355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Уильям Айриш » Леди–призрак. Я вышла замуж за покойника » Текст книги (страница 8)
Леди–призрак. Я вышла замуж за покойника
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 14:02

Текст книги "Леди–призрак. Я вышла замуж за покойника"


Автор книги: Уильям Айриш



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц)

Глава 13

Одиннадцать дней до казни

Ломбард

Ломбард шел за ним уже полтора часа, а на всем белом свете нельзя двигаться медленнее, чем следуя по пятам за слепым попрошайкой. Слепой двигался как черепаха, у которой в запасе сотни лет, а не как человек, исчисляющий свой век годами. Ему требовалось сорок минут, чтобы пройти один квартал, от угла до угла. Ломбард несколько раз засекал по своим часам.

Слепой не мог видеть, поэтому ему приходилось полагаться на других пешеходов, которые переводили его через дорогу, каждый раз, когда он подходил к перекрестку. Ему никогда не отказывали. Если он подходил к перекрестку, когда горел красный свет, полицейские тут же переключали светофор на зеленый. И почти каждый, кто проходил мимо, кидал что–нибудь в его кружку. Так что ему было выгодно не спешить.

Ломбарду же это давалось с большим трудом; он был энергичным, здоровым человеком, который в эти дни особенно остро ощущал цену времени. Все, что он мог позволить себе, – это на какое–то время остановиться, прекратить это бесконечное, невыносимо медленное движение, которое казалось ему разновидностью китайской пытки, когда на голову по капле льют воду. Но всякий раз он брал себя в руки и не выпускал нищего из виду; он в нетерпении курил сигарету за сигаретой, подолгу простаивал неподвижно у подъездов и витрин, дожидаясь, пока слепой отойдет подальше, затем быстро догонял его энергичными шагами и вновь останавливался, позволяя своей жертве проковылять еще несколько шагов. Такое чередование ходьбы и остановок немного помогало вынести пытку.

«Это не может продолжаться вечно, – все время напоминал он себе. – Это не может продолжаться всю ночь. Этот силуэт впереди принадлежал человеку. Ему надо где–то спать. Ему придется когда–нибудь покинуть открытое пространство, войти хоть в какое–нибудь помещение и улечься там, чтобы отдохнуть. Попрошайки такого рода не промышляют всю ночь до рассвета, это обычно не оправдывает себя».

Наконец–то. Ломбард думал, что это никогда не кончится, но всему приходит конец. Слепой свернул в сторону, в какой–то тесный закоулок, и вошел в дом.

К тому времени они уже очутились в таком заброшенном месте, где нищий вряд ли мог рассчитывать на подаяние. Его обитатели скорее сами нуждались в милостыне, и о том, чтобы подавать кому–то еще, не могло быть и речи. С одной стороны этот квартал был ограничен виадуками из грубых гранитных блоков. Там проходила надземная железная дорога.

Берлога нищего оказалась совсем рядом, в полуразрушенном доме. Ломбарду пришлось теперь быть осторожнее, хотя он не сразу осознал, что конец их путешествия уже близок. Ему пришлось значительно отстать, так как улицы вокруг были пустынны и ничто не заглушало его шагов, а он знал, что у слепых обычно очень чуткий слух.

Поэтому, когда нищий зашел в дом, Ломбард был несколько дальше от него, чем ему следовало бы. Он быстро нагнал слепого в последний момент, чтобы, если удастся, успеть заметить, на какой этаж он поднимется. Ломбард остановился у подъезда, затем осторожно вошел следом за нищим и прошел немного вперед, чтобы было лучше слышно.

Слепой поднимался невыносимо медленно, постукивая тростью по ступеням. Этот звук, доносившийся сверху, напоминал стук капель, падающих из неисправного крана в пустую деревянную кадку. Ломбард насчитал четыре перерыва в этом постукивании, четыре раза, на каждой площадке, менялся ритм его шагов. На ровной площадке звук был более монотонным, чем на наклонной лестнице. Затем шаги затихли где–то в задней части дома.

Ломбард подождал, пока не услышал, как где–то наверху слабо хлопнула дверь, затем тоже начал подниматься, осторожно, но быстро, дав наконец выход своей так долго сдерживаемой энергии. Крутые ступеньки старой лестницы могли смутить кого–нибудь другого – он их просто не замечал.

Перед ним в задней части коридора оказались две двери, но он уже знал, какая именно ему нужна, так как вторая, это было видно даже издалека, явно вела в туалет.

Он немного постоял на верхней ступеньке, чтобы совладать с одышкой, затем осторожно направился к двери. «Говорят, у слепых очень хороший слух», – еще раз напомнил он себе. Но он действовал безукоризненно, ни одна половица не скрипнула под ногами, в основном благодаря его совершенной координации движений, а не малому весу. Он всегда отлично владел своим телом, которое скорее напоминало корпус гоночной машины, чем структуру из мышц, костей и кожи.

Он приставил ухо к двери и прислушался.

В комнате, конечно, было темно, потому что свет для ее хозяина не существовал и зажигать его не было никакого смысла. Но время от времени Ломбард улавливал какое–то движение внутри. Ему пришло в голову, что животные так же скрываются в свою нору и некоторое время крутятся, устраиваясь поудобнее, прежде чем улечься на ночлег.

Он не слышал никаких голосов. Должно быть, нищий был там один.

Довольно ждать. Пора. Он постучал.

Движение в комнате тотчас же прекратилось, и все смолкло. Тишина. Комната, которая старается притвориться пустой. Испуганная, затравленная тишина, которая, он знал, может длиться столько, сколько пришелец будет стоять за дверью, – если он клюнет на это.

Ломбард постучал еще раз.

– Откройте! – сурово приказал он.

В третий раз он постучал повелительно. В четвертый раз он начнет колотить в дверь.

– Откройте! – рявкнул он в тишину.

Внутри робко скрипнула половица, а затем – Ломбарду показалось, что через щель он чувствует дыхание, доносящееся изнутри, так близко стоял говоривший, – голос спросил:

– Кто тут?

– Друг.

Голос, вместо того чтобы успокоиться, стал еще более испуганным:

– У меня нет друзей. Я вас не знаю.

– Впустите меня. Я не причиню вам вреда.

– Я не могу. Я здесь один и совершенно беспомощен. Я не могу никого впустить.

Ломбард понял, что слепой боится за свою дневную выручку. Его нельзя было осуждать за это. Удивительно, что он вообще благополучно донес деньги.

– Меня вы можете впустить. Давайте открывайте. Я всего лишь хочу поговорить с вами.

Голос по ту сторону двери задрожал:

– Уходите отсюда. Отойдите от моей двери, или я из окна позову на помощь.

Но это прозвучало скорее как мольба, чем как угроза.

На какое–то время беседа зашла в тупик. Ни один не сдвинулся с места. Ни один не произнес ни звука. Оба ясно чувствовали присутствие друг друга. Страх по одну сторону двери, непреклонность по другую.

Наконец Ломбард достал свой бумажник и задумчиво исследовал его содержимое. Самой крупной оказался пятидесятидолларовый банкнот. Там было несколько более мелких купюр, можно было взять любую, но он выбрал самую крупную. Он опустился на корточки и целиком просунул ее под дверь.

Выпрямившись, он сказал:

– Нагнитесь и пощупайте на полу под дверью. Разве это не доказывает, что я не собираюсь вас грабить? А теперь впустите меня.

Нищий немного поколебался, затем брякнула цепочка, отодвинулся засов, и, наконец, в замочной скважине повернулся ключ. Дверь запиралась основательно.

Она нехотя открылась, и сплошные черные очки, которые Ломбард несколько часов созерцал на улице, уставились на него.

– С вами есть еще кто–нибудь?

– Нет, я один. И я пришел сюда не за тем, чтобы причинять вам неприятности, так что не беспокойтесь.

– Вы, часом, не из полиции?

– Нет, я не из полиции. Если бы я был из управления, вместе со мной пришел бы еще агент, а тут никого нет. Я просто хочу поговорить с вами, можете вы это, наконец, понять? – Ломбард толкнул дверь и вошел.

Комната терялась в темноте, казалась несуществующей, окутанной покровом мрака – для его собеседника, должно быть, таким представлялся весь мир. Какой–то момент косой луч тусклого желто–коричневого света, падающий с лестницы, из–за спины Ломбарда, еще позволял что–то разглядеть, затем дверь закрылась, и светлая полоса исчезла тоже.

– Вы можете зажечь свет?

– Нет, – ответил слепой, – так мы с вами почти на равных. Если вы хотите только поговорить, зачем вам свет?

Ломбард услышал, как где–то рядом звякнула пружина ветхой кровати, когда хозяин комнаты опустился на нее. Вероятно, уселся на свой дневной заработок, спрятанный под матрас.

– Ладно, бросьте эти глупости, так разговаривать невозможно. – Он пошарил рукой на уровне своих коленей, наткнулся на шаткое деревянное кресло–качалку, придвинул его и сел.

– Вы сказали, что хотите только поговорить, – упрямо повторил голос из темноты. – Вы вошли, так что давайте, говорите. Вам же не обязательно видеть, чтобы говорить.

Ломбард спросил:

– Но закурить–то, по крайней мере, можно? Вы не будете возражать? Вы ведь, поди, тоже курите?

– Когда есть что курить, – с недоверием произнес голос.

– Вот, возьмите, – послышался щелчок, и в руке Ломбарда вспыхнул огонек зажигалки, осветив небольшой уголок комнаты.

Слепой сидел на краешке кровати, его трость лежала наискосок на коленях – на случай, если бы пришлось защищаться.

Рука Ломбарда показалась из кармана, но вместо пачки сигарет в ней был зажат револьвер. Ломбард приставил его к бедру, направив прямо на собеседника.

– Вот, угощайтесь, – вежливо повторил он.

Слепой весь напрягся. Трость скатилась с его колен и со стуком упала на пол. Судорожно дернувшись, он закрыл руками лицо.

– Я знал, что вам нужны мои деньги, – хрипло сказал он. – Мне не надо было впускать вас…

Ломбард сунул револьвер обратно – так же невозмутимо, как и достал.

– Вы не слепой, – спокойно заявил он. – Мне не нужно было проделывать подобный трюк, чтобы убедиться в этом. Но я хотел таким образом показать вам, что вы попались. Для меня было достаточно того простого факта, что вы открыли дверь за пятидесятидолларовую бумажку. Должно быть, вы зажгли на минуту спичку, чтобы получше рассмотреть. Если бы вы были по–настоящему слепым, то как бы вы поняли, что это не один доллар? Банкнот в один доллар по размеру точно такой же, как и в пятьдесят. Ради одного доллара вы бы не открыли дверь, вы, вероятно, пришли сюда с большой суммой. А вот ради пятидесяти долларов стоило рискнуть, это больше, чем вы собрали сегодня. – Он заметил оплывший огарок свечи, подошел и, не переставая говорить, щелкнул зажигалкой.

– Вы полицейский, – запинаясь, проговорил нищий, беспокойно вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Мне бы сразу догадаться.

– Не в том смысле, какой вы имеете в виду. Меня не волнует, что вы выпрашиваете деньги, притворяясь слепым. Может быть, вас хоть это немного успокоит.

Он вновь вернулся к креслу.

– Тогда кто вы? Чего вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы вы вспомнили кое–что, что вы видели, мистер Слепой, – иронично добавил он. – Вот послушайте. Как–то раз, вечером, в прошедшем мае, вы болтались у театра «Казино», приставая к зрителям, которые выходили оттуда…

– Но я там бываю часто…

– Меня интересует один вечер, один вполне определенный вечер. Только один, до остального мне нет дела. В тот самый вечер из театра вместе вышли мужчина и женщина. На женщине была ярко–оранжевая шляпа, из которой торчало длинное перо. Вы прицепились к паре, когда она садилась в такси, в нескольких ярдах от выхода. Теперь слушайте внимательно. Женщина, сама того не заметив, уронила зажженную сигарету в кружку, которую вы ей протянули. Вместо монеты, которую она хотела бросить. Вы обожгли пальцы этой сигаретой. Мужчина быстро вытащил ее и, чтобы загладить оплошность, сунул вам пару долларов. Я думаю, он сказал что–нибудь вроде: «Извини, приятель, она нечаянно». Вы, конечно, помните это. Вы не каждый вечер обжигаете пальцы о сигарету, попавшую в вашу кружку, и не каждый вечер получаете два доллара сразу от одного и того же прохожего.

– А если я скажу, что не помню?

– Тогда прямо сейчас я заберу вас с собой и отведу в ближайший полицейский участок, как мошенника. Вы получите срок в исправительной тюрьме, и с этого дня полиция возьмет вас на заметку и будет задерживать всякий раз, когда вы попытаетесь попрошайничать на улице.

Человек на кровати в отчаянии впился ногтями в лицо, сдвинув на лоб черные очки.

– Но разве вы не вынуждаете меня признать, что я это помню, не важно, помню я или нет?

– Я только заставляю вас признать то, что, я уверен, вы и так помните.

– Предположим, я скажу, что помню, что тогда?

– Для начала вы расскажете мне, что именно вы помните, затем повторите это моему другу, полицейскому в штатском. Я либо приведу его сюда, либо вас отведу к нему…

Попрошайка в отчаянии подскочил:

– Но как же я сделаю это, не выдав себя? Полицейский в штатском! Считается, что я слепой, как же я скажу, что видел их? Это ведь то же самое, чем вы угрожали мне, если я не вспомню!

– Нет, вы расскажете это только одному человеку, а не всей полиции. Я могу договориться с ним, он пообещает, что вас не будут преследовать. Ну что, подходит?

– Да, видел, – тихо признал так называемый слепой. – Я видел их вместе. Обычно я закрываю глаза, даже в очках, если оказываюсь в ярко освещенных местах, как около этого театра. Но когда я обжег палец, то широко раскрыл их. Я вижу сквозь очки, и я разглядел их обоих, точно.

Ломбард вынул что–то из бумажника.

– Это он?

Слепой отшвырнул свои очки подальше и внимательно изучил моментальный снимок.

– Я бы сказал – да, – наконец произнес он. – Хотя я видел его только мельком и это было давно, мне кажется, что это он и есть.

– А как насчет дамы? Вы бы смогли узнать ее, если бы снова увидели?

– А я и видел ее снова. Его я видел только в тот вечер, но ее я видел и после, по крайней мере еще один раз…

– Что? – Ломбард резко вскочил, нагнувшись к нему. Покинутое кресло закачалось за его спиной. Он схватил нищего за плечо, стиснув так, словно хотел буквально выжать информацию из этого костлявого тела. – Я хочу все знать об этом! Говорите! Быстро!

– Это случилось вскоре после того вечера, поэтому я и догадался, что передо мной именно она. Я стоял около одного из шикарных отелей, вы знаете, как там светло. Я услышал шаги двоих, спускавшихся по ступенькам, мужчины и женщины. Затем женщина остановилась и сказала: «Подождите минутку, может быть, это принесет мне удачу», и я понял, что она имеет в виду меня. Я снова услышал ее шаги, она повернулась и подошла ко мне. Звякнула монетка. Двадцать пять центов. Я по звуку могу различать монеты. А затем произошло самое забавное, из–за чего я и догадался, что это она. Это такая мелочь, я не знаю, сможете ли вы уловить. Она целую минуту стояла передо мной, люди обычно так не делают. Монета уже была в кружке, и я понял, что она, должно быть, просто смотрит на меня. Или на что–то такое во мне. Я держал кружку в правой руке, на которой был ожог, а ожог к тому времени превратился в большой волдырь. Я думаю, что его она и заметила. Короче говоря, дальше было вот что. Я расслышал, как она сказала вполголоса не мне, а самой себе: «Надо же, как странно!» Затем ее шаги удалились, она направилась туда, где ждал мужчина. Вот и все…

– Но…

– Подождите, я еще не закончил. Я приоткрыл глаза, совсем чуть–чуть, и заглянул в кружку. Она добавила долларовую бумажку к той монете, которую бросила вначале. Я понял, что это именно она, потому что раньше такой бумажки там не было. Почему она вдруг передумала и добавила еще доллар, когда уже положила двадцать пять центов? Должно быть, это была та же самая женщина, она, вероятно, узнала меня по ожогу и вспомнила, что случилось несколько дней назад…

– Вероятно, вероятно, – нетерпеливо скрипнул зубами Ломбард. – Я–то думал, что вы видели ее и можете рассказать, как она выглядит!

– Я не могу сказать, как она выглядит спереди, потому что я не решился открыть глаза. Вокруг было слишком светло, и я боялся выдать себя. Когда она отвернулась и я увидел доллар, то немного приподнял веки, и посмотрел ей вслед из–под ресниц, и разглядел ее со спины, когда она садилась в машину.

– Со спины! Хорошо, скажите мне хотя бы, как она выглядит со спины!

– Я не мог рассмотреть ее всю даже со спины, я боялся слишком широко открывать глаза. Я увидел только шов на шелковом чулке и один каблук, когда она подняла ногу, чтобы сесть и машину. Вот и все, что я смог разглядеть из–под опущенных век.

– Оранжевая шляпа в первый вечер. Шов на чулке и один каблук во второй, неделю спустя! – Ломбард пихнул нищего на кровать. – С такими темпами не пройдет и двадцати лет, как мы соберем ее целиком!

Он подошел к двери, с силой распахнул ее и, обернувшись, бросил на нищего недобрый взгляд:

– Уверен, вы можете вспомнить гораздо больше! И профессионал сумеет вытянуть это из вас. Вы наверняка смотрели на нее во все глаза в первый вечер около театра. А во второй раз вы должны были слышать, какой адрес назвали водителю, когда дама села в машину.

– Я не слышал.

– Вы останетесь здесь, понятно? Никуда не уходите. Я спущусь вниз и позвоню тому парню, о котором я вам говорил. Я хочу, чтобы он пришел сюда и выслушал вашу историю.

– Но он же коп!

– Я уже сказал: все будет в порядке. Вы нас не интересуете – ни его, ни меня. Вам не о чем беспокоиться. Но не вздумайте удрать отсюда, пока меня не будет, или вам придется плохо.

Он закрыл за собой дверь.

Голос на другом конце провода казался удивленным:

– У вас уже что–то есть?

– У меня уже кое–что есть, и я хочу, чтобы вы послушали и решили, важно это или не очень. Я думаю, вы сможете узнать больше, чем я. Я сейчас на углу Сто двадцать третьей улицы и Парк–авеню, в последнем доме около железнодорожных путей. Было бы лучше, если бы вы как можно скорее приехали сюда и посмотрели, чего все это стоит. Я поставил полицейского из патруля около входа, чтобы он понаблюдал за нищим, пока я не вернусь. Я звоню из автомата на углу, это единственный телефон поблизости. Я буду ждать вас внизу у подъезда.

Через несколько минут неподалеку притормозила патрульная машина, из которой на ходу выпрыгнул Берджесс. Автомобиль, не останавливаясь, поехал дальше, а Берджесс поспешил к подъезду, у которого стояли Ломбард и полицейский.

– Сюда, – сказал Ломбард и без дальнейших объяснений повернулся к двери.

– Я, наверное, могу продолжать обход, – сказал полицейский, двигаясь прочь.

– Большое спасибо, офицер, – крикнул ему вслед Ломбард. (Они оба были уже на лестнице). – Наверх до самого конца, – пояснил Ломбард, идущий впереди. – Этот парень дважды видел ее, в тот вечер и еще раз, неделю спустя. Он слепой: не смейтесь, липовый, конечно.

– Что ж, ради этого стоило приехать, – признал Берджесс.

Они, следуя друг за другом, миновали один лестничный пролет. Руки скользили по перилам.

– Он хочет, чтобы его не привлекали за обман. Боится полиции.

– Мы что–нибудь придумаем, если дело стоит того, – проворчал Берджесс.

Вторая площадка.

– Еще одна, – предупредил Ломбард, не дожидаясь вопроса.

Они берегли дыхание для следующего марша.

Третья площадка.

– Что стряслось со светом здесь, наверху? – выдохнул Берджесс.

Ломбард сбился с шага, словно его толкнули.

– Странно. Когда я спускался, там горела одна лампочка. Либо она перегорела, либо кто–то специально ее выкрутил.

– Вы уверены, что лампочка горела?

– Абсолютно. Я помню, у него в комнате было темно, но через открытую дверь проникал с лестницы свет.

– Лучше я пойду первым. У меня есть карманный фонарик. – Берджесс обогнал его и пошел впереди.

Должно быть, его мысли все еще были заняты погасшей лампочкой, когда на промежуточной между этажами площадке, на повороте, где лестница меняла направление, он вдруг пошатнулся, неуклюже взмахнул руками и рухнул на четвереньки.

– Осторожно, – предупредил он Ломбарда. – Отойдите назад.

Луч его фонарика метнулся наверх, освещая пространство между стеной и нижней ступенькой. Там наискосок лежала неподвижная, нелепо изогнутая фигура. Ноги свисали с последних ступеней, туловище целиком лежало на площадке, а голова, повернутая назад под неестественно острым углом, опиралась затылком о стену. На одном ухе болтались чудом не разбившиеся очки.

– Это он? – пробормотал Берджесс.

– Он, – коротко ответил Ломбард.

Берджесс наклонился над телом, что–то ощупывая, потом, выпрямившись, произнес:

– Шея сломана. Умер мгновенно.

Он посветил вверх, вдоль лестницы, затем поднялся по ней, внимательно глядя под ноги.

– Несчастный случай, – сделал вывод полицейский. – Оступился на верхней ступеньке, полетел вниз головой и с размаху ударился о стенку на площадке. Видны характерные следы на краю верхней ступеньки.

Ломбард медленно подошел к нему и горестно простонал:

– Нашел время для несчастного случая. Теперь у него ничего не узнаешь… – Он вдруг замолчал и при свете фонарика испытующе взглянул на детектива: – А вам не кажется, что тут дело нечисто?

– Мимо вас или мимо того парня никто не проходил, пока вы ждали у двери?

– Нет, ни туда, ни обратно.

– И вы не слышали звука падения?

– Нет, иначе мы бы вошли и посмотрели. Но пока мы вас ждали, через виадук по крайней мере дважды проходили длинные составы, а они грохочут так, что вы не слышите даже собственных мыслей. Может, тогда это и случилось.

Берджесс кивнул:

– Поэтому, вероятно, и другие обитатели дома ничего не слышали. Видите: слишком много здесь совпадений, чтобы можно было заподозрить нечто иное, кроме несчастного случая. Он мог десять раз удариться головой о стену и остаться в живых, мог даже свалиться и не сломать при этом шею. Он совершенно случайно погиб на месте, на это нельзя было рассчитывать.

– Хорошо, а лампочка? Сдается мне, тут тоже слишком много совпадений, а? Я знаю, что говорю: с лампочкой было все в порядке, когда я спускался по лестнице, чтобы позвонить вам. Если бы свет не горел, мне бы пришлось идти ощупью, а я спустился очень быстро.

Берджесс провел фонариком вдоль стены, пока не обнаружил лампочку. Она висела на кронштейне, торчащем из стены.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – сказал он, разглядывая лампочку. – Ведь его считали слепым; в любом случае, он большей частью ходил с закрытыми глазами, что в общем–то одно и то же, – так при чем же тут лампочка? Разве ему помешала бы темнота? По идее, в темноте он должен был увереннее двигаться, чем при свете, так как не привык полагаться на свои глаза.

– Может быть, в этом все и дело, – возразил Ломбард. – Может быть, он выбежал второпях, чтобы удрать, пока я не вернулся, и в спешке забыл закрыть глаза, оставил их открытыми. А с открытыми глазами он, наверное, чувствовал себя ничуть не лучше, чем вы или я в темноте.

– Ну, теперь вы окончательно запутались. Для того чтобы ослепить его, свет должен был гореть. А ваша версия строится на том, что свет не горел. И в любом случае, чего ради это стоило делать? Как можно было рассчитывать, что он оступится и, более того, сломает себе шею?

– Согласен, но все же какой–то странный несчастный случай. – Ломбард с досадой взмахнул рукой, делая шаг вниз. – Одно могу сказать: не нравится мне, что он произошел именно сейчас. Я не смогу от него ничего узнать…

– Сами знаете: такие вещи случаются весьма некстати.

Ломбард в раздражении спускался по лестнице, тяжело топая по ступеням.

– Все, чего от него можно было добиться, исчезло навсегда.

– Не отчаивайтесь. Может быть, вам удастся найти еще кого–нибудь.

– Но то, что знал он, утрачено. А эти сведения были под рукой, только и ждали, чтобы их нашли. – Он остановился на площадке, где лежало тело, и неожиданно обернулся. – Что случилось? Что это значит?

Берджесс указал на стену:

– Лампочка опять загорелась. Ваши шаги на лестнице встряхнули ее. Вот и объяснение тому, что произошло раньше, – когда он упал, что–то разъединилось. Проводка, видимо, неисправна. Так что свет тут ни при чем. – Он тронул Ломбарда за локоть. – Вы должны держаться в стороне. Я сам доложу о происшествии. Никто не должен знать, что вы каким–то образом замешаны в этой истории, если вы хотите продолжать.

Ломбард в подавленном настроении вышел на улицу, легкость исчезла из его походки, Берджесс остался наверху, рядом с неподвижным телом на площадке.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю