Текст книги "Человеческая комедия. Вот пришел, вот ушел сам знаешь кто. Приключения Весли Джексона"

Автор книги: Уильям Сароян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Проигравший

В честь посещения мэра на спортивной площадке устроили дополнительную перемену, и в тот же день мисс Клиффорд снова отправила меня к директору.

– Так, ну что на этот раз? – спросил Д. Д. Дейвис.

Да то же, что всегда. Мисс Клиффорд меня на дух не выносила, и в этом было все дело. Она хотела, чтобы я немного больше соответствовал ее представлению о том, каким должен быть примерный ученик, а таким учеником я просто не мог быть.

– Нагрубил, наверное. Как всегда.

– Что же прикажешь с тобой делать?

– Выпороть, наверное.

– Да ведь это бесполезно.

Действительно. бесполезно.

Когда Д. Д. Дейвис наказал меня впервые, я буквально рвал и метал и целую неделю вынашивал планы, как его убить. В другой раз я просто ненавидел его за то, что он такой глупый и не может посмотреть на вещи шире.

А в третий раз я уже рассуждал так: «Ладно, давайте скорее покончим с этим вздором».

И он, видимо, это почувствовал, потому что в тот раз заставил-таки меня расплакаться. Обычно я считал удары: «Раз, готово. Два, готово. Три, терпимо. Четыре, уже немного больно. Пять, больно. Шесть, очень больно, но черт с ним, потерпим. Семь, уже слишком больно, но осталось всего три. Уже восемь.

Девять. Конец – десять».

И обратно в класс, предварительно напившись из фонтанчика в холле. Я всегда пил много воды. Вода у меня стоит на первом месте, а когда какие-нибудь неприятности – я пью ее без конца.

А в тот раз, что я расплакался, он не остановится на десяти. Вот и одиннадцать, вот уже пятнадцать, а потом я сбился со счета, только выл и чертыхался, от чего он распалялся еще больше, и я чувствовал себя дураком, что терплю, а надо бы вырвать у него ремень и угостить его самого как следует.

И он получил свое, когда ему под руку попался один из троих сыновей иммигранта из Муша, невероятно сильный парень по имени Машик, потом он стал профессиональным борцом: он сгреб Д. Д. Дейвиса в охапку, высадил им оконную раму и вышвырнул прямо в палисадничек. Его, понятно, отправили в исправительную школу, но лед был сломан, и Д. Д. Дейвис повел себя осторожнее, когда в его кабинете оказывался мальчишка-армянин, ибо эта публика похвальным здравомыслием не отличается.

– Ну ладно, – сказал он. – Если порка на тебя не действует, то давай просто поговорим, тем более что ты написал такое хорошее письмо мэру. Что вы не поделили с мисс-Клиффорд?

Мы поговорили минут шесть-семь, и он потянул из ящика стола ремень, и тогда я решил, что передо мной сидит провокатор, но он вдруг сказал:

– Я буду бить по этому стулу, а ты пару разочков покричи, чтобы мисс Клиффорд успокоилась, хорошо?

Это наказание понарошку меня рассмешило, и я отказался вопить.

– Ну только разик, – уговаривал он, и я таки издал протяжный и явно фальшивый вой, и не столько для того, чтобы поддержать обман, сколько из безотчетного сочувствия его идиотскому положению.

– Спасибо, – сказал он. – А теперь возвращайся в класс и веди себя как наказанный, понял?

Я описал этот случай в одном своем рассказе в сборнике «Меня зовут Арам». Д. Д. Дейвис был кругом запутавшийся человек, возможно, даже не злой, правда, недоразвитый какой-то, и ему часто попадало от учительниц, которых он тискал. Я учился читать и писать в школе имени Эмерсона. Я учился читать и писать в общеобразовательной школе во Фресно, Калифорния, но будь я проклят, если по этой причиневспомню добрым словом школу, общеобразовательную систему, город или сам штат.

Армян считали людьми второго сорта, ими помыкали, их ненавидели, а я был армянином. Я тогда об этом постоянно помнил и не хочу забывать сейчас, и не потому, что быть армянином – это какая-то особая заслуга.

Мне доставляло горькую радость быть в числе презираемых и ненавидимых. Я хотел, чтобы презиравшие и ненавидевшие хорошенько меня запомнили, и они меня запомнили.

Семидесятилетним старикашкой Д. Д. Дейвис как-то встретил моего однокашника по школе имени Эмерсона, к тому времени преуспевшего бизнесмена, миллионера, тоже армянина, но в школе отличавшегося примерным поведением и ни в какие истории не попадавшего.

– Мог ли кто-нибудь подумать, что Вилли станет писателем? – сказал Д. Д. Дейвис. – Кто мог знать, что это не безнадежный случай? Я знал. Я не ожидал, что он станет писателем, но чего-то я от него всегда ожидал.

Я кончал школу имени Эмерсона, шел последний учебный день, когда Д. Д. Дейвис предложил мне выступить с приветственным словом перед советом родителей и учителей. Мое семейство было представлено сестрой Зейб. Классную комнату нашего шестого, выпускного, класса заполнили родственники учеников всей школы. Они по двое сидели за партами, стояли в проходах, теснились в глубине класса. В основном это были армянки, но были еще и сирийки, ассирийки, одна-две мексиканки, португалки, басконки, были и американки.

Перед выступлением я набросал тезисы, но скоро и думать о них забыл и заговорил о вещах, более понятных этой специфической аудитории.

– Каждый ученик по-разному относится к этому месту. И каждый учитель по-разному относится к ученикам. Чему-то всегда учишься, но этому не обязательно учишься в школе, от учителей. И это к лучшему. Не сердитесь на своих детей, если они попадают в какую-нибудь скверную историю. Это может послужить им лучшей наукой, чем вы думаете.

Я знал, что большинство женщин – ни одного отца или брата я в комнате не видел – с английским не очень в ладах, и поэтому старался говорить понятно и медленно.

– Если вам покажется, что вы сами или ваши дети, на чей-то взгляд, люди странные, другие, непривлекательные и вообще второго сорта, не верьте этому, это ложь, и если вы этому поверите – вы забудете истину, разучитесь готовить пищу и поддерживать счастье в доме.

У моей сестры в глазах стояли слезы, она была изумлена и смущена, особенно когда я серьезным тоном ни с того ни с сего помянул о готовке пищи. А я сделал это специально, потому что многие учителя жаловались: армяне кладут в пищу столько чесноку, что, когда после завтрака дети приходят в школу, в классе невозможно дышать. Об этом я тоже где-то писал. Я объяснял какой-то учительнице: нельзя требовать, чтобы народ изменил своей национальной кухне, нужно просто открыть окно. «Тогда будет холодно», – сказала она, а я предположил, что холодно бывает в том случае, если на завтрак у вас рыбный бутерброд. Опять скандал, конечно.

После встречи с советом родителей и учителей Д. Д. Дейвис во время перемены пришел на спортивную площадку, а я как раз отбивался. С третьей подачи я вылетел. Я с омерзением отшвырнул биту и пошел с поля, а Д. Д. Дейвис сказал:

– Уильям Дженнингс Сароян, собственной персоной. С битой он не справился, зато язык у него подвешен хорошо.

Я ненавидел школу, ненавидел тамошние законы и порядки. Я ненавидел правительство. Я ненавидел заточение и унижение свободной и живой души. Трижды в жизни я чувствовал себя заключенным: в приюте, в школе и в армии. В приюте я провел четыре года, в школе – семь или восемь и в армии – три. И каждый раз казалось, что это навечно. Но я ошибся. На заключение я был осужден лишь однажды – когда родился, а ведь это было также освобождением, и в этом вся соль. Свободный заключенный.

Автомобиль

Всем известно, что я с пеленок был великим человеком, и всем это порядком надоело, так что давайте посмотрим других людей и зверей.

И пусть они тоже будут великими или по крайней мере пусть такими кажутся. При этом постараемся не забыть, что есть еще менее великие, совсем не великие, антивеликие, никакие, не представляющие интереса, не имеющие значения, ни на что не годные, несчастные, больные, безумные и злые.

Для начала – тот бродяга, что шел по улице, когда я родился. Хорошо, что он был.

Потом – ближайшие родственники, семья, их мы, пожалуй, опустим. Кому она нужна – семья? Вечное напоминание, кто ты таков, – а зачем это? Ты – больше, ты чертовски больше, и к чертям все, что доказывает обратное.

Наконец – отцова лошадь. Лошадь, понятно, не человеческое существо, но она до такой степени часть людей, что отчасти и она – люди.

Не думайте, что сейчас появится горячий конь, на которого мой отец вспрыгнет и ускачет вдаль. Ничего похожего. Речь идет о лошади, которая запряжена в фургон, который увозит нас из маленького дома с маленьким виноградником во Фресно и везет на север – сначала в Сан-Франциско, потом немного к югу, в Сан-Хосе, где умрет мой отец.

И вообще ничего замечательного я не знаю об этой лошади, я не всматривался в ее понурую, грустную, как у всех старых лошадей, морду – ничего этого не было.

Лошадь была – это факт.

Мимо в голубой курточке проехал на велосипеде рассыльный (и опять всем известно, что пройдет время – и я надену такую же курточку, сяду на такой же велосипед и стану таким же рассыльным). Велосипед поднял за собой горячую пыль, я дышу этой пылью. Дышится хорошо, потому что еще пахнет зноем, водой из заросшего травою рва, созревающим виноградом, полевыми цветами, пахнет временем, семьей, лошадью и отцом, который в последний раз вышел за порог маленького дома.

Что происходит, ребята?

Что-то происходит. Не зря проехал тот рассыльный в голубой курточке и поднял за собой пыль. Не зря лениво плывет в воздухе пух одуванчика. Не зря камнем упала в крону старой маслины птица, отчаянно о чем-то вереща.

Что происходит?

Я не знал, что происходит, а другие молчали.

В фургоне, рядом со мною и тоже на фруктовой коробке, набитой книгами, сидел и молчал мой брат, впереди, на скамеечке возницы, молчали сестры, молчал отец, молчала мать, и, само собой, молчала лошадь.

И тут прозвучат ответ, он исходил от отца: он дважды цокнул языком. Звуки предназначались не мне, а лошади, и та немедленно, хотя и с великой неохотой, отозвалась на них.

И ответ был дан уже словом, человеческим словом. – наверное, английским. – но по-прежнему он адресовался лошади.

– Пошла!

И я понял.

Поехали. Усталая старая лошадь тронулась с места.

Смятенный молодой человек, говоривший с лошадью, тоже тронулся. Усталая земля осталась и попятилась назад. Свидетель свидетельствовал, слушающий слушал, думающий думал, пыль поднималась из-под копыт лошади, пыль поднималась из-под колес фургона, и мы сидели как обреченные.

Никто не знал, что сказать, и никто ничего не говорил, но с шестерыми людьми (трое мужчин, трое женщин) что-то происходило, и что-то происходило на пыльной дороге, бескрайней в оба конца, и что-то вершилось в деревьях вдоль дороги и в виноградниках поодаль от нее.

Никто не произнес ни слова, но происходившее само говорило за себя. Кто это привалился там к брату и заснул? Кто никогда не вспомнит, чем кончилась эта поездка, хотя всегда будет помнить ее начало? Вы уже угадали, кто это, ему три года и две-три недели от роду, это последний член семьи, которая скоро разбредется.

Полное имя человека было Джон Весли Хаген. Вместе со своей женой, Лилиан Пендер, он заправлял приютом. Он был шотландец, и, может, она тоже была шотландкой. Его я еще терпел, зато ее не мог выносить. На виду у всей столовой мне однажды вечером пришлось подняться и пройти ярдов двадцать до того места, где он ждал меня, и, поскольку он позвал именно меня, а я вскочил как уколотый и шел странно – вроде бы и спешил, но как-то вразвалочку, – вся столовая умирала со смеху. Я подошел к нему и почувствовал на щеке прикосновение его шершавой ладони – это была ласка, поскольку он улыбался, но я ненавидел его в ту минуту.

Лилиан Пендер писала портреты. Она и меня призвала позировать ей, и я позировал, но она нервничала все время – то ли из-за меня, то ли по своему поводу, – и ничего у нее не получалось. Она вытаскивала меня к себе шесть-семь раз, но так и не кончила портрета. Она была, что называется, из хорошей семьи, сортом повыше, чем, к примеру, семья ее мужа, о чем ему регулярно напоминали. Сам он об этом нередко забывал, и тогда она непременно ставила его на место.

Джон Фордерер был одним из опекунов или чем-то в этом роде, ему было лет тридцать пять, у него была рыжая борода, и ребята его обожали, потому что он сам любил детей и не ставил это себе в заслугу. Он разорился, но трагедии из этого не делал. Он одним из первых купил автомобиль и регулярно набивал машину ребятней и вез покататься.

В приюте только и разговоров было что о мистере Фордерере и его автомобиле, и особенно красноречивы были счастливцы, вкусившие это удовольствие. Каждую неделю к их числу прибавлялось шестеро или семеро мальчиков и девочек, отказа никому не было, и поэтому приближалась моя очередь.

Но нам не повезло. Он погиб в катастрофе, а с ним погиб мальчик четырех-пяти лет, только-только увековеченный кистью Лилиан Пендер. То ли на них налетел поезд, то ли автомобиль столкнулся с другим автомобилем, то ли он вдруг перевернулся, а может, врезался в стену, либо в дерево, либо в какой-нибудь памятник. Забыл, а может, и никогда не знал, только рыжебородого человека я больше не видел. И того мальчика я больше не видел и даже тогда не мог вспомнить, знал ли я его вообще. И сейчас не могу вспомнить. Наверное, так случается, когда умирают младенцы.

Портрет в красках репродуцировали на почтовых открытках, и ребятам постарше разрешили ходить по домам и продавать эти открытки, собирая средства для его матери, или на памятник, или зачем-то еще.

Добыча

Однажды вместе с Сэмми Исааксом и Тедди Доланом я задумал и провернул авантюру, впоследствии квалифицированную как преступление: я вошел в кабинет (и одновременно мастерскую) Лилиан Пендер, намереваясь вежливо попросить, чтобы нам троим – уже давно не малолеткам, нам было, наверное, лет по шесть – тоже доверили по дюжине почтовых открыток для продажи в домах. В кабинете никого не было, зато на столе лежала толстенная пачка открыток, и явзял штук тридцать-сорок и вернулся к своим нетерпеливо ожидавшим и не терявшим надежды друзьям. Я поделил открытки, как сдают карты (тебе – тебе – мне), и мы пустились в путь, стараясь далеко не разбредаться.

Конечно, я не помню людей, открывавших мне дверь на звонок или на стук, и в галерею памятных лиц включить их не могу, но я помню свое смущение, когда они восклицали: «А, ты из приютских!» – и давали за открытку пять центов, или десять, или все пятнадцать, а то и целых двадцать пять. Очень скоро у меня был полный карман денег, карман даже оттягивало книзу, и такие же успехи были у Сэмми Исаакса и Тедди Долана. Разумеется, мы испытывали искушение, мучительное искушение истратить немного на себя, но было как-то неловко урывать от денег погибшего мальчика, и мы не стали безумствовать, а просто купили себе каждый на пять центов конфет, съели их, потом продали оставшиеся открытки, гордясь, какие мы ловкие, дерзкие, отважные и удачливые.

Между тем начинало темнеть, а каждый из нас был богачом, и мы подумали, не сбежать ли нам и не спустить ли все эти деньги, но потом передумали и решили, что пора отыскивать обратную дорогу. И тут подвернулся галантерейный магазинчик Вулворта. И пришлось зайти – такие там были замечательные вещи. Каждый выложил еще по пять центов за карманный ножик, но, видно, мы там долго проторчали, потому что, когда мы вышли на улицу, была самая настоящая ночь.

Мы у многих спрашивали дорогу в приют и в какой вообще стороне Пералта-стрит. Одни примерно знали, другие даже не представляли, третьи присоединялись к нам и тоже расспрашивали прохожих, а попались и такие, что посоветовали обратиться в полицию. Это заставило нас взять руки в ноги и рассчитывать только на самих себя.

Ехал пустой фургон, и возница предложил подкинуть нас, и мы согласились, хотя совершенно не представляли, в ту ли сторону он едет, и он этого не знал, но, как бы то ни было, мы ехали.

Мы не узнавали улиц, не узнавали домов и в конце концов спрыгнули с фургона и спросили парнишку одиннадцати-двенадцати лет, и он, оказывается, знал, это было черт-те как далеко, но он хоть подсказал дорогу. Мы почти бежали, потому что положение у нас было незавидное. И действительно, нам трудно было позавидовать, когда вымощенная булыжником дорожка вывела нас к самому крыльцу административного здания.

Нас уже ждали.

Лилиан Пендер сграбастала мою руку и потащила за собой в кабинет. Я выложил на ее стол все деньги, мои компаньоны сделали то же. Она закатила нам нуднейшую проповедь, а вокруг ходил, выходил и входил Джон Весли, пытаясь как-то остановить ее, а главное, пресечь наказание, если ей вздумается на нем настаивать. И она таки настояла на нем: оставить без ужина.

Мы не стали устраивать рева. Повозмущались между собой – и все, потом вымыли руки, как было велено, и сели в пустой спальне – другие тем временем ужинали. Скоро ребята вернулись, стали расспрашивать, и мы не скупились на подробности. Некоторые из ребят постарше, проникшись чувством справедливости, сказали:

– Они обязанынакормить ребят ужином.

Мы просили их не затевать шума: конечно, поужинать было бы прекрасно, но мы по горло сыты речами Лилиан Пендер.

Ирландка-стряпуха оказалась в курсе дел, о чем-то потолковала с Джоном Весли, явился посыльный и велел без лишнего шума идти за ним. Он привел нас на кухню к Джону Весли. Тот велел стряпухе усадить нас за столик, где обычно закусывала она сама. И она попотчевала нас таким ужином, что мы его надолго запомнили.

Дача

Некое семейство попросило отпустить к ним на лето симпатичного мальчишку – и выбор пал на меня. Летом это было принято делать, и многие мальчики и девочки на месяц-другой, а то и на все лето уезжали погостить в лоне чужой семьи.

«Видимо, богатые люди, – размышлял я. – Может, будет интересно. Может, там три раза в день едят цыпленка. Ведут интеллигентные разговоры. Свежие мысли, свежие впечатления. Попробуем!»

Дом оказался грязным бараком, в котором до невозможности пахло гнилью, пылью и мочой. Что до его обитателей, то они старались понравиться, но от них тоже пахло.

Само собой разумеется, люди пахнут, у каждого есть свой личный запах, и ничего дурного в этом нет, но даже в ту пору я понимал, что у восемнадцатилетней хозяйской дочки, пообещавшей научить меня бросать лассо, запах был чересчур личный.

Я не мог там дышать – пахло хуже, чем грязью. Пахло чем-то гибельным, от чего брала тоска.

Я, конечно, не хотел показаться неблагодарным, я настроился выглядеть счастливым и веселым мальчиком, но стол был грязный, обед отвратительный, отец – зануда, мать какая-то хворая, двадцатидвухлетний сын весь в прыщах, а про дочку я уже сказал. Я не пробыл в доме и шести-семи часов, как меня по-настоящему встревожило, комумогло понадобиться сыграть со мной такую злую шутку.

Приют был сущий ад, но я привык к нему, сжился с его идиотскими порядками, я знал, что к чему, и мог ко всему притерпеться, не делая из собственной жизни ужаса и кошмара, а здешний ад был безысходно смраден. В приюте витал запашок дезинфекции, щелока, едкого мыла, но он держался только в туалете, а сами помещения пахли, как пахнут общественные заведения, не сравнить со здешним духом.

Тем не менее я убеждал себя, что хозяева по-настоящему симпатичные и интеллигентные люди, что дом превосходен и мне в нем скоро понравится жить, что во всем виноват я сам, а раз так, то надо не спеша и спокойно во всем разобраться, получше приглядеться и к людям, и к их дому. Уже завтра все пойдет по-другому, и я оправдаю надежды начальства, которое организовало это мероприятие. Я проведу здесь месяц, может, два, и, когда вернусь, мне будет чем гордиться, я смогу поговорить о своих хозяевах с теми, кто вот так же гостит где-нибудь сейчас.

Спать меня уложили в какой-то прихожей. Кровать была колченогая, матрас весь в комках, одеяло и простыни гнилостно пахли плесенью, и вместо сна я всю ночь бессмысленно роптал на весь свет, на приют и на самого себя.

С одной стороны, надо придумать, как здесь продержаться, с другой же стороны, надо немедленно встать, одеться, дождатьсяутра, пойти прямо к отцу семейства и сказать, что я буду ему очень признателен, если он поймет меня правильно: что я хочу обратно в приют.

Я сказал ему об этом до завтрака. Я не мог найти в себе силы снова сесть за тот стол и занимать рот их едой и разговорами.

Уже через час я был в приюте.

Зачем они это делали? Зачем глупцы вменяют себе в обязанность быть добрыми, если поделиться им нечем?

Кого-то разочаровало, что я так быстро вернулся, кого-то встревожило, но те, с чьим мнением я считался, – они радовались, что я не дал втравить себя в эту историю. Это были мой брат и сестры, и старшая – ей уже было пятнадцать – сказала:

– Какая наглость – посылать тебя в такое место! Я им все скажу, это им так не сойдет. Я знаю, кто это сделал. Ничего, я ей скажу пару слов. Может, вы еще на помойку пошлете моего брата? И так далее.

Я знал, кого она имеет в виду: Лилиан Пендер. Она была уверена, что та специально подобрала мне эту семейку, потому что не могла справиться с портретом. И еще потому, что Джон Весли всегда брал меня с собой в фургон, когда отправлялся во Фрут-вейл. Я был рад, что вернулся. Еще один день в том месте погубил бы мое здоровье навеки.