Текст книги "Человеческая комедия. Вот пришел, вот ушел сам знаешь кто. Приключения Весли Джексона"

Автор книги: Уильям Сароян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Миллионеры

Вот вкратце, как мы питались. При этом и я, и мой брат забрали себе в голову, что первоклассной еды мы еще не пробовали. Мы не отдавали себе отчета в том, что лучшей еды, чем у нас дома, просто не может быть, причем, как вы понимаете, я упомянул только обычные блюда. А что готовилось на праздники! Дело не в этом. Главное, мы питались, и питались неплохо, но хотелось попробовать другого, поесть, как едят американцы, и было лето, когда мать работала у Гутенхайма, упаковывала винные ягоды, работы было много, за сверхурочные платили, и она задерживалась допоздна, приходила в десять-одиннадцать вечера, и тут пришлось ей разрешить нам ужинать в городе, в каком-нибудь ресторанчике. Только не шиковать. Это мы понимали. Не надо нас предупреждать, мы сами решили не шиковать.

Мы не замахивались на какой-нибудь роскошный ресторан, где обед из шести блюд обходится от двадцати пяти до сорока центов. В такой ресторан нас, скорее всего, и не пустят, мы приглядывали что-нибудь попроще и остановили выбор на ресторане на Керн-стрит. Владели рестораном и стряпали китайцы, но еда была самая американская: пять блюд – десять центов, и посещали его работяги, которые знают цену деньгам. Одна общая стойка, столов нет. Нельзя забыть, как мы впервые туда вошли, нашли два свободных места и уселись перед стойкой, ожидая, когда впервые в жизни нас обслужат.

Брат требовал меню, он видел, что так поступают в фильмах, но, пока меню искали, к нам подсеменил официант-китаец с двумя тарелками супа. Пустая вода, но брату суп понравился, а съев несколько ложек, привык к супу и я. Потом принесли тарелку чего-то тушеного, не ошибусь, если это была тушеная кошка, но, поскольку мы в ресторане, и нас обслуживают, и мы голодны, мы съели тушеную кошку, а потом три ломтика свеклы вместо салата, и тут подали десерт: хлебный пудинг, а точнее, хлебный мякиш, который так и не стал пудингом. Слава богу, после приюта мы знали, что такое хлебный пудинг, и это– это был не он. Поверху было размазано что-то красное, и эта размазня, скорее всего, быта маисовым киселем, хорошо хоть подслащенным. Мы и это съели, как ел и не жаловался трудовой люд вокруг нас, и тут нам предложили на выбор кофе или чай. Кажется, я попросил молока, но китаец залопотал:

– Молока нет, молока нет. Кофе или чай?

Мы взяли чай, встали, выложили свои десятипенсовики, сунули в рот по зубочистке и вышли на Керн-стрит, словно пара героев из какого-нибудь боевика «Парамаунт-фильм».

Мы хвалили обед, превозносили его, поражались, как китайцы умудряются уложить такой обед в десять центов. На следующий вечер, распродав газеты, мы в половине девятого или в девять пошли туда снова и ели то же самое, только на этот раз вместо тушеной кошки было что-то другое – может быть, тушеная собака. И снова мы хвалили обед и чувствовали себя миллионерами, светскими людьми, завсегдатаями ресторанов.

Но уже на четвертый вечер я сказал:

– Слушай, Генри, плевать на этот десятипенсовый обед – давай пойдем домой и что-нибудь сами сготовим.

Он с восторгом поддержал меня, потому что та жратва доконала его тоже.

Тем и кончилась наша наивная вылазка в красивую жизнь. Мы отправились домой. А дома было полно вещей, которые можно взять в рот.

Генри приготовил плов из бульгура, я сделал салат, мы сели и отлично поели, и тут же вертелись сестры, говорили, что у них получилось бы лучше и если впредь мы не будем ужинать в городе, то они все приготовят к нашему приходу, но мы велели им даже близко не подходить к этим делам: сами управимся. В конце концов, они ведь тоже работали: старшая – секретаршей в конторе Готтчолка, младшая – в магазине Вулворта. Они обе еле до дома добирались от усталости, и мы хотели, чтобы они немного расслабились, поиграли на пианино, попели, а мы тем временем постряпаем.

Когда в тот вечер в половине одиннадцатого вернулась мать, ей попалась на глаза сковородка. Там еще оставалось немного бульгура, она подлила йогурта и спросила:

– Кто готовил этот бульгур?

– Я, – сказал Генри.

– Где ты научился готовить такой хороший бульгур, Генри?

– Здесь, где же еще. Это очень просто.

Действительно, все было просто. Надо иметь сообразительную голову и пустой желудок.

Еще быт случай: однажды мы выбросили доллар и девяносто пять центов на мороженицу – и, конечно, дали маху. Возни много, а мороженого мы так и не попробовали. Мы вернулись к лимонаду и холодному арбузу, который никогда не подведет.

Что до меня, то летним вечером я ни на что не променяю прохладную гроздь винограда, простой хлеб, белый сыр, мяту, стручок перца, головку лука, помидоры, огурцы и холодную воду.

Баня

В доме на авеню Сан-Бенито мылись в закуточке на заднем крыльце – там на дощатом полу стояли большая лохань и унитаз. Доски были старые, ходили под ногами, и зимой снизу пронзительно дуло. Крана с горячей водой не было, даже бака для горячей воды не было. Воду грели на плите в кухне. Процедура мытья быта такая же, что на нашей древней родине, за этим следила Люси, которая одно время была банщицей. Пока мы, так сказать, не стали мужчинами, она сама мыла моего брата и меня, если ей случалось загоститься у нас, а это случалось довольно часто, поскольку мою мать она любила больше, чем двух других дочерей, любила поболтать с ней, беззлобно перемыть кому-нибудь косточки, что-нибудь вспомнить, что-нибудь спеть, посплетничать, высмеять какого-нибудь дурака и нахала. А когда наконец мы стали мужчинами, она сказала:

– Ну, вырос наконец… Нагнись пониже, бесстыдник, когда я тру тебе спину.

Спину она обрабатывала едким хозяйственным мылом «Фелс-нафта» и грубой суконкой, потом, в пору благосостояния, мыло стало получше сортом – «Белый король», а когда дела снова пошли скверно, мы уже пользовались «Палмоливом».

Мылись обычно не чаще одного раза в неделю. В этом был свой смысл: трудно накипятить сразу столько горячей воды, а кроме того, часто мыться считалось вредным для здоровья. В теле закупорен дух, и от ежедневного мытья он выдохнется.

В лохани стояла резная деревянная скамеечка, какие бывают в банях у нас на родине, и на эту скамеечку моющийся садился. Перед ним был оцинкованный таз, в тазу горячая вода – прямо под краном с холодной водой. Случалось, старуха забывала разбавить горячую воду холодной, а может, считала это излишним, но иногда вода была просто кипяток, и тогда я орал и вскакивал. Могло быть и то, что вода была умеренно горячей, но тело мерзло, и она казалась кипятком. И когда я вскакивал, старуха Люси хватала меня рукой за шею и силой усаживала на скамеечку, сокрушаясь, что по глупости надеялась когда-нибудь увидеть меня взрослым и богатым. Она погружала в цинковый таз ковшик и снова окатывала меня горячей водой. Ясно, на этот раз вода уже не казалась кипятком, а может, я притерпелся. В первую очередь мыли голову, причем я имею в виду не волосы, которых всегда была порядочная копна, – я имею в виду лицо, глаза, нос, рот, уши, шею. У бабки были грубые, сильные и проворные руки, и она все время бурчала, как странно устроен свет, что в нем уживаются мудрость и глупость. Голову она мылила дважды и дважды ополаскивала, после чего наставала очередь спины, которую она скребла до красноты. Потом завладевала моими руками, осуждающе брюзжа: «Кожа и кости, палки какие-то. Такуи, почему он у тебя такой худющий?» На материн ответ она, конечно, не рассчитывала, потому что та кипятила в кухне воду. Вода, собиравшаяся в лохани, была грязной, грязь оседала на дне. Если грязи было мало, старуха не на шутку тревожилась, полагая, видимо, что не те уже у нее руки, чтобы отмывать мальчишек, а если грязи набиралось много, она удовлетворенно урчала:

– Видал? Видал, сколько грязи? Хватит на маленький виноградник аликанте.

Когда ее сын Арам заводил разговор о своих виноградарских делах, она запоминала слова и потом ими пользовалась. Ей, например, просто нравилось, как звучит слово «аликанте». Оно хорошо звучало по-армянски, во всяком случае, на том армянском, каким она пользовалась, а это был язык особенный, изобиловавший всяческими ошибками и новшествами. В возбужденном состоянии она придумывала слова и даже целые фразы. Самая трудная часть мытья считалась оконченной, когда она начисто отполаскивала суконку, мылила ее и совала мне в руки, буркнув: «Мой причинное место». И на минуту отворачивалась от меня или просто уводила в сторону глаза, мурлыча под нос, что придет на память: суровый псалом балбесов, как она называла протестантов, либо армянскую патриотическую песню, либо собственную вариацию на тему «Храни огонь в домашнем очаге». Все это представление она устраивала ради собственного удовольствия и чтобы развлечь вас, если вы на это способны, а главное, чтобы потешить Всевидящее Око, Свидетеля, которому она была предана всей душой, который был ее единственной опорой.

– Ля-ля-ля, теперь ноги, и почище, им от тебя достается.

И наконец завершающее всеобщее омовение: старуха медленно выливает на голову ковш воды, выдыхая: «А-ах». Это не «ох», которое с тоской выдыхают на дюжине языков. «А-ах» – значит хорошо, очень хорошо, лучше не бывает. И появляется большое теплое полотенце, энергично растираемся в четыре руки, и я стремительно бегу через выстуженное крыльцо в теплую кухню.

А там уже ждет большой стакан холодной воды, подслащенной тремя чайными ложками сахарного песку. Вкуснее питье трудно вообразить. Это называлось «шарбат» и, видимо, вело происхождение от шербета, а может, наоборот, Я и собственных детей еще малышами приучил к этому ритуалу. Если взрослые забывали, то сын или дочь обязательно спросят: «А где мой шарбат?»

Несмотря на вопли и шлепки, как в цирке, банный день был благословенным днем. После мытья полностью менялось белье: свежевыстиранное и выглаженное нижнее белье, свежевыстиранные, аккуратно заштопанные, без единой дырочки, толстые носки, свежевыстиранная и выглаженная голубая хлопчатобумажная рубашка, свежевыстиранные и выглаженные голубые брюки. И все это крепко пахло хорошим хозяйственным мылом. Волосы сушились на кухне и без всякой смазки зачесывались назад. Зачем смазка? У волос есть своя. Мне суют в руки ножницы, и я стригу ногти на ногах, потом бабка либо мать, если на этот раз бабка не гостит у нас, стрижет мне ногти на руках, и обязательно стрижет так коротко, что потом целый день палец-другой на каждой руке болит.

– Неужели так трудно научиться стричь ногти? – негодую я.

А в ответ безразличное:

– Ничего, отрастут. Одевайся и иди в гостиную.

Через десять – пятнадцать минут мне дают второй стакан шарбата, и этот даже вкуснее, чем первый.

Жизнь – замечательная штука. Я твердил об этом много раз и примерно этими же словами, и многих это раздражаю. Им это было не по вкусу, и, совсем как моя бабка Люси, они бурчали:

– Вы никогда не станете писателем.

А мне кажется, в их жизни просто не было таких банных дней. Наверное, они мылись в настоящей ванной комнате каждый вечер или с утра и, наверное, пользовались дорогим туалетным мылом. Наверное, они не выпивали сразу после мытья стакан шарбата, а через десять – пятнадцать минут еще один стакан. Этот день не был для них благословенным днем. Они всегда были чистые, я бы даже сказал – сверхчистые. После них в лохани не останется грязи, достаточной, чтобы разбить «маленький виноградник аликанте». Помылись – и ладно, о чем тут долго толковать?

Кухонная печь согревала весь дом. Другого отопления не было. Топили опилками. Грузовичок опилок стоил три доллара. Двух с половиной грузовичков хватало на зиму. На растопку шли сучья, собранные где придется.

Зимой огонь поддерживался в печи день и ночь, и было приятно вдыхать запах тлеющих опилок, древесной смолы, запах кедра, сосны, дуба, запах самой печи, часто накалявшейся докрасна. Две большие конфорки, широкая площадка на верху печи, а сбоку никелированная нашлепка, где стремительно и горделиво выписано: «Экцельсиор» [4]4
  Выше (лат.).


[Закрыть]. Вокруг этого замечательного монумента постоянно околачивался кот. Вот он покойно разлегся неподалеку, смотрит на армян, а те в свою очередь смотрят на него, кот многое у них перенял, он многое понимает из того, о чем они говорят, и понимает все, что они делают. Эти люди здесь живут, и с ними живет кот, огромный серый котище, безразличный, сильный, независимый и при этом уютный и дружелюбный. Иногда, особенно весной и в начале лета, он терял голову – или разум, если угодно. Бах! – и он за дверью, словно та и не была заперта и ждала его настежь открытой, но и дверь цела, и кот цел, и происходит вечная история: женщины! Дня три-четыре кот отсутствует, потом возвращается потрепанный, где-то укладывается и начинает зализывать раны. Екклесиаст, да и только. Все суета. Все досада и неведение. Ради бога, какой во всем этом смысл и где моя миска молока?

Кот

«Экцельсиор» и кот. Это много, они меня многому научили, я вообще в жизни многому учился. Я был писателем прежде, чем узнал алфавит, потому что не мог пропустить ничего из того замечательного, что происходило вокруг. И что это, и для чего оно, и в каких отношениях с другими вещами. Например, коты, слонявшиеся возле железнодорожных путей, были совсем не то же самое, что домашние коты, жившие в семьях, с армянами.

Железнодорожные коты не обязательно были бездомными; это были охотники, они и выглядели соответствующим образом. Они были поджарые, сильные, выносливые, у них была пружинистая походка, они всегда были готовы прыгнуть на птицу, крысу, мышь или крота, всегда были начеку, чтобы отпрянуть в случае опасности. Они были свободны, и, видимо, свободу они выбралисами, потому что я не знал случая, чтобы кот изъявил желание жить с людьми, а те его не приняли. Мы, во всяком случае, своего кота из дому не выставляли. Он как бы всегда был при доме. Жил где-то в подполе, и мы об этом знали, но к себе не выманивали. И однажды кот сам предложил нам свое общество, и мы, так сказать, эту честь приняли.

Он отменно хорошо ловил мышей, но, если вам приходилось видеть, как, наигравшись с мышью, кот ее съедает, если вам приходилось видеть немой ужас этой маленькой твари и слышать хруст ее косточек в челюстях кота, вы, скорее всего, были на стороне мыши. В эту минуту вы могли возненавидеть кота. Я, например, был ошеломлен, что кот способен на такую подлость. Я, конечно, не мог всерьез думать, что кот и мышь просто играют, что это совершенно невинная игра, доставляющая им обоим удовольствие, что для них это естественная физическая и духовная разминка, ― нет, я так не думал, но, наблюдая за их игрой впервые, я надеялся, что мышь убежит и, более того, что кот предоставит ей эту возможность. И кот действительно ее к этому поощрял, но либо мышь была глупа, либо она не доверяла коту, либо что еще, но она не убегала даже тогда, когда кот отворачивался, словно ему наскучила вся эта история. Наконец она делала попытку убежать и мне было ясно, почему она медлила. В мгновение ока кот настигал ее, она снова в его лапах, но он ее не добивает, он оставляет ей надежду, он время от времени ее обнюхивает, и мышь отчаянно дрожит. Конечно, это нечестный поединок, но только после того, как мышь попалась, а умная мышь не даст себя поймать.

Экцельсиор, кот, пойманная мышь ― и мы. Мы все в Америке, мы никогда больше не увидим Битлиса.

Дожив до глубокой старости, уже начав заговариваться и тоскуя по родине, моя бабка Люси, случалось, приезжала к нам в Сан-Франциско и то и дело просила мать:

– Детка, накинь платок, и сходим на бережок ручья, а потом зайдем к сестре Симе.

Бережок ручья ― это очень приблизительный перевод с армянского, это место, куда в Битлисе ходили за водой и одновременно прогуляться. А мы живем во Фресно, до Битлиса девять тысяч миль и тысяча лет разлуки.

В дождь дом протекал в тринадцати местах точно, и еще три-четыре места открывалось новых, и под каждой течью мы ежедневно и еженощно меняли горшки и кастрюли. Войдя в дом и увидев наполовину полные дождевой водой горшки и кастрюли, мой брат неизменно высказывался по-английски:

– Ради господа бога, в каком аду мы живем! Ногу некуда поставить ― везде одни горшки. Если бы в них было масло, мы были бы богачами. Надо сказать хозяину, чтобы перекрыл крышу. Так жить невозможно.

Однажды, когда он спал, стало лить прямо ему на лицо. Он выбрался из постели, пошел на кухню, нашел там горшок, поставил под течь, а сам примостился сбоку постели, чтобы не перевернуть горшок во сне. Когда я проснулся утром, горшок был почти полон. Я вылил воду, поставил горшок на то же место и заодно опорожнил три-четыре горшка в гостиной. Скоро встали остальные, и каждый спешил к раковине на кухне с полным горшком дождевой воды и опорожнившуюся посудину быстро возвращал на место.

Хозяин был славным парнем, он понимал, что сдает нам не дворец. Однажды он приехал на велосипеде и переклеил обои в гостиной. Кончив работать, он сказал мне:

– Скажи, пожалуйста, маме, что с сегодняшнего дня месячная плата за квартиру понижается на два доллара: вместо двенадцати – десять.

Мистер Барр. Англичанин? Шотландец? Ирландец? Валлиец? Не имеет значения.

Несмотря на все недостатки, мы любили этот дом. Любили задний дворик, где росло старое и такое английское ореховое дерево, любили оба сарайчика, и заросли сирени перед дорогой, и просторную лужайку перед домом, которую соседи скоро окрестили «лужайкой Генри и Вилли». Нам нравилось, что парадное крыльцо убито жимолостью – я не сочиняю, так оно и было. Каждую весну жимолость радостно трепетала свежей зеленью листвы и золотом цветов. Порхали колибри, даже вили гнезда в старых лозах. Мы любили старый платан на дороге, любили, когда вечерами слетались птицы, гомонили, ссорились, торопили ночь.

Дом был развалюхой, а прожили мы в нем добрых три-четыре года. В полуквартале по Сан-Бенито начиналась спортивная площадка школы имени Эмерсона, в которой я научился читать и писать. Целый мир. Целая эпоха. В них горечь, ярость, смерть, величие, великолепие, в них люди, говорящие между собой на непонятном языке, и эти люди – мы. Мы жили и умирали, всему этому давно пришел конец, и при желании можно посчитать, что ничего этого и не было. Только у меня нет такого желания.

Победитель

Старику Д. Д. Дейвису, директору школы имени Эмерсона, пришла в голову грандиозная мысль пригласить в школу мэра Туми. поскольку это было самое важное лицо в городе из тех, кого горожане выбирают на общественные должности, и директору хотелось произвести хорошее впечатление на мэра. Было решено провести конкурс на лучшее письменное приглашение. К конкурсу привлекались ученики четвертого, пятого и шестого классов. Я учился в четвертом – и, стало быть, допускался. О предстоящем конкурсе объявили за неделю: писать будем во время урока английского языка, то есть целый час. Некоторые отнеслись к конкурсу серьезно, учли пожелания учителей, углубились в материалы о должности мэра и по истории Фресно, исследовали роль общественного образования в формировании будущих руководителей, постигали явный и скрытый смысл американского образа жизни и мудрили еще над шестью-семью проблемами. А мне было занятно наблюдать, как старательно валяют дурака мисс Клиффорд и Д. Д. Дейвис, и сам конкурс меня не особенно волновал, хотя лично к мэру Туми я относился без предубеждения, я видел его на прошлогоднем параде верхом на лошади, и он показался мне человеком довольно застенчивым и простым, ему было лет сорок – сорок пять, он был коренаст и, кажется, расположен к полноте. Существовало предание, что происходит он из бедной семьи и что он неподкупен: он не брал взяток у представителей местного преступного мира и не очищал от них город, хотя многие кандидаты на должность мэра обещалиочистить, и многие пытались или делали вид, что пытаются это сделать, только все равно ничего не делали. Поскольку он сам хлебнул бедности, он, видимо, понимал, что дело это не из легких и что никакие благие пожелания его не поправят.

Настал день конкурса, свое приглашение мэру Туми я написал за десять минут – вместо отпущенного часа – и сдал. Мисс Клиффорд была встревожена столь легкомысленным отношением к конкурсу и велела мне сидеть спокойно и не мешать более серьезным конкурентам. Я сел на место и стал обдумывать всякие смешные способы умерщвления мисс Клиффорд, но и это оказалось скучным занятием, и время тянулось бесконечно. Наконец сданы все сочинения, разные умники в последнюю минуту уточняют у мисс Клиффорд исторические и нравственные положения, затронутые в их работе. Ей приятно их старание, она чувствует себя настоящей учительницей, хотя на самом деле она прирожденная тупица и зануда.

Все пригласительные письма повергались на суд самого Д. Д. Дейвиса. Сочинения не были анонимными: сверху каждого листа стояла фамилия ученика.

На следующий день мистер Дейвис явился в класс… Это был высокий худой мужчина, уроженец Среднего Запада – из Огайо, Айовы или Канзаса, – и внешность у него быта подходящая. Он был вечно обсыпан сенной трухой и явно занимался не своим делом: его призванием была ферма. И точно, когда он оставил, так сказать, ниву просвещения, он купил маленький виноградник, где и осел с семьей из восьмерых, если не девятерых мальчиков и девочек.

Он меня знал давно. Несправедливо обвиняемый в нарушении дисциплины, я быт частым гостем в его кабинете, и он либо томил меня ожиданием, либо порол, либо то и другое вместе. Иногда порка была болезненной, иногда нет. Два-три раза он заставит меня плакать, но не от боли, к которой человек, в общем-то, привыкает, а от тоски, что в этой жалкой школе мне определили играть какую-то идиотскую роль. По существу, от меня требовали, чтобы я не был самим собой, а я так не мог. Надолго, во всяком случае, меня не хватало.

Мисс Клиффорд и весь класс ждали, когда мистер Дейвис откашляется и начнет говорить. Перед важным заявлением он откашливался дважды. В тот раз он откашлялся трижды.

Это может показаться странным, но в ту самую минуту, когда он вошел в класс, я уже знал, что победителем конкурса объявят меня. Конечно, это было приятно, потому что это о чем-то свидетельствовало, хотя о чем именно – я не знал. Я написал очень простое и непосредственное письмо, написал хорошим почерком, может, самым разборчивым во всей школе, без подчисток и без ошибок, потому что в те дни я пользовался словами, в которых был уверен, и этого правила придерживаюсь до сих пор: слова, в которых вы уверены, вас никогда не подведут. С их помощью вы выскажете все, что вам нужно высказать. Нас восхищает колоссальный словарь Шекспира, но не забудем, что в современной ему Англии были люди, способные уразуметь столь богатый язык, и таких людей не было во Фресно, это я знал точно.

Мистер Дейвис объявил имя победителя, прошел по проходу к моей парте, вернул мне письмо, попросил встать и зачитать его вслух, что я и сделал.

Потом он забрал у меня письмо и сказал:

– Будем надеяться, что, когда завтра утром мэр Туми получит это письмо, он примет приглашение, посетит нас и скажет несколько слов.

Так оно и случилось.

У нас в школе не было актового зала, и поэтому в торжественных случаях мы собирались перед широким лестничным маршем второго здания школы. После недолгого ожидания мэр Туми в сопровождении мистера Дейвиса и еще троих-четверых учителей появился в дверях, спустился на несколько ступенек, и мистер Дейвис отрекомендовал его так, словно это был Патрик Генри, Пол Ривер [5]5
  Герой Войны за независимость (1775–1783) в Северной Америке.


[Закрыть]или сам папа римский, чем заметно озадачил и смутил мэра, который в свою очередь заговорил нормальным человеческим голосом:

– Я вырос в бедной семье, как большинство учеников вашей школы.

И в том же тоне он проговорил еще, может, минут шесть – спокойно, без нажима и искренне. А все другие, кого так же красноречиво представлял на этой лестнице мистер Дейвис, – те непременно начинали ораторствовать, и слушать их было невмоготу.