Текст книги "Парад Победы"

Автор книги: Валентин Варенников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)

Однако это только казалось. Фактически же уже никто и ничто не могли помешать осуществлению плана Ставки ВГК Советского Союза. Мощнейшая машина нашей армии, которая к концу войны приобрела поистине богатырскую мощь и силу, давила на своем пути все, что пыталось оказывать сопротивление.Уже никакие оборонительные рубежи или промежуточные позиции, никакие контрудары и тем более контратаки не могли остановить продвижение наших войск. И они действовали точно так, как были нанесены стрелы ударов на плане завершающей Берлинской операции.

Для поднятия морально-боевого духа в решающей схватке военный совет 1-го Белорусского фронта направил в войска «Обращение к воинам». В нем говорилось:

«Сегодня боевые знамена наших боевых частей уже победоносно реют над окраинами и пригородами Берлина.

Настал решающий час. Для вас не было препятствий ни у стен Сталинграда, ни в лесах и болотах Белоруссии. Вас не сдержали мощные укрепления, которые вы преодолели на подступах к Берлину. Перед вами, советские богатыри, Берлин! _[388] За честь нашей Родины, вперед на штурм Берлина!»

35-я гвардейская стрелковая дивизия 22 апреля захватила станцию Ландсберг, 23 апреля – Мальфсдорф и Зунд, а 24 апреля форсировала реку Шпрее и достигла станции Трептов-парк.

Мне запомнился один тяжелый случай, происшедший на перекрестке у этой станции. Захватывая одно здание за другим, штурмовые группы относительно неплохо продвигались вперед. Иногда, к сожалению, допускались огрехи: какой-нибудь этаж или квартиру забывали «провентилировать», наши подразделения уходили вперед, а там оставались немцы-фанатики, которые затем открывали огонь в спину. Были напрасные жертвы. И все потому, что срабатывал фактор русской доверчивости: несколько квартир подряд выбросили в окна белые флаги (в основном простыни) – наши решали, что здесь люди настроены мирно, и шли дальше. А им в затылок – очередь из пулемета или фаустпатрон. Такая вот доверчивая русская душа. А потом бойцы возвращались к этим белым флагам и огнем и гранатой вышибали гадов. Но много было и таких, которые искренне хотели сохранить свои жизни и выбрасывали белое полотнище, не используя этот шаг в коварных целях. Такие этажи и квартиры проверяли, но жителей не трогали, оружие, правда, отбирали.

На одном из перекрестков у станции Трептов-парк стоял, опустив дуло огромного ствола, сгоревший «фердинанд». Вблизи – разбитый крупным снарядом бронетранспортер. Все люки и дверцы распахнуты. Снаряд ударом в лобовую часть разворотил броню, как консервную банку. Внутри валялось несколько изуродованных трупов немецких солдат. А у бронетранспортера лежал на спине, разбросав руки, молодой, крупный телом ефрейтор с оторванной ногой и торчащей, как костыль, без мышц, берцовой костью. Живот у него был разорван, _[389]и красно-голубые кишки вывалились наружу. Немецкий солдат был в шоке – широко раскрытые глаза смотрели в небо. Слегка перекошенный рот подрагивал. Совершенно стихийно мы сгрудились у этого умирающего человека. Кто-то подложил ему под голову какие-то тряпки. Так ему должно быть легче.

– Надо же что-то с ним делать, – сказал один из нас.

– А что делать? Он уже не жилец. Надо пристрелить, чтобы не мучился, – предложил другой.

– Ни в коем случае! Надо помочь.

Кто-то побежал за медиками. Вскоре появились двое – санинструктор и медсестра. Вначале они растерянно стояли, не зная, с чего начать. Затем быстро раскрыли свои пухлые сумки, сделали ему укол и приступили к «работе».

Таков он, наш русский характер. Разве можно бросить человека, когда его постигла такая страшная беда, даже если он минуту назад был враг и стрелял в нас? Нет, ни мстить, ни измываться над беззащитными людьми мы не можем.

Я отошел – не мог больше смотреть на эту тяжелую картину. Наша ячейка управления двинулась вслед за передовыми подразделениями.

И опять стреляли в нас, а мы стреляли в них. Ранили и убивали. А я все думал об ужасной участи изуродованного немецкого ефрейтора. Жизнь еле-еле держалась в нем, и надежд на выздоровление было мало. Но ведь кто-то должен ответить за жизни погибших и изуродованных советских, американских, английских, французских, итальянских, венгерских, румынских, польских, чехословацких, болгарских, албанских, югославских и других солдат и безвинных гражданских людей, особенно детей?! Ведь, в конце концов, человечество должно сделать для себя здравый вывод, который был бы выше всех звериных устремлений капитализма к постоянному и безмерному обогащению, что _[390] в итоге приводило к войнам, гибели миллионов. Ведь вечно так продолжаться не может?!

Вот с такими наивными мыслями я продолжал войну во имя того, чтобы на земле вообще никогда больше не было войн.

А на следующий день нам сообщили: немецкий снайпер выстрелом в голову убил любимца нашей дивизии командира 100-го гвардейского стрелкового полка гвардии подполковника Алексея Михайловича Воинкова. Это была тяжелейшая утрата. Мне просто не верилось, что он погиб. Ведь с ним вместе довелось воевать в 1943-м, весь 1944-й и часть 1945-го годов. Такой тяжелый путь был позади! Такие жестокие бои и дикие «переплеты», в которые мы попадали. Но мы все прошли и перенесли, и вот теперь, когда осталось всего несколько дней до Победы, – вдруг… смерть. И тогда, и сейчас я уверен в том, что только отсутствие рядом с ним надежного друга, к которому бы он прислушивался, привело его к гибели.

Нет, рядом с ним надежный боевой друг был – старший лейтенант Николай Королев – его адъютант. Не раз он в буквальном смысле слова спасал своего командира. Но Алексей Михайлович частенько не прислушивался к нему, и тогда уже приходилось подключаться мне. Мы, так сказать, двойной тягой влияли на командира и, как правило, отговаривали его от ненужных опрометчивых шагов, которые могли привести к беде. Особенно он горячился во время контратак противника, или когда мы не могли продвинуться ни на метр, а надо было наступать. Конечно, каждый раз, анализируя ситуацию, мы, хоть и затрачивали на это время, все же находили причину и ключ к решению проблемы. И он всегда был благодарен нам. У нас уже утвердился «наш» метод организации и ведения боя, «наш» метод взаимного общения и взаимоотношений. Это создавало, так _[391]сказать, свой микроклимат, нашу дружную фронтовую семью, где каждый понимал друг друга с одного взгляда.

И вдруг после непродолжительного нашего совместного пребывания в дивизионном медико-санитарном батальоне это сложившееся ядро решением командира дивизии полковника Смолина было разрушено. Мое переназначение из 100-го в 101-й гвардейский стрелковый полк он объяснил мне тем, что это делается якобы для «подкрепления» нового командира полка подполковника Андреева, не имевшего боевого опыта. Внешне казалось это обоснованным: действительно, я имел почти двугодичный опыт пребывания на фронте уже в должности заместителя командира полка – начальника артиллерии стрелкового полка. Но фактически причины были другие. Смолин, на мой взгляд, почему-то завидовал, что у нас сложился такой дружный коллектив: командир полка Воинков, начальник штаба полка Васькин, заместитель командира полка по политчасти майор Иванов, заместитель командира полка по артиллерии Варенников, адъютант командира полка старший лейтенант Королев. Мы с Воинковым обычно находились на наблюдательном пункте, а Васькин с Ивановым – в штабе полка. Заместитель командира полка по общим вопросам майор Постников держался несколько особняком, но отношения с ним у всех были нормальные.

Казалось, командиру дивизии надо беречь то, что сложилось у нас. Однако, видно, между Воинковым и Смолиным были особые отношения. Уж очень официально относились они друг к другу, а когда в нашем кругу упоминалась фамилия Смолина, то Воинков умолкал и разговора не поддерживал. Это было очень заметно. Поэтому каждый из нас старался не произносить эту фамилию. Хотя в принципе я лично к Смолину относился с большим уважением, как к боевому _[392]офицеру, который, несмотря на потерянную в бою руку, продолжал воевать на фронте и успешно командовать вверенными ему подразделениями и частями.

Не поймите меня превратно: я вовсе не хочу обосновать гибель Воинкова моим переводом в соседний полк и тем самым возложить ответственность за эту трагедию на комдива Смолина. Он, конечно, не желал такого исхода. Но факт остается фактом: его решение о моем переводе все-таки тоже явилось причиной смерти Алексея Михайловича. Уже после боев, когда нашу дивизию вывели из Берлина, мы как-то встретились с Николаем Королевым, и я попросил его рассказать, как это все произошло. Вот что я услышал:

– Алексей Михайлович, конечно, переживал разлучение с вами, хотя и не высказывал этого. Новый заместитель командира полка по артиллерии не только не сблизился с ним, но держался как-то обособленно. Разговор вел в основном по телефону, хотя и находился неподалеку. Но командир полка задачи ему ставил постоянно. И, однако, все это было не то. Все помнят, что вы постоянно лично и по телефону общались с командирами батальонов, отлично знали обстановку и их запросы, сами проявляли инициативу в подавлении целей, а затем уже докладывали командиру. И он это оценивал.

Что касается влияния на Алексея Михайловича со стороны нового полкового артиллериста, то оно было нулевым. А я не всегда мог его удержать. Так получилось и в том бою за пригород Берлина. Воинков нервничал: правофланговый и левофланговый батальоны выдвинулись вперед, а центральный 3-й стрелковый батальон отставал. Он на него нажимает и так, и этак. Спрашивает: «Что тебе мешает и нужен ли огонь артиллерии?» Тот отвечает: «Не нужен». Воинков предлагает ему, чтобы правофланговый батальон, который прошел далеко вперед, развернулся и ударил по тылам _[393]противника и тем самым создал бы благоприятную обстановку 3-му батальону. Командир батальона говорит, что может произойти перемешивание подразделений и что перебьем друг друга. И был прав.

Тогда Воинков, располагаясь со своим наблюдательным пунктом на втором этаже одного из коттеджей, начал бегать с биноклем от окна к окну, отыскивая место, откуда можно хорошо разобраться с положением подразделений первого эшелона полка. Точнее, всех штурмовых отрядов и особенно 3-го батальона. Я предлагал Алексею Михайловичу вести наблюдение, используя стереотрубу, но вы же знаете его?! Не успел он подойти к окну в соседней комнате, как снайпер поразил его прямо в лоб. Он рухнул на спину, даже не вскрикнув. Умер сразу. Это был удар для всего полка. Молва о гибели командира разнеслась по всем подразделениям. Горе так ожесточило людей, что уже никто и ничто не могли их удержать.

Королев умолк, в глазах его стояли слезы. Я тоже чувствовал, как у меня сдавливает горло. Мы посидели, помолчали, повздыхали. Пообещали встретиться и еще поговорить на эту тему. Но военная служба разбросала нас по всей стране. Так мы с Николаем больше и не встретились. Он уволился из армии по болезни и жил на родине, в Белоруссии.

Между тем бои за Берлин с каждым днем принимали все более ожесточенный характер. Учитывая, что войска 1-го Украинского фронта уже к исходу 22 апреля вышли к южной окраине Берлина и западнее его, Ставка уточняет разграничительную линию между 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами. В течение 23 и 24 апреля были разрешены все судьбоносные в Берлинской операции проблемы. А уже 25 апреля был создан внешний фронт окружения с выходом на реку Эльбу. В этот же день наши войска встретились с передовыми частями американцев в районе Торгау. _[394]

После успешных действий 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов была уточнена задача и для 2-го Белорусского фронта. Первоначально он обязан был обходить Берлин с севера, чтобы создать благоприятные условия 1-му Белорусскому фронту. Теперь же Ставка ВГК поставила задачу ему – нанести удар в обход Штеттина с запада.

С выходом наших войск на Эльбу разделение Германии на две части – Западную и Восточную – стало де-факто. Хотя и после этого события Сталин продолжал ставить вопрос о сохранении единой Германии.

35-я гвардейская стрелковая дивизия, форсировав реку Шпрее, 24 и 25 апреля штурмовыми действиями захватила целые кварталы города. Наступая на Ангаль-ский вокзал, части дивизии 27 апреля вышли к правительственным зданиям.

В районе одной из станций метро наши штурмовые отряды прорвались в туннель подземки. Фашисты, спасая свою шкуру и совершенно не думая даже о своих согражданах-немцах, отдают приказ – открыть шлюзы и пустить воды реки Шпрее в метро. Жестокость, варварство и бесчеловечность сопровождали немецкий фашизм на протяжении всего времени его существования. Но они проявлялись, в первую очередь, по отношению к другим народам. Что же касается своих соотечественников, то гитлеровцы под видом соблюдения, так сказать, «чистоты расы» истребляли евреев и коммунистов. Эта омерзительная логика и «обоснование» выражали их нацистскую суть. Но как объяснить уничтожение тысяч немцев затоплением тоннелей метро?Мирные жители в поисках спасения вместе с детьми прятались в подземелье, а их безжалостно уничтожают их же соотечественники. Почему?! Мы, советские солдаты, были потрясены. Ведь в тоннелях метро находились не только женщины, дети и старики. Здесь размещалось множество госпиталей. Тысячи раненых солдат и офицеров _[395]германской армии надеялись остаться в живых независимо от исхода войны.

А сколько здесь погибло наших воинов из передовых подразделений, которые первыми овладели станциями и подземными сооружениями метро! Они должны были разоружить немецких солдат, в случае оказания сопротивления – уничтожить, а также разминировать и снять имевшиеся здесь фугасы. Располагая подробным планом Берлина и схемой метро, подразделения могли без потерь продвигаться под землей в интересующие их районы. Очевидно, это и послужило основной причиной вандализма немецкого командования. Естественно, наши подразделения погибли вместе с немецкими мирными жителями.

Это дикое, особо жестокое преступление вызвало возмущение воинов нашей дивизии, да и вообще всех солдат и офицеров. Поэтому уничтожение озверевшего противника проходило с еще большим ожесточением.

Все улицы простреливались в буквальном смысле не только вдоль и поперек, но и сверху вниз и снизу (из подвалов и цоколей) вверх, поэтому при штурме очередного здания нередко приходилось взрывом пробивать соседние стены, после чего в эти проемы устремлялись штурмовые группы. Минометчики и огнеметчики шли вместе с ними. Удавалось протащить даже 57– или 76-миллиметровые полковые орудия. Главное в нашем деле было овладеть первым этажом. Это залог успеха. Первый этаж позволял действовать и вниз, и вверх, общаться с соседними зданиями, с улицей. Захватив первый этаж, воины огнеметами и гранатами выкуривали тех, кто не сдавался.

Утром 27 апреля дивизия передовыми подразделениями форсировала Ландвер-канал, а к середине дня уже перебросила основные силы на другую его сторону и овладела перекрестком знаменитой Вильгельмштрассе и соседней улицы. Разгорелись бои за центральные _[396]здания на перекрестке и этих улицах. У противника действовали отборные части. Их хорошо поддерживали артиллерия и минометы из районов Тиргартен-парка и скверов западнее рейхстага.

Ситуация ничем не отличалась от Сталинграда. Во многих местах что-то горело, а кое-где просто полыхало. Что может гореть в уже разрушенном и фактически сгоревшем городе? Нет, все-таки горело, и над развалинами огромного с сохранившимися остатками старинной и ультрасовременной архитектуры города висели облака дыма и пыли. Снаряды и мины рвались беспрерывно, время от времени мощные взрывы вздыбливали землю, здания, развалины. Мы знали, что это фугасы или специальные заряды. А на пулеметные и автоматные очереди вообще уже не обращали внимания, как и на разрывы гранат или отдельные выстрелы. Во рту пересохло, на зубах хрустит песок. Глаза от бессонных ночей покраснели, в ушах постоянно гудит, их периодически закладывает, как на самолете при взлете и посадке. Лица у всех грязные, руки кровоточат от ссадин. В общем, это не прогулка по Арбату, а самое настоящее добивание зверя в его логове. Любой раненый зверь, а тем более такой, как гитлеровские фашисты, идет на все, чтобы выжить. Поэтому бои на берлинских улицах отличались особой ожесточенностью.Наиболее зловещий характер приобретали уличные бои ночью, когда мы или немцы пытались под прикрытием тьмы совершить какой-либо маневр.

Замысел сразу вскрывался, и тут же завязывались рукопашные схватки.

Сейчас, вспоминая те бесконечно долгие и тяжелые дни и часы, поражаешься многому из того, что пришлось тогда пережить. Но особенно двум обстоятельствам.

Первое – откуда у человека берется такая сила?Что еще, живое, может выдержать такое напряжение? Ведь с 16 по 27 апреля мы были, не сомкнув глаз, постоянно _[397]в боях. Причем их накал возрастал изо дня в день. И вместе с этим у нас откуда-то брались все новые и новые силы. Конечно же главным был морально-психологический фактор, та сила духа, которая всегда отмечала русского и советского солдата. Именно эта сила духа стимулировала каждого из нас, поддерживала, подсказывала, что эти дни решают все, за ними грядет возмездие за многолетние страдания нашего народа и Отечества, за гибель десятков миллионов невинных советских людей, за угнетение и издевательства над угнанными в рабство, за кошмар, пережитый узниками концлагерей. Нет, солдат не может себе позволить расслабиться в такое ответственное, поистине историческое время.

А второй момент – это общая обстановка в этом огромном городе.На первый взгляд, можно было подумать, что все идет кувырком. Кругом полнейшая неразбериха, хаос, кавардак. Но таким было лишь внешнее впечатление. Фактически же все шло по плану, все подразделения, части и соединения имели четкие, ясные задачи, действовали строго в рамках своих границ, хорошо управлялись. Они умело взаимодействовали между собой и в целом все вместе внесли свой вклад в приближение Дня Победы.

Конечно, вести бой в любом населенном пункте вообще было особо сложной и трудной задачей, а в громадном же городе с массивными, многоэтажными зданиями, сильно развитыми коммуникациями, в том числе наличием метро, системой каналов в городе, занимающем гигантскую площадь, – эта задача усложнялась во сто крат. От солдат до офицеров требовалось, помимо высокого духа, храбрости и мужества, еще и высокое мастерство ведения боя, быстро и безошибочно ориентироваться в руинах города. А от полководцев требовалось высокое военное искусство. Они должны умело руководить армиями, которые были _[398]введены в город, и постоянно поддерживать четкое взаимодействие между соединениями и родами войск. Когда бои в городе достигли своего апогея, командир 35-й гвардейской стрелковой дивизии получает боевое распоряжение:

1. 4-й гвардейский стрелковый корпус в течение ночи на 29 апреля 1945 года готовится к общему штурму центральной части Берлина. С утра 29 апреля быть в готовности овладеть центральными учреждениями Германии и выйти к реке Шпрее в районе университета и рейхстага.

2. Справа наступает 79-й стрелковый корпус 5-й ударной армии. Слева – 29-й гвардейский стрелковый корпус 8-й гвардейской армии.

3. 35-й гвардейской стрелковой дивизиис 35-й и 65-й танковыми бригадами быть в готовности наступать вдоль Сарландштрассе, Герман Герингштрассе и овладетьправительственными и административными зданиями: министерством иностранных дел, гестапо, дворцом канцлера империи, национальной галереей, бывшим посольством Великобритании, бывшим посольством Франции, рейхстагом, а затем выйти к реке Шпрее у рейхстага.

4. Командиру 35-й гвардейской стрелковой дивизии тесно увязать действие с командиром правофланговой дивизии 29-го гвардейского стрелкового корпуса.

Далее шли пункты, не имеющие отношения к нашей дивизии.

5. О готовности к штурму доложить в 9.00 29 апреля 1945 года.

Командир 4-го гвардейского стрелкового корпуса гвардии генерал-лейтенант В. А. ГЛАЗУНОВ.

Начальник штаба 4-го гвардейского стрелкового корпуса гвардии полковник В. А. ЛЕБЕДЕВ.

(ЦАМО, ф. 345, д. 360, л. 343). _[399]

Распоряжение Героя Советского Союза генерала В. А. Глазунова фактически отражало стремление и горячее желание всех командиров и командующих того времени. Всем хотелось как можно скорее овладеть рейхстагом. Всем хотелось водрузить над ним Знамя Победы.И везде в частях, которые были в Берлине, такие знамена готовились. В одном случае это делалось официально – распоряжениями соответствующих командиров. В другом случае – стихийно, инициативой солдат и офицеров.

Если сопоставить планы штурма Берлина и выполнение поставленных задач, то для 35-й гвардейской стрелковой дивизии все это было реально. Форсировав 27 апреля Ландвер-канал в установленном районе, дивизия развила наступление на северо-запад по Сарланд-штрассе и овладела центральным в столице – Ангальским – вокзалом и рядом правительственных зданий. Дивизия была готова наступать вдоль Герман Геринг-штрассе, которая вначале выводит к Бранденбургским воротам, а затем – к рейхстагу.Но уже 29 апреля особо активных действий с нашей стороны и продвижения войск не было. Наоборот, были даны жесткие ограничения в связи с тем, что внутреннее кольцо окружения с эпицентром в районе рейхстага было до того сужено, что стрелять и тем более продвигаться войскам без разрешения и команды сверху было нельзя, во избежание поражения своими войсками друг друга.

30 апреля на участке 102-го гвардейского стрелкового полка немцы со стороны Фоссштрассе начали многократно передавать через усилитель (громкоговорящую связь) просьбу прекратить огонь, поскольку они хотят прислать к нам парламентера. Об этом было немедленно доложено командиру дивизии, который приказал огонь прекратить и парламентера принять. Для его встречи и сопровождения на командный пункт полка направляется заместитель начальника оперативного _[400]отделения дивизии майор И. Г. Белоусов. Долгожданная весть и команда комдива, как молния, облетели всех, кто был на переднем крае. Все бросились к окнам – наш передний край проходил по подвалам, окнам и цоколям правительственных зданий. Кое-кто поднялся на первый и второй этажи.

Итак, на нашем направлении появился парламентер. Поэтому все остановилось и замерло. Этот факт знаменателен для 35-й гвардейской стрелковой дивизии и нашей 8-й гвардейской армии. Немцами было избрано именно наше направление неспроста.Оно было самым угрожающим и именно здесь надо было все остановить и затянуть различного рода переговоры.

Но то, что на участке нашей дивизии завязались исторические переговоры, касающиеся прекращения войны, – это, конечно, исключительной важности факт. И каждый из моих однополчан гордился тем, что судьба послала нам это событие. Оно, конечно, менее яркое, чем Знамя Победы над рейхстагом, но тоже заслуживает, чтобы о нем говорили. А в нашей литературе, за исключением книги Н. И. Афанасьева «От Волги до Шпрее», нигде ничего об этом не пишется.

Происходило же все следующим образом.Когда бой на участке 102-го гвардейского стрелкового полка (а фактически на участке всей нашей дивизии и соседей справа и слева) был прекращен, то на переднем крае у немцев – а это противоположная сторона широкой, заваленной обломками домов улицы – появился на высоком древке белый флаг, а за ним немецкий офицер. Он шел, не торопясь, помахивая флагом. Стояли глубокие сумерки, все вокруг было в дыму, гари и пыли. Правда, с прекращением огня грязная пелена этого смога войны несколько спала, и небо было еще белесоватое, поэтому парламентера было видно отчетливо. Это был подполковник среднего роста, аккуратно одетый по полной форме, без оружия. Сапоги блестели. _[401]

Это не могло не броситься в глаза. Он вышел на наблюдательный пункт 102-го гвардейского стрелкового полка, затем его провели мимо нас по переднему краю и уже на нашем участке, тоже подвалами – в глубину, на командный пункт дивизии.

Командиру дивизии полковнику Смолину он представился так: «Командир боевого участка центрального сектора обороны Берлина подполковник Зейферд». Одновременно офицер предъявил письменные полномочия на немецком и русском языках, подписанные начальником имперской канцелярии Мартином Борманом. Во время этой церемонии присутствовал специально подошедший начальник штаба корпуса гвардии полковник Лебедев. В документе было записано: «Подполковник Зейферд уполномочен германским верховным командованием для встречи и переговоров с представителями русского командования по вопросу установления места и времени перехода линии фронта начальником генерального штаба генералом Кребсом для передачи русскому военному командованию особо важного сообщения» (Н. И. Афанасьев. «От Волги до Шпрее», с. 240).

О прибытии парламентера и содержании представленного им документа было немедленно доложено командарму В. И. Чуйкову, который, как и Г. К. Жуков, уже, несомненно, знал о состоявшемся контакте. Командующий фронтом разрешил В. И. Чуйкову принять Кребса и провести с ним переговоры. Парламентеру подполковнику Зейферду было разъяснено, что командующий армией генерал-полковник В. И. Чуйков уполномочен советским командованием вести переговоры с генералом Кребсом по всем интересующим немецкую сторону вопросам. Подполковник Зейферд сообщил в связи с этим, что начальник генерального штаба сухопутных войск германской армии Кребс перейдет линию фронта ровно через полтора часа, после _[402]того как Зейферд возвратится в расположение немецких войск. Все было обговорено.

На обратном пути немецкого парламентария сопровождал начальник разведки дивизии подполковник Г. Е. Городный с охраной. Мы опять наблюдали немецкого посланца. Он вернулся к себе точно тем же маршрутом и тем же методом. Мы уже знали, что переговоры состоятся.

Началось томительное ожидание продолжения встречи.

1 мая 1945 года в 3 часа ночи на том же участке фронта по громкоговорящим средствам немцы передали: «Не стреляйте! Идут парламентеры!»Это объявление было повторено на русском и немецком языках несколько раз. Затем появились четыре человека. Первый нес белый флаг. Остальные шли вместе. Все двигались по тому же маршруту, что прошел Зейферд. Парламентеров на переднем крае встречал начальник разведывательного отделения дивизии подполковник Городный, который после отправки Зейферда остался на наблюдательном пункте 102-го гвардейского стрелкового полка в ожидании главных визитеров. Проверив на месте встречи документы прибывших, Городный установил, что прибыл действительно начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал пехоты Г. Кребс. С ним вместе был полковник генерального штаба Дуффинг – начальник штаба 56-го танкового корпуса, командир которого отвечал за оборону Берлина. Их сопровождали переводчик и дородный солдат, который нес белый флаг.

В штабе 35-й гвардейской стрелковой дивизии парламентеров встретил заместитель командующего 8-й гвардейской армией генерал-лейтенант М. П. Духанов, который сопровождал Кребса и Дуффинга к Чуйкову. Предъявив свои документы, Кребс заявил: _[403]

– Я, генерал Кребс, начальник генерального штаба сухопутных войск германской армии, уполномочен передать советскому командованию секретное, решающей важности сообщение.

Кребс дал понять В. И. Чуйкову, что он хотел бы вести переговоры только наедине с ним. Однако Чуйков подтвердил свои полномочия вести переговоры от имени советского командования по всему перечню вопросов в присутствии генералов и офицеров командования и штаба армии.

Учитывая такой оборот начавшейся встречи, Кребс вынужден был предъявить В. И. Чуйкову документы: полномочия на право ведения переговоров с командованием нашей армии (подписаны М. Борманом и скреплены печатью), обращение Геббельса и Бормана к И. В. Сталину, список нового имперского правительства и верховного командования вооруженных сил Германии.

Одновременно Кребс сообщил, что 30 апреля 1945 года в 15.30 по берлинскому времени Гитлер покончил жизнь самоубийством, оставив завещание о формировании имперского правительства, что и было выполнено. Рейхспрезидентом стал гросс-адмирал Дейниц, рейхсканцлером – Геббельс и министром по делам партии – Борман. Вся власть в стране по завещанию Гитлера переходит в основном в руки этой тройки, хотя перечислялись и другие члены правительства.

По поручению Г. К. Жукова на командный пункт 8-й гвардейской армии прибыл первый заместитель командующего фронтом генерал армии В. Д. Соколовский. Генерал Кребс от имени правительства Германии пытался склонить советское командование к временному прекращению огня и организации в это время переговоров сторон. Однако советское командование категорически отвергло эти условия и потребовало немедленной и безоговорочной капитуляции.При этом Соколовский предложил направить полковника Дуффинга и нашего _[404]представителя к немецкому руководству с целью передать им эти требования, дождаться их возвращения с ответом, а затем действовать. Кребс согласился.

Но прежде чем приступить к описанию этой части переговоров, автор просит читателя обратить внимание на некоторые любопытные моменты.

На переговоры Соколовского и Чуйкова с одной стороны и Кребса – с другой подоспел драматург Всеволод Вишневский. Он сделал, по сути, стенографические записи разговора, которые впоследствии воспроизвел И. Падерин в своем очерке «Мы в Берлине» (Сб. «Надо отстоять Отчизну», с. 425).

Кребс вручил нашим генералам пакет, в котором было три документа. Один из них представлял особый исторический интерес.

Между сторонами произошел следующий разговор.

Кребс.Разрешите и помогите нам собрать новое правительство.

Чуйков.Мы можем вести переговоры только о полной капитуляции Германии перед союзниками по антигитлеровской коалиции: СССР, США и Англией. В этом вопросе мы едины.

Кребс.Я прошу… Нашему новому правительству надо собраться здесь, в Берлине. Дейниц в Мекленбурге…

Чуйков.Нам понятно, чего хочет новое правительство. Тем более нам известны попытки ваших друзей – Гиммлера и Геринга – зондировать почву у наших союзников. Разве вы об этом не знаете?

Кребс.Может, появится новое правительство на юге, но оно будет незаконным. Мы думаем, что СССР будет считаться с правительством в Берлине. Для обеих сторон это выгодно и удобно.

Чуйков.Вопрос о перемирии или капитуляции?

Кребс.Мы просим признать новое правительство Германии до полной капитуляции. _[405]

Чуйков.У нас одно условие – капитуляция.

Пауза. Кребс роется в карманах, что-то ищет.

Чуйков уходит в соседнюю комнату к прямому проводу с маршалом Жуковым. Докладывает о ходе переговоров. Через десять минут возвращается, вызывает начальника оперативного отдела полковника Толконкжа и приказывает ему отправиться к маршалу Жукову с оперативной картой и пакетом, полученным из рук Кребса.