в деревне мать нет-нет да и оставляла её вместо себя. Здесь они вдвоём торговали промтоварами. Мамина сестра Физа, старая полная женщина, работала в этом же магазине, жили те в трёхкомнатной квартире с мужем и двумя сыновьями. У отчима было двое детей по разговорам, но с женой они были давно разведены.
После девятого класса на всё лето её забрала с собой старшая сестра Дания с мужем в Волгоград. У них была дочка, которая успела выйти замуж, жила отдельно. А квартира была трёхкомнатная, так что тесноты не было. Это лето она ничего не делала, только на танцплощадку ходила, Ламбаду научилась танцевать, да похорошела, так все говорили.
А через год, после окончания школы, родители отправили её одну на поезде к старшему брату Салиму в Свердловск, так как Казахстан отделился от России, стал самостоятельным государством. Его жена, Ира, была русская, торговала на рынке и быстро приспособила Сульму себе в помощники. К зиме они открыли свою собственную лавочку, сами ездили за товаром, сами продавали. Ира оформила официальное предпринимательство, сделала Сульме трудовую книжку. Они теперь с Салимом ездили постоянно в Баяк, возвращались от Асии с полным кузовом пуховых подушек. Их маленькая двухкомнатная квартира была похожа на склад, так как в ней хранился весь товар, и Сульме пришлось весь год спать прямо на пуховых подушках. Но у ней появились собственные деньги, так как Ира с Салимом не обижали её в финансовых делах, прибыль делили на троих.
– А потом, весной, я встретила Наиля, – вздохнула она.
Он подошёл к прилавку, улыбнулся приветливо:
– Доброе утро, красавица.
– Здравствуйте.
– Сколько подушек! – Удивился. – Перовые? Или синтетика? Дорогие.
– Пуховые.
– Пуховые? Из лебяжьего пуха, скажешь ещё?
– Настоящий гусиный.
– Откуда завозите?
– Не скажу, – улыбалась она.
– Почему это?
– Секрет фирмы.
– Может только на словах пуховые? А внутри – неизвестно что?
– Нет, чисто гусиный пух. Вот такой, – она приоткрыла наволочку, специально предназначенную для этих целей, – потрогайте.
– Ладно. Поверим на слово. – Отошёл в сторону. Потом вернулся.
– Никак купить решились? – Засмеялась Сульма.
– Спать не на чем, – жалостливо улыбнулся, – да и негде, – и засмеялся, – да и не с кем.
А дождь хлестал по окнам, по крыше поезда, а колёса всё стучали, стучали, стучали.
– Не надо мне больше о нём думать, – прервала она сама себя, – хватит ныть! Скоро девчонки проснутся, опять будут надо мной посмеиваться, жалеть опять будут, советовать, учить уму-разуму. Всё прошло. Надо забыть.
Было душно. Раньше они ездили вчетвером, но в прошлую зиму одна из них застудила почки и оставила торговлю. В этот раз они всё равно решили полностью откупить всё купе, чтобы ехать без посторонних. Мало ли что, дорога длинная, и грабежи, говорят, случаются, поэтому выходили только по двое, одна сразу же запиралась на внутреннюю защёлку и без условного стука ни в коем случае не открывала двери и не отвечала ни на какие вопросы. Даша была почти ровесница Сульме, слегка полновата, но улыбчивая, с мягким голосом, Макс был у неё не первым мужем. Нина – постарше их обеих, стройная, остра на язычок, с очень жиденькими волосами, которые скрывала париком короткой стрижки, но он украшал её. С Саней они поженились сразу после окончания школы, так как она была уже беременна. У Нины была старая мать, которая жила в собственном доме. Обе подружки были местные. Они зазвали её в поездку, так как в их отдельном купе оказалось свободное место. Сульма не отказалась тогда, и с тех пор время от времени они отправляются за дешёвым китайским товаром вместе, в основном это бельё, носки, сувениры и прочие мелочи.
Сульма окинула взглядом тесное пространство – все верхние полки, весь проход был забит поклажей.
– Никто меня не встретит... – и снова все раздумья устремились в прошлое. – Как забыть? Сердце такое большое, заполонившее всю мою грудь, никак не хочет расставаться с любовью, – она физически ощущала теплоту, разливающуюся внутри от воспоминаний. – Может быть подружки никогда никого так не любили? Ведь они не понимают меня, посмеиваются. А Наиль, какой он ласковый, и улыбчивый, и всегда поддерживал любое моё желание, никогда не спорил, не ругался, как мужья спящих в купе девчонок.
Тогда, после их первой встречи у прилавка, вечером он помогал грузить Салиму сумки в машину.
– Салим, можно мне пригласить Сульму в кино?
Брат не стал возражать, только наказал, чтобы в десять часов вечера она была дома. Потом ещё с неделю он всеми днями торчал у её прилавка, рекламируя и нахваливая её товар каждому проходящему. А Салим готовил ей приданое.
– Сульма, я купил тебе комнатку в пригороде, вот твой паспорт уже с пропиской и свидетельство о праве собственности. Пора тебе жить отдельно.
– Спасибо. А как с работой? – Взволнованная его участием, спросила она.
– Сами с Ирой решайте. Думаю, надо будет тебе свою торговлю оформлять. Жильё-то в сорока километрах от Свердловска. Дешевле так вышло.
– Спасибо, Салим.
Посоветовал купить в первую очередь гараж и машину.
– Спать вам можно пока и на подушках, а без транспорта вам не обойтись.
Брат ещё полгода продолжал снабжать её товаром, пока она не освоилась с работой на новом месте, помог оформить документы для работы и регистрации в налоговой и в банке, Сульма – собственник, Салим – директор, Асия – работник.
– А теперь я одна. Уже третий месяц. Как всё хорошо начиналось... И так досадно всё закончилось, – подумала она, – и слёз уже нету, а любовь всё ещё жива. Что будет впереди?
– Сульма, ты выспалась? – Нина склонила голову сверху. – Как там погода?
– Вроде показался просвет впереди, но дождь ещё идёт.
– До туалета бы прогуляться надо, – спустилась вниз, натянув на голову парик. – Даша, просыпайся, проветриться надо, дышать нечем.
Подняв пару баулов на вторую полку, освободили немного проход.
– Девочки, мне даже сон очень красивый приснился, – засмеялась Даша, – будто китаец тот смазливый нам по цветочку белому на курточки прицепил всем на прощанье. Понравились мы ему. Наверное, вспоминает нас.
– Как бы не так, все они китайцы хитрожопые, глаза да глазоньки за ними, того и гляди какое-нибудь рваньё подсунут, и смазливый не исключение.
– Никого в коридоре, – доложила Нина, осторожно приоткрыв купе, – только двое ребятишек около проводницы. Мы сначала с Сульмой сходим. Закрывайся, Даша.
И в коридоре, и в туалете хозяйничал сырой сквозняк, раздувая занавески на открытых окнах с двух сторон вагона. Сульма не захотела оставаться одна и пошла второй раз с Дашей. Потом перекусили с кипятком, стало повеселее.
– Давайте, пока все по своим купе спят, откроем, проветрим своё, два дня ещё в пути будем. Оденемся да постоим в коридоре, можно по переменке, – предложила Нина.
Одев на голову платок, накинув ветровку, Сульма вышла в коридор, плотно завязав капюшон. Стояла напротив своих открытых дверей и вспоминала, как в Волгограде на набережной продавали пуховые шали. Дания тогда спросила: "Что бы маме в подарок привезти?" "Так давай шаль ей купим" предложила она сестрице.
– Да, сейчас бы шалюшка пуховая мне не помешала. И в осень дождливую, и зимой на рынке в неё можно закутаться. Может написать Дание письмо в Волгоград? Шали там дешёвые. Может будет у них путь в эту сторону, завезли бы мне, – думала она. – Здесь в продаже такого нет. Да, хорошая мысль пришла мне в голову. И станочек свой ткацкий надо из Казахстана привезти в следующий раз обязательно, и пряжи мохеровой. Можно опять шарфами самой заняться, это тоже хорошим выходом из трудной ситуации может быть, мохеровых шарфов у нас тоже в продаже нет. Подушечки-то возить теперь не на чем.
х х х
– Девочки, завтра меня не теряйте. Дома я буду, брат приезжает, – говорила она подружкам, прощаясь и вытаскивая свою сумку у подъезда.
Салим привёз полную машину товара. Всё перетаскали в комнату. Сидели на кухне за едой, он рассказывал:
– Рынок наш у автовокзала закрыли власти, куда-то в сторону Южной хотят переносить, но когда это будет, да и будет ли, неизвестно. А перед этим полгода мурыжили всех, налоговая проверками, рейды милицейские, администрация лицензии проверяла, такую кутерьму затеяли.
– Мне всё это продавать можно? Или на хранение?
– Всё твоё, продавай, нечего товару залёживаться. У нас вся трёхкомнатная забита. Пока найдём место. Где Наиль-то?
– Бросил меня Наиль.
– Как бросил?
– Так. Бросил. Пока была в поездке. Записку оставил "Меня не ищи".
– Когда?
– Летом, когда к маме ездила.
– Переживаешь?
– Переживала. Сейчас уже легче стало.
– Как машина? Гараж?
– Машину забрал, а в гараже я ещё не была.
– Давай тогда, пока я здесь, съездим посмотрим.
– Я сама хотела попросить тебя.
– Одевайся, поедем.
Она не стала хаять своего бывшего друга, ни словом не упомянула, что он обокрал её, боясь своих слёз. В гараже всё было на месте, прибрано, сухо.
– Гараж не продавай, он хороший, пригодиться может.
– Ладно.
– Если что надо, звони.
– Хорошо. Меня тут соседи попросили пол в подъезде мыть, я согласилась, не трудно, да и чистоплотные все соседи, спокойные.
– Дело твоё, раз согласилась.
А через неделю получила письмо от Дании и не смогла сдержать радости, захватившей её, "... мы высылаем тебе пять посылок, в каждой по четыре шали. Проверяй прямо на почте каждую. Деньги сразу переводи на наш счёт в Сбербанке, и свой открой тоже в Сбербанке, так переводы дешевле обходятся. Высылаем наш номер телефона, обо всём звони, чтобы проблем не было...". На следующий же день она бросилась в Свердловск по базарам, чтобы определиться с продажной ценой шалей из козьего пуха, которыми иногда торговали цыгане.
– Подушки подушками, а шали – выгоднее.
Сульма увлечённо второй день начёсывала массажной расчёской разложенные шали, потом по очереди развешивала их на балконе, чтобы они на морозце ещё больше пушились, потом снова трясла их, перетряхивала, и снова начёсывала. Никогда она не ждала так первого хорошего снега, как этой осенью.
– Вот выпадет настоящий большой белый снег, все их вываляю в нём, как в нашей деревне многие делали, тогда они будут иметь настоящий товарный вид. Только одна я на здешнем рынке торговать ими буду.
Дания просила с каждой вернуть восемьдесят процентов стоимости, а двадцать процентов плюс розничный навар останется у ней. На деньги от продажи одной шалюшки она сможет прожить целый месяц, дело стоило того. Она не сомневалась, что сестрица завысила отпускную цену. Дания закончила институт, была грамотная, бойкая, работала в Горсовете, связей у ней было много со всеми предприятиями, так же как и друзей-подруг. Квартира у них была, как проходной двор, двери были всегда открыты для всех, и с мужем они жили легко и дружно.
– И ей хорошо, и мне хорошо, – радовалась Сульма, – лишь бы продажа пошла. Впереди зима, самое время для такого товара.
И вот она, белолицая, черноглазая, с раскрасневшимися от мороза щёчками, с красными губками, в высоких белых сапожках, в белом овечьем полушубке, купленном с рук у какого-то мужичка, в толстой пуховой шали, на выставленном конце которой прикреплена цена, стоит за прилавком и торгует своими излюбленными подушечками.
– Сульма, где ты такую шаль отхватила? – Нина первая заметила новинку.
– Хочешь такую же? – Смеялась она в ответ.
– Продать свою хочешь?
– Хочу.
Соседки по ларькам подходили, тоже присматривались.
– Нисколько не сбавишь?
– Не могу, девочки.
– Так её продувает, наверное.
– А я полиэтиленовый пакет внутрь вложила, как в печке горячей голова, и плечи все обёрнуты, и грудь греет. Настоящий козий пух, ласковый, нежный.
Около полудня возле неё остановились две пожилых женщины, долго рассматривали её. Наконец, пошептавшись, одна спросила:
– Вы поношенную за такую цену продаёте?
– Нет, у меня с собой новая есть.
– Можно посмотреть?
Она разложила на прилавке вынутую из пакета шаль. Пока женщины рассматривали, переговариваясь, набрались ещё любопытные. Соседки по прилавкам подошли, прислушиваясь к разговорам понимающих толк покупательниц. Сульма молчала и только улыбалась.
– А до завтра можете мне оставить? Я обязательно куплю, денег сегодня не захватила столько.
– Во сколько завтра подойдёте?
– Да в это же время, в обед, раньше никак не получится.
– Хорошо. Подходите, буду до обеда ждать.
– Может у вас чуть поменьше есть?
– Нет, выбора нет, только вот эта и та, что на мне.
– Хорошо, я обязательно заберу завтра. Уберите, пожалуйста, обратно в пакет с глаз долой.
– Хорошо, приходите. Оставлю. – Улыбалась Сульма, сворачивая запорошенную снежком шаль.
– Сульма, а для нас что, ничего у тебя нет? – Шёпотом спрашивали Даша с Ниной, когда толпа у прилавка поредела.
– Для вас, девочки, найдётся. Несите завтра деньги.
За две недели она продала десять штук. Прекрасно понимая, что весной и летом таким бешеным спросом шали пользоваться не будут, и ничуть не сомневаясь, что продаст вторую половину очень быстро, выслала все деньги сестрице.
– Дания, – говорила она по телефону, – я продала уже больше половины. Жду ещё партию, высылай, пока сезон – покупают, весной и летом такого спроса не будет.
– Молодец, Сульма. Я тебя поняла. Договорились.
– Я сделала через день четыре перевода, так как с большой суммы какие-то комиссионные берут.
