Текст книги "Совок 15 (СИ)"

Автор книги: Вадим Агарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

Мне очень хотелось прямо сейчас, выйдя от Данилина, воодушевлённого моим переводом, сразу же двинуться в другой начальственный кабинет. К заместителю начальника Октябрьского РОВД по оперативной работе. И будь я юношей бледным, да еще со взором горящим, я, скорее всего, так и поступил бы. Но превеликая мудрость выслуги лет на должностях старшего и высшего начальствующего состава не подвела, и сработала безотказно. Мудрость, которая за мою прошлую жизнь исчислялась не годами, но десятилетиями, меня сдержала. И потому, покинув офис бывшего своего начальника, к новому я не пошел. А пошел в свой пока еще кабинет. Откуда по внутреннему телефону набрал номер Гриненко.

Однако Стаса на месте не оказалось и вместо него мне ответил Гусаров. Он сообщил, что Гриненко где-то в РОВД, но в кабинете пока отсутствует. Пришлось попросить Бориса передать моему другу, чтобы тот со мной связался, как только появится.

До моего визита к Захарченко, который так или иначе, но всё равно должен будет состояться сегодня, я рассчитывал раздобыть хоть какую-то информацию. Относительно закрывшейся вакансии старшего опера, которая им была мне обещана. Не то, чтобы мне до коленной дрожи хотелось стать старшим инспектором розыска. Приставка «старший», она по большому счету ничего не даёт. Кроме несущественной прибавки к окладу денежного содержания. Особенно, с учетом того, что, немалый объём трофейной рублёвой и золото-валютной массы, отнятой у врага у меня в активе присутствует Причем в таком количестве, что позволяет мне смотреть в будущее с беззастенчивым оптимизмом. И опять же, всё равно до очередного звания служить мне еще, как медному котелку. А посему хрен с ним, с этим «старшим»!

Вместе с тем, мне бы сейчас очень хотелось иметь четкое понимание причин, по которым обещанная мне должность была отдана другому. Что это? Тупой развод молодого мента или или же это что-то более изощрённое и с чем-то далеко идущим последующим?

Эти мои мысли были прерваны приближающимися тяжелыми шагами в коридоре. Дверь в кабинет распахнулась и в её проёме я увидел того, кого в данную минуту увидеть не ожидал.

– Здравствуй, Сергей! – перешагнув порог, поздоровался со мной Виталий Николаевич Захарченко. – Как ты? Дела уже сдал Данилину?

Вместо ответа я медленно и без суетливого подобострастия поднялся со стула. Как бы там не складывались наши взаимоотношения, но служебную субординацию никто пока еще не отменил.

– Да садись ты! Чего вскочил? – зам по опер раздраженно махнув рукой, прошел к пустующему столу Иноземцевой и уселся напротив меня. – Знаешь уже? – с невесёлым любопытством посмотрел он на меня.

Мысленно я присвистнул. Будь я сейчас в шляпе, то не поленился бы её снять. Перед профессионализмом и оперативной информированностью капитана Захарченко. Пренеприятнейшее известие о том, что обещанная мне морковка в виде должности старшего опера досталась кому-то другому, произнесено было совсем недавно. В подразделении, ему не подчинённом. И прилюдно озвучено оно было менее, чем полчаса назад. А он уже в курсе!

– Хочу, чтоб ты знал, Корнеев, я здесь никоим боком! – хмуро, но прямо уставился в мои глаза главный опер Октябрьского РОВД, – Слово тебе даю, сам только вчера после обеда узнал, что свободную клетку старшего опера у меня закрыли. Я после нашего с тобой разговора, еще тогда сразу же предупредил кадры, что у меня на эту вакансию уже есть человек! И Дергачев, ты это тоже имей в виду, здесь ни при чем! С ним этого назначения никто даже не согласовывал. Спустили приказ из города и всё! А самое хреновое, это то, что человек нам совсем чужой! Не поверишь, он ни дня в розыске не работал! Старший опер, мать твою!

Тяжкий камень тревожного непонимания с моей души свалился. Вместе с сомнениями в порядочности Захарченко. Уж кто-кто, а он-то меньше всех был заинтересован, чтобы место коренной тягловой лошади в его упряжке занял непрофессионал. А старший опер как раз такой лошадью и подразумевается. Похоже, что не пуржит Виталий Николаевич, не его это игра или подлая интрига! И вообще, хрен его знает, есть ли в данной кадровой подвижке чья-то интрига…

– Короче так, старлей! – капитан прихлопнул ладонью по столу, – Ты не переживай, спокойно сдавай свои дела и как будешь готов, жду тебя в своём кабинете! Личному составу отделения и Тютюннику я представлю тебя сам! И наши с тобой договорённости я намерен выполнить, в этом ты тоже не сомневайся! Чуть позже, но старшим ты будешь! Пары суток тебе на сдачу дел хватит?

Такого подарка мне и не блазнилось. Поскольку незавершенные дела у меня так и так примут, то считай, что у меня образовалась фора. Целых два отгула!

– Так точно, за два дня управлюсь! – подтвердил я щедрое предположение капитана, – Вопрос разрешите, Виталий Николаевич? – пользуясь сложившейся ситуацией, решился я проявить любопытство. – Кто он, этот мой конкурент? Наш октябрьский или варяг?

– Говорю же тебе, не из розыска он! – поднялся из-за стола Захарченко, – Из какого-то местного института преподаватель. Игумнов его фамилия. Интересно, какого черта его к нашему берегу прибило? Может, ты, старлей, про него что-то знаешь или, может, слышал что-то? – без какой-либо надежды на прояснение, посмотрел на меня капитан.

Пришлось честно ответить новому начальству, что про означенного педагога мне ничего неизвестно.

– Ладно, Корнеев, ты давай, завершай свои дела тут, – капитан обвёл мрачным взглядом стены моего кабинета. – И, чтобы через два дня был на утренней оперативке у начальника розыска! Обещаю, обязательно зайду и сам тебя представлю! – еще раз окинув меня суровым взором, шагнул к двери Захарченко. Будто бы это по моей милости на обещанную мне должность ему заслали мутного казачка.

Дождавшись, когда за новым шефом закроется дверь, я опустился на стул. В любом случае, жить стало лучше, жить стало веселее. Педагог из пединститута на должности старшего опера, это, конечно, сильно. Но, по крайней мере, это никак не коварная интрига против меня. И уж точно, версия толстозадой Шишко насчет удаления меня из следствия, в этом случае не канает. Однако, навести справки относительно этого персонажа всё-таки имеет смысл.

Получаса не прошло, как дверь снова распахнулась без стука и на этот раз в кабинет ввалился Гриненко.

– Здорово! – Стас сходу окинул взглядом продовольственную тумбочку, на которой временами он обнаруживал зуевские плюшки, – У тебя пожрать ничего нет?

Я давно уже привык к тому, что вечно голодный антихохол Гриненко круглосуточно готов поглощать гастрономические этюды Лидии Андреевны. Потому не стал ему напоминать, что время обеда еще не наступило. Тем более, что всё равно ничем съестным Лида меня сегодня не угостила. Сдвинув стопку с уголовными делами на край стола, указал Стасу на стул.

– Рассказывайте, коллега, кто он этот загадочный Игумнов? – качнувшись вместе со стулом назад и уперевшись его спинкой в стену, начал я допрос друга, – Ты его видел? И откуда он вообще в Октябрьском взялся?

Станислав, проигнорировав моё предложение присесть, подошел к хранилищу чая, кофе и харчей, и недоверчиво заглянул вовнутрь. Не обнаружив и там никаких съестных припасов, он укоризненно посмотрел на меня, словно я без спросу и в одно лицо сточил его пайку. Однако, вслух ничего не высказал и только после этого уселся за стол Иноземцевой.

– Никто ничего не знает! – признался он и даже повёл плечами от неудовольствия от собственной неинформированности, – Игумнов Антон. Кажется, Евгеньевич, но это, если я не ошибаюсь. Год назад закончил нашу педуху и остался там же на какой-то кафедре про коммунизм. На какой точно, не помню. Это он сам сказал, когда его Тютюнник личному составу вчера представлял. А больше я про него ничего не знаю.

Выдав небогатую справку на моего конкурента, Стас еще раз озадаченно поиграл лицом.

– Мне и самому непонятно, какого хера его на наши галеры занесло! Ладно бы еще инспектором по малолеткам к Вороновой! Но это, если бы учитель из школы или сразу после выпуска! А он действующий препод из ВУЗа и к нам в «угол»! Да еще сразу на должность старшего опера!

Чудны дела твои, господи! И без того непонятное уравнение, как блохами, всё больше обрастало иксами, и игреками. Если этот таинственный Игумнов после окончания института был оставлен на кафедре, то он, либо блатной, либо заумный ботаник. Очкарик из тех, которые заканчивают своё обучение с красным дипломом и с синей мордой. И в том, и в другом случае, в ментовке ему по-любому делать нечего. Ибо ни ту, ни другую трепетную лань в розыскную телегу впрячь никак не можно. Особенно, если эта телега относится к уголовному розыску на реальной «земле», а не при штабе. Н-да…

Ничего больше не добившись от друга по интересующему меня вопросу, я объявил ему, что ровно через два дня выйду на службу в отделение октябрьского розыска. Потом тактично выпроводил его и, сграбастав со стола стопку дел разной степени завершенности, отправился сдаваться Зуевой.

В обществе Лидии Андреевны пришлось провести весь оставшийся день. Сначала до обеда, а потом до её ухода на вечернюю оперативку к Данилину. Всё это время я потратил на устранение замечаний. Будучи в скверном настроении, Зуева мне предъявила претензии практически по всем делам, которые я ей принёс. Понимая, что моя бывшая начальница права, я безропотно провёл весь день рядом с ней, добросовестно приводя материалы в относительный порядок. Под конец рабочего дня Лида всё же сжалилась и дела у меня приняла.

Перед тем, как попрощаться с Зуевой, я клятвенно заверил свою подругу, что до конца этой недели обязательно нанесу ей неофициальный визит. И само собой, не в этот кабинет, а по месту её прописки.

Освободившись от гнёта висящих на мне уголовных дел, я впервые за этот год почувствовал себя свободным человеком. Почти свободным, а не рабом уголовно-процессуального кодекса РСФСР и майора Данилина. Текущие невзгоды, включая в том числе и мою последнюю размолвку с Вооруженными Силами МО СССР, не в счет. Это всё факультативная нагрузка и не более того.

Тот, кто работал в милицейском следствии, тот меня поймёт без второго слова. Самый добросовестный и дисциплинированный следователь-трудоголик неизбежно ложится спать с мыслями об истекающих сроках. И с ними же он просыпается. Даже, если ложится спать не один, а с женщиной и эта женщина чудо, как хороша собой. Залезая под одеяло, левым полушарием мозга он всё равно думает не о ней. Он думает о том, успеет ли вовремя получить результаты назначенных экспертиз, предъявить обвинение и так далее, и тому подобное… При этом зная наперёд, что всё равно ему прилетит по шапке. Не за то, так за другое. От своего начальства, от заместителя прокурора, курирующего следствие и от самого прокурора. Так было всегда, так есть сейчас и, наверное, так будет впредь. Хотя, чего это я⁈ Не наверное, а точно так будет, мне ли это не знать!

Поэтому из здания райотдела я не вышел, а выпорхнул, аки ангел-херувим. Не обременённый ничем, кроме желания хорошо и вкусно поесть. Ну и само собой, как следует выспаться. Впрок. Ибо служба в розыске, это тоже ни разу не работа маммологом в элитном «Доме мод» по ненапряжному восьмичасовому графику.

Завтрашний день, свободный от службы благодаря щедрому Виталию Николаевичу Захарченко, равно как и день последующий, я планировал провести с Эльвирой. Впрочем, не стоит так далеко загадывать. Вполне может быть, что эти два неожиданно свалившихся на меня отгула я поделю между Клюйко и Зуевой. Да, пожалуй, так будет правильно и более справедливо…

– Чего ты так рано сегодня? – подозрительно прищурилась Елизавета, вышедшая в прихожую, заслышав моё возвращение в пенаты, – Есть будешь?

– Буду! – начал я с ответа на второй вопрос, – Пана дома?

– Дома! – из зала в коридор вышла тётка. – Что-то случилось, Серёжа? – в глазах Левенштейн появилась лёгкая тревога.

– С чего вы это взяли, Пана Борисовна⁈ – поспешил я успокоить тётку, – Ничего не случилось, просто мне ваша консультация нужна. Профессиональная и по возможности бесплатная. Скажите, профессор, сие возможно? – изобразил я на своём лице сиротскую скорбь побирушки из голодающего Поволжья. – И еще мне покушать бы! Чего-нибудь вкусного и, чтобы много!

Разумеется, отказа на мои просьбы не последовало. Ни на первую, ни на вторую.

Пока Пана и Лиза суетились на кухне, я успел переодеться и принять душ.

– Что ты хотел спросить, Серёжа? – сидевшая напротив меня за кухонным столом тётка, поставила чашку с чаем на блюдце, – Что тебя может интересовать в моей работе?

– Как образованную и гармонично развитую личность, интересовать меня может всё! – отказавшись от предложенной Лизой добавки, ответил я, – Но пока меня интересует один ваш преподаватель. Вам такая фамилия, как Игумнов что-нибудь говорит? Зовут Антоном, а по отчеству он, вроде бы, Евгеньевич.

Еще до того, как тётка открыла рот, я понял, что названная мной фамилия и имя ей знакомы. Слишком уж удивлённо она на меня посмотрела.

– Да, Игумнов Антон Евгеньевич до недавнего времени трудился на историческом факультете нашего института! – машинально разминая «беломорину», осторожно ответила Пана, – Скажу тебе больше, он был ассистентом на нашей кафедре. После того, как окончил наш институт. Очень способный молодой человек!

Я заметил, что когда Левенштейн произносила последние слова, она слегка поморщилась. Разумеется, меня это заинтересовало.

– С этого момента, пожалуйста, поподробнее! – принял я от Лизы свою чашку с чаем, – Мне кажется, Пана Борисовна, что вы чего-то недоговариваете!

Тётка нахмурилась и потянулась к лежащему на столе спичечному коробку, – Я не совсем тебя понимаю, Серёжа, с какой стати ты вдруг заинтересовался этим человеком? Я могу это узнать?

Конструировать на ровном месте какую-то сверхтайну и зазря интриговать тётку, смысла я не видел никакого. И потому, как смог, коротко объяснил ей причину своего интереса к экс-ассистенту кафедры «История КПСС» Игумнову. Не вдаваясь в конкретные подробности своих измышлений.

– Странно! – Пана слишком глубоко затянулась подпаленной папиросиной и я, не дожидаясь облака дыма в лицо, откинулся на спинку стула, – У нас в деканате все считают, что Антон перешел на работу в горисполком. Странно! – еще раз повторила она и покачала головой.

Реакции тётки на свой интерес я не понял и потому продолжил свой разведопрос в более интенсивной форме. Настоятельно попросив Пану поделиться со мной всеми знаниями и обстоятельствами, характеризующими личность товарища Игумнова.

– Очень способный молодой человек, это я тебе уже говорила, – не стала упираться Левенштейн, – Блестяще закончил наш факультет и был оставлен на кафедре. Если честно, то это произошло не по моей инициативе. Мне его настоятельно порекомендовали в ректорате и я согласилась. Но следует отметить, что потом об этом ни разу не пожалела! За исключением одного случая. Впрочем, это тебя вряд ли заинтересует… – Пана отхлебнула из своей чашки и смяла в пепельнице гильзу недокуренной папиросы. – Еще могу сказать, что последние полгода, в отличие от других ассистентов, Антону доверялись не только практические занятия со студентами, но и чтение лекций! – тётка со значением посмотрела на меня. Видимо, давая понять, что мне вести лекцию, да еще перед студентами, она бы не доверила.

– И еще, насколько мне известно, родители у Игумнова вполне достойные люди. Оба занимают ответственные руководящие должности в нашем городе.

Видя, что уже услышанного об молодом, но уже историческом педагоге мне всё еще мало, Пана недовольно дёрнула подбородком, но продолжила.

– Мать у него работает где-то в облздраве, а отец, если не ошибаюсь, заведует каким-то отделом в горисполкоме. Каким именно, я не знаю. И, если верить слухам, то Антон должен был отработать на кафедре «Истории КПСС» еще два-три года. После чего его ждало направление в Высшую Школу КПСС. Это всё, что мне о нём известно!

После услышанного мне стало еще интереснее. Кто же он такой, этот загадочный товарищ Игумнов Антон ибн Евгеньевич? Ежели евонный папа немалая шишка в горисполкоме и это еще мягко сказано⁈ Завотделом, это вам не какой-то директор бани или даже гастронома. Это уже номенклатура обкома партии! Тем более, что у него еще и мама не последний человек в областной медицине. Опять же, его блестящие перспективы, которые мне только что обрисовала тётка, тоже никоим образом не стыковались с «углом» районной милиции. Абсолютно не стыковались! Итак, ху из ху, мосье Игумнов?

Однако, и невооруженным глазом было видно, что тётка явно что-то умалчивает. И делает она это уж никак не потому, что мне не доверяет. Какое может быть между нами недоверие после совместно осуществлённой контрабанды драгметаллов и валюты? Которую мы на пару осуществили не так давно в особо крупном размере⁈ Пройдя по лезвию подрасстрельной статьи, глупо таиться в бытовых мелочах друг от друга…

– Вы, тётушка, как мне показалось, минутой назад обмолвились о каком-то некошерном случае? – состроив на лице подобострастную умильность, накрыл я ладонь Паны своей рукой, – Извольте проявить последовательность! Уж, коли сказали «А», то будьте добры, говорите тогда и «Б»! Короче, колитесь Пана Борисовна, что там у вас за случай такой произошел? – упёрся я добрейшим взглядом умственно отсталого, но любимого отрока в глаза Левенштейн. – Чего такого у вас там случилось, что такой способный молодой человек на вашей кафедре не прижился? Да еще вдобавок в районную «уголовку» сослан был?

– То и случилось, Серёжа! – неодобрительно покачала головой Пана и, решительно высвободив руку из-под моей длани, потянулась к картографической пачке «Беломор-канала». – То случилось, что он такой же кобель, как и ты! Но ты-то ладно, ты хотя бы милиционер… А он преподаватель педагогического института! Преподаватель, Серёжа, кафедры «История КПСС»!!

Эвон, как! Неужели краснодипломный товарищ Антон по тихой грусти какой-нибудь прыщавой студентке хвоста прищемил? Где-нибудь, страшно подумать, под институтской лестницей? Или хуже того, совершил это антипартийное святотатство прямо на амвоне кафедры «Истории КПСС»?!! Н-да…

Глава 23

Стараясь придерживаться приличий и используя лишь благонравные лингвистические обороты, я вполголоса озвучил свои предположения Пане. Левенштейн, сделав страшное лицо и бросив быстрый взгляд в сторону греющей уши Лизаветы, укоризненно покачала головой.

– Сергей, ты же воспитанный человек и к тому же советский милиционер! – тоном, полным осуждения, осердилась на меня тётка, – Как ты можешь такое говорить? Да еще в присутствии ребёнка? – снова, но уже более долгим и неодобрительным взглядом одарила она сначала меня, а потом и ехидно ухмыляющуюся пельменницу.

Мысленно признав правоту мудрой женщины, я всё же решил слегка огрызнуться. Исходя не из дерзости, а токмо из простого юношеского упрямства.

– Я, многоуважаемая Пана Борисовна, в отличие от вашего Игумнова ни университетов, ни пажеских корпусов не заканчивал! – не принял я претензии профессорши, – Я всего лишь посконно-домотканный милиционер с обычной районной земли! А что касается ребёнка, то да, тут вы правы, как никогда! А ну, мелюзга, брысь в залу уроки делать! – прикрикнул я на «ребёнка». Задница и сиськи которой запросто могли бы послужить причиной для лютой зависти со стороны второкурсниц швейного ПТУ. Или штукатурного.

– Спорить с вами не хочу и не буду! Напротив, я так же, как и вы, полагаю, что, если в самом скором времени не принять срочных мер, то всемирного коммунизма мы с ней точно, не возведём! – без малейшего стеснения ткнул я пальцем в подпирающую плечом холодильник воспитанницу, – И не то, что через самые ближайшие полгода, нет! С ней мы его и в следующей пятилетке не достроим!

Недовольная урюпчанка, оскорблёно сверкнув глазами, фыркнула как кошка, у которой отобрали пойманную ею мышь. Потом показав мне свой вызывающе розовый язык и, неприлично вильнув прогрессирующей в росте кормой, величественно удалилась из кухни.

– Вот такая несознательная молодёжь нам с вами на смену приходит, дорогой вы мой товарищ Левенштейн! – дабы ненавязчиво подлизаться и продемонстрировать Пане полнейшую свою с ней солидарность, удрученно вздохнул я, – А, может, мне её начать пороть? Ремнём, да по филейным частям? По пятницам, например? Или по субботам, как это в нормальных православных семьях принято? Вы как считаете, профессор?

Никакой реакции на мою конструктивную новацию со стороны опытного педагога с солидным стажем и докторской степенью не последовало. Оптимизма тётка не выразила, но шельмовать меня и сходу подвергать остракизму тоже не стала. Пана погрузилась в задумчивость.

А из-за поворота г-образного коридора, как раз оттуда, где по моему разумению, наверняка притормозила любопытствующая воспитанница, раздалось еще одно фырканье. На этот раз возмущенно-пренебрежительное. И потом сразу же донеслись звуки торопливо удаляющихся тапок. Видимо, осознав, что она слишком уж явно и глупо спалилась на несанкционированном аудиоконтроле, дальнейшую свою судьбу Лиза искушать не решилась.

– Итак, профессор, на чем мы с вами остановились? – отодвинул я мерзопакостный «Беломор» подальше от Паны Борисовны, – Будьте так любезны, поделитесь реальными фактами относительно, как вы выразились, кобелиной сущности вашего ассистента? В чем она обычно у него выражается и как далеко заходит? Вы же, надеюсь, понимаете, что я не ради бытового любопытства этим интересуюсь? Я просто понимать хочу, с кем мне на бандита с ножиком идти придётся? Если такое счастье, не приведи господи, случится…

Сначала Пана возмущенно на меня зыркнула и даже вскинула подбородок, готовясь аргументированно возразить чем-то обидным. Но после упоминания о вооруженном злодее, скандалить передумала. И мало-помалу начала выдавать инфу на своего молодого пособника. Вернее, на ассистента по внедрению марксистко-ленинского учения в умы студенческой молодёжи.

– Моя кафедра, Серёжа, она самая большая и я позволю себе заявить, самая значимая на нашем факультете! – с плохо скрываемой гордостью, начала свои пояснения Левенштейн, – Двадцать восемь преподавателей и ассистентов в общей сложности.

– Конечно, есть при нашем деканате и другие. Кафедра «Новой и новейшей истории», например. А так же «Средних веков» и даже «Истории СССР». Но всё же моя, она объективно считается наиболее приоритетной!

Сделав акцент на последнем утверждении, тётка глубокомысленно умолкла. Очевидно, для того, чтобы я должным образом проникся и понял, насколько важна научная дисциплина, которую она впихивает в неокрепшие умом головы студеусов. Методично, добросовестно и не жалея сил. Ни своих, ни подрастающего поколения.

Не имея ни малейшего умысла разочаровывать доктора большевистских наук, я изобразил на своём лице почтительное благоговение. Не рассказывать же бедной женщине, как в не таком уже далёком августе 1991 года прогнившую насквозь КПСС разгонят ссаными тряпками. И, что сделает это ни кто иной, как бывший главный коммунист Свердловской области, а затем и Москвы, запойный алкаш Ельцин. Что ни один идейный большевик, а уж, тем более, никто из простых граждан, по этому поводу не заплачет, не возмутится и уж, тем более, не выйдет на улицы. Не говоря уже о какой-то всамоделишней борьбе народных масс за правое дело Ленина-Маркса. А ведь, к слову сказать, к моменту упразднения КПСС, в ней состояло то ли пятнадцать, то ли семнадцать миллионов её адептов! А по армейским меркам, это более ста полнокровных пехотных дивизий! Причем, по штатным нормам военного времени! В том числе и мне довелось в ней почленствовать.

Нет, не нужно всего этого знать моей тётке. Пусть она как можно дольше проживёт в этом благом неведении. Не нужно моей Пане никаких преждевременных инсультов и инфарктов!

– Я для того тебе это всё говорю, Серёжа, чтобы ты понимал, какое доверие было оказано этому Игумнову! – Пана горестно поджала губы, – Прежде, до него под мою руку попадали только те товарищи, которые в течение года уже безупречно зарекомендовали себя на других кафедрах! – она снова взяла многозначительную паузу и уставилась на меня печальными иудейскими глазами правоверной большевички.

– Да понял я вас, тётя, понял! – нетерпеливо прервал я трагичное мхатовское молчание пустившейся в патетику родственницы, – Понял я, что подлец он редкостный, этот ваш Антон и, что мерзавец первостатейный. И, что наглая кобелирующая личность этот Игумнов, я тоже вкурил! Да-да, вы правы, персонаж он, так сказать, сомнительный и высокого доверия партийного руководства не оправдавший! Я даже не стану с вами спорить, что самое ему место в аду! В преисподней! И не в обычной геене огненной, а, чтобы всенепременнейше в уголовном розыске Октябрьского РОВД… – горячо поддержал я профессоршу, расстроившуюся несовершенством морали своего бывшего и не в меру блудливого ассистента.

– Как есть, согласен я с вами во всём и полностью, Пана Борисовна! – повторился я в уважительном прогибе перед тёткой, – Но вы мне всё-таки по существу поясните, на чем он попался? В чем его главный смертельный грех выразился? Конкретно? За что его с работы выперли так безжалостно? Он, что, партийную кассу со взносами стырил? Или на интимную близость с кем-то из ветеранок коллективизации и НЭПа посягнул?

Тётка вроде бы отмерла, но появившийся на её щеках нервический румянец, мне категорически не понравился. Её взор, обращенный на меня, снова заледенел и стал классово чуждым.

– Ты всё шутишь, Серёжа⁈ – без одобрения отреагировала на мою провокационную реплику Левенштейн, – Ну, причем тут коллективизация и, тем более, причем тут НЭП⁈ Я с тобой серьёзно, а ты…

Рассматривая меня без прежней родственной приязни, Пана расстроено покачала головой.

– Он секретаршу нашего декана за грудь схватил! Схватил с самым, что ни на есть, недвусмысленным вожделением и абсолютно бесстыдно! В присутствии руководства деканата и всего преподавательского коллектива! Прямо на заседании кафедры.

Не на шутку разошедшаяся тётка походила в данный момент на кипящий самовар.

– Хотя погоди, Сергей, а, может быть, ты тоже считаешь, такое поведение нормальным⁈ – профессор Левенштейн подозрительно сощурила горящие недоброй чернотой глаза.

Нет, так я не считал. Сказать по совести, я ожидал не этого. Чего угодно ожидал, но никак не этого. Например, я бы ничуть не удивился по поводу какого-то не шибко разнузданного, но умеренного и ни в коем случае, не массового разврата. Безобидного эпизода, каковые нередко случаются после какого-нибудь очередного субботника. Или во время обычного кафедрального корпоратива. К примеру, на Новый год или на Восьмое марта. А что? Дело-то житейское. Кто без греха и с кем такого не случалось? Вполне допускаю, что два разнополых и обязательно политически грамотных преподавателя-коммуниста предварительно употребили горячительного. Вместе с коллективом и чисто символически. После революционного праздника или иного общественно-полезного мероприятия в виде демонстрации трудящихся. Или после всё того же ленинского субботника. А затем, как это зачастую бывает у высокодуховных людей из интеллигентной педагогической среды, они, допустим, уединились где-нибудь в укромном уголке. Но в самый разгар интимно-ленинских чтений были там внезапно застигнуты. С томиком Ильича в руках, но без штанов. Как говорится, прихвачены на горячем… Кем-нибудь из возрастных импотентов с большим партийным стажем и соответствующей должностью. И обязательно из числа тех озлобленных на жизнь парт-евнухов, которым в силу их почтенного возраста или хвори, плотские утехи уже недоступны. И потому они теперь усиленно блюдут нравственные устои молодых коллег. Да-да, всё верно, в СССР секса как не было, так нет его и сейчас. Но почему-то при этом всё прогрессивно мыслящее население страны, непрерывно и остервенело трахается. Напевая при этом «Интернационал» и шагая семимильными шагами к торжеству коммунизма. Весь этот неразрывный блок коммунистов и беспартийных. И, само собой разумеется, что не по зову блуда они предаются грешной любви, а исключительно заради жизни на Земле. Перекрёстно и неустанно опыляя друг друга на радость отечественной демографии. Все граждане страны Советов, в том числе и приснопамятные парторги, это прекрасно знают. Они, которые сами партаппаратчики, по мере сил так же участвуют в данном увлекательном процессе. И потому к сложившимся реалиям относятся с глубочайшим философским пониманием. Но только ровно до той поры, пока тайное интимное не становится явным общественным. Вот уже тогда, когда чья-то не оформленная в ЗАГСе плотская радость вылезла наружу, пощады от них не жди! Вот тогда эти товарищи уже без всякой жалости любого заклеймят несмываемым позором. И проявив партийную принципиальность, навсегда изломают жизнь.

Но Антон-то каков! Он, конечно же, орёл и красавчик, тут надо ему отдать должное. Как говорится, безумству храбрых поём мы соответствующую песню… Однако, полученное от тётки знание ничего в моей голове не прояснило. Непонимания в ней стало еще больше. С одной стороны ясно, что ни один клинический дебил ни при каких обстоятельствах не способен окончить истфак. Да еще с красным дипломом. А затем еще год на том же истфаке проработать преподавателем. Нет, это просто не реально, это утопия! Я сам половину своей жизни прожил в СССР и мне тоже посчастливилось сдавать Историю КПСС. Радость, доложу я вам, весьма сомнительная и никакого удовольствия не приносящая! А он её, ко всему прочему, еще и преподавал! Поэтому я очень хорошо понимаю, что свой, мягко говоря, необычный подвиг ассистент Игумнов совершил отнюдь не по медицинским показаниям. Особенно, если учесть, что медкомиссию в МВД, включая изощрённых психиатра и психолога, он успешно преодолел. Но тогда в чем здесь подвох и где тут собака порылась? Н-да…

– Продолжайте, тётя, вы, пожалуйста, не стесняйтесь, вы рассказывайте! – будучи не на шутку заинтригованным и даже не пытаясь уже скрывать своего академического интереса, потребовал я у Паны, – С ваших слов выходит, что мне придётся бок о бок с каким-то монстром служить! А ему, между прочим, совсем скоро еще и пистолет выдадут! Так что давайте, тётя, излагайте всё, как на духу! Кого вы нам в милицию со своей кафедры подсуропили? Повествуйте, пожалуйста, со всеми фактическими подробностями и, желательно, в лицах!

Старая подпольщица, должно быть, по моему виду поняла, что в этот раз за нормами этики ей отсидеться не удастся. И, что сор из кафедральной избы ей всё же придётся вынести. А потом еще и вывалить его к моим ногам без какого-либо интеллигентского стеснения. Неохотно и морщась от собственных слов, профессор Левенштейн начала колоться.