Текст книги "Школьные годы Тома Брауна"

Автор книги: Томас Хьюз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

– Слушай, Грин, – начал однажды вечером Снукс, – этот новенький, Гаррисон – он твой фаг?

– Да, а что?

– Я знал его ещё дома и хотел бы взять себе. Хочешь, поменяемся?

– А кого ты мне дашь?

– Давай посмотрим: Виллис, Джонсон – нет, этих я дать не могу. А вот Иста – пожалуй, могу тебе его дать.

– Ишь, какой умный нашёлся! – ответил Грин. – Давай лучше так: я дам тебе за Виллиса сразу двоих, если хочешь.

– Кого? – спрашивает Снукс.

– Холла и Брауна.

– И даром не возьму.

– Всё лучше Иста, они хоть не такие сообразительные, – сказал Грин, вставая и опираясь спиной о каминную доску. В сущности, он был неплохой парень, а в том, что он был не в состоянии справиться с зарвавшимся пятым классом, его вины не было. Глаза его поблёскивали, когда он продолжал:

– Я вам не рассказывал, как этот паршивец провёл меня в прошлом полугодии?

– Нет; как?

– Ну, он никогда не убирал мой кабинет как следует, просто ставил подсвечники на шкаф и сметал крошки на пол. Наконец, я жутко разозлился, поймал его и заставил сделать всю уборку при мне. Этот бездельник поднял такую пыль, что я чуть не задохнулся, было ясно, что до этого он пол не подметал. Когда он закончил, я сказал: «Так вот, молодой человек, теперь вы будете делать это каждое утро: подметать пол, снимать и стряхивать скатерть и везде вытирать пыль». «Ладно», – буркнул он. Ничуть не бывало, через день-два я увидел, что скатерть снимать он и не думает. Тогда я устроил ему ловушку: вечером нарвал кусочков бумаги и положил штук шесть под скатерть на стол. На следующее утро после завтрака я пришёл в кабинет, снял скатерть, – бумага, конечно, была на месте и упала на пол. Я был в ярости. «Ну, теперь ты попался», – подумал я и послал за ним, а сам уже достаю трость. Он явился как ни в чём не бывало, руки в карманах. «Я говорил тебе каждое утро стряхивать скатерть?» – заорал я. «Да», – говорит он. «Сегодня ты её стряхивал?» – «Да». «Ах ты врун! Вчера я положил на стол эти бумажки, если бы ты стряхивал скатерть, ты бы их увидел. Ну, сейчас ты у меня получишь!» Тут мой юнец достаёт одну руку из кармана, нагибается, поднимает две бумажки и протягивает мне. На каждой было написано большими буквами: «Гарри Ист, его метка». Юный мошенник обнаружил мою ловушку, убрал мои бумажки и положил другие, помеченные. Сначала я хотел отлупить его за наглость, но, по правде говоря, устраивать такие ловушки тоже не совсем честно, поэтому я не стал. До конца полугодия я ничего не мог с ним поделать, и в те недели, когда он дежурил, у меня в кабинете была такая грязь, что я сидеть там не мог.

– Они ещё и вещи портят, – вставил третий. – Холл и Браун на прошлой неделе дежурили вечером в коридоре. Я позвал фага и дал им почистить мои подсвечники; они с ними ушли и больше не появились. Прошло уже столько времени, что можно было почистить подсвечники три раза, и я пошёл их искать. В коридорах их не было, тогда я пошёл в холл, услышал музыку и там-то их и обнаружил: они сидели на столе и слушали Джонсона, который играл на флейте. А мои подсвечники торчали в каминной решетке, прямо в пламени, они раскалились докрасна и совершенно испортились. Поставить их прямо теперь невозможно, придётся новые покупать. Одно утешение – я как следует отлупил их обоих.

В такие переделки они попадали постоянно, и вот, отчасти по своей собственной вине, отчасти – по вине других, а отчасти – по вине обстоятельств, стали изгоями, людьми вне закона, и жили сегодняшним днём – безрассудной, отчаянной и полной превратностей жизнью, как это обычно и бывает в подобных случаях. Впрочем, они никогда полностью не теряли расположения младшего Брука, который был теперь вожаком в корпусе и только что перешёл в шестой класс. Диггс тоже стоял за них горой и давал им множество дельных советов, которые, однако, на пользу им не шли.

Даже когда дела в корпусе вполне наладились, а закон и порядок были восстановлены, что случилось вскоре после того, как младший Брук и Диггс перешли в шестой класс, им было нелегко вернуться в установленные рамки поведения, а их бесшабашные привычки ещё долго давали себя знать. Пока они были маленькими, на их проделки никто не обращал особого внимания, но теперь они уже считались учениками старших классов, а всех провинившихся оттуда отправляли прямо к Доктору; поэтому они всё чаще и чаще стали попадать в поле его зрения. Среди своих собственных сверстников они считались заводилами, поэтому он, знавший все, считал нужным за ними приглядывать.

Пока ещё было непонятно, что из них получится – хорошее или плохое, а мальчики подобного типа доставляют больше всего беспокойства такому учителю. О том, как их впервые отправили к Доктору, здесь уже рассказывалось, и воспоминания об этом у них остались настолько приятные, что они боялись его куда меньше, чем другие ребята их положения. «Это всё из-за взгляда, – часто говорил Том Исту, – все просто боятся его взгляда. Помнишь, как мы опоздали на час к закрытию в моё первое полугодие, а он нам и слова не сказал?»

Однако когда Том попал к нему в следующий раз, беседа оказалась совсем другого свойства. Это приключилось примерно в то время, о котором мы сейчас рассказываем, и было первой из серии неприятностей, в которые умудрился попасть наш герой.

Река Эйвон в том месте, где стоит Рагби, представляет собой довольно мутный поток с медленным течением, в котором водятся голавль, плотва, елец и попадаются маленькие щучки, но никакой ценной рыбы ни для еды, ни для спорта вы там не найдёте. Зато эта речка хороша для купания, потому что в ней много удобных маленьких заводей и несколько подходящих для плавания плёсов на расстоянии не более мили, и всё это в двадцати минутах ходьбы от школы. Эту милю берега Попечительский совет школы арендовал для купания учеников. Тропа, ведущая в Браунсовер, пересекала реку по так называемым «планкам» – старому странному мосту в одну планку шириной, который тянулся в луга на пятьдесят – шестьдесят ярдов с каждой стороны реки, потому что зимой она часто выходила из берегов. Выше по течению находились места купания для младших мальчиков: Слит, где сначала купались все новенькие под присмотром троих специально нанятых надёжных людей, до тех пор, пока не докажут, что хорошо умеют плавать, после чего им разрешалось перейти в Энсти, ярдов на сто пятьдесят ниже по течению. Там был омут в шесть футов глубиной и двенадцать шириной, который мелкота переплывала, пыхтя и отдуваясь, и считала для себя великим достижением выбраться из его глубин. Ниже «планок» были более глубокие и широкие омуты, первый из них назывался Рэтисло, а последний – Свифт. Это был знаменитый омут, местами глубина его достигала десяти – двенадцати футов, а ширина – тридцати ярдов, и там же начинался отличный плёс для плавания, который тянулся до самой мельницы. Свифт был местом купания для пятого и шестого классов, там были две лесенки к воде и трамплин; в других местах было по одной лесенке, и там купались все остальные, хотя каждый корпус в большей степени отдавал предпочтение тому или иному месту. В то время Школьный корпус предпочитал омут Рэтисло, и Том с Истом, которые плавали как рыбы, бывали там на протяжении всего лета всегда по два, а часто и по три раза в день.

Мальчики также имели право (или думали, что имеют) ловить рыбу на этом участке реки, и не желали понимать, что это право (если оно вообще существовало) касалось только стороны Рагби. Увы, джентльмен, которому принадлежал противоположный берег, сначала смотрел на это сквозь пальцы, но потом велел своим егерям не разрешать мальчишкам удить на его стороне, что привело вначале к пререканиям, а потом и к дракам между егерями и мальчишками. Страсти накалились до такой степени, что, когда хозяин вместе с егерями явился в школу на перекличку опознать виновных после жестокой драки, последовавшей за тем, как одного из егерей окунули в воду, то сам Доктор и ещё пять-шесть присутствовавших учителей еле-еле смогли сохранить порядок. Даже присутствие Доктора не смогло прекратить свист, а четверо дежурных старост шагали вдоль рядов со своими тростями, выкрикивая «Тишина!» во всю силу лёгких. Главные виновники, однако, были опознаны и выпороты, но вскоре оказалось, что победившая сторона тем самым сунула руку в осиное гнездо. Когда хозяин проезжал верхом мимо школьных ворот, ему свистели вслед, а когда он направил коня на толпу мальчишек и попытался отстегать их хлыстом, ему ответили ударами крикетных бит, а несчастные егеря, в обязанности которых входило следить за берегом, влачили жалкое существование.

Ребята из Школьного корпуса, занимавшие то же положение, что и Том, в знак протеста против тирании и ограничения своих законных развлечений все как один пристрастились к рыбалке во всех её видах, а особенно к закидушкам, которые ставятся на ночь. Владелец маленького магазинчика рыболовных снастей наверняка сколотил бы себе капитал, если бы эта мания продержалась подольше, а кроме того, изготовлением снастей стали заниматься несколько цирюльников. Мальчишки имели большое преимущество перед своими врагами, ведь большую часть дня они проводили на лоне природы у реки, и, устав от купания, могли вылезти на противоположную сторону и поудить или поставить закидушку, покуда не показывался егерь, а потом бултыхнуться в воду, переплыть на свою сторону и смешаться с другими купальщиками, – у егерей хватало ума не преследовать их через речку.

В таком положении были дела, когда в один прекрасный день Том с тремя-четырьмя товарищами купался на Рэтисло и, конечно же, вытаскивал и заново ставил закидушки. Они уже вышли из воды и возились около своей одежды, как вдруг обнаружили на противоположном берегу человека в вельветовом охотничьем костюме. Это был новый егерь, поэтому они его не узнали и не обратили на него внимания до тех пор, пока он не оказался прямо напротив них и не начал так:

– Я только что видел, как кое-кто из вас, юные джентльмены, удил вот на этой стороне.

– Эй, а ты кто такой? Тебе-то какое дело, Вельвет?[106]Note106
  Вельвет – английские лесники и егеря той эпохи традиционно носили вельветовую одежду. Отсюда прозвище Вельвет.


[Закрыть]

– Я новый помощник лесничего, и хозяин велел мне глаз не спускать с вас, ребята. И я вам сразу говорю, держитесь-ка лучше на своей стороне, а не то мы поссоримся.

– Валяй, Вельвет, облегчи душу, а мы послушаем.

– Глянь, старина, – закричал Ист, поднимая кверху несколько жалких маленьких рыбёшек, – может, понюхаешь их и определишь, под каким берегом они жили?

– Могу дать вам совет, егерь, – закричал Том, который сидел в одной рубашке и болтал ногами в воде, – идите лучше к Свифту, там наши старшие, они мастера по части рыбалки, у них такие снасти, что можно ловить пятифунтовых!

Том был ближе всех к егерю, и тот, начиная сердиться из-за их зубоскальства, пристально на него посмотрел, как будто желая запомнить на будущее. Том ответил ему не менее пристальным взглядом в упор, а потом расхохотался и запел популярную в Школьном корпусе песенку:

 
Раз как-то мы с товарищем
Налаживали снасть.
Лесник на нас уставился —
Подумаешь, напасть!
Мы, друзья, умеем драться,
Быстро бегать, тихо красться,
Если хочется удить —
Значит, так тому и быть!
 

Припев среди взрывов хохота подхватили остальные, а егерь, ворча, отправился восвояси, но было видно, что у него что-то на уме. Мальчики тут же забыли об этом случае.

Каждая паршивая маленькая рыбка в Эйвоне не теряла времени даром и набивала свою утробу сотнями этих мушек ежедневно, и каждый любитель славного ремесла был на реке, чтобы отомстить этим обжорам за бедных подёнок.

Поэтому в четверг после обеда Том, одолжив у Иста новую удочку, в одиночестве направился к реке. Некоторое время он удил без особого результата, клёва не было совсем; но, прохаживаясь по берегу, он вдруг обнаружил, что в заводи с другой стороны реки, в тени раскидистой ивы, кормится крупная рыба. Речка в этом месте была глубокой, но ярдах в пятидесяти ниже по течению была отмель. Туда-то он поспешно направился и, забыв о егерях, землевладельцах, строгих запретах Доктора и вообще обо всём на свете, закатал брюки и пошлёпал на ту сторону, и уже минуты через три полз на четвереньках к зарослям ив.

Крупные голавли нечасто задаются серьёзной целью, но как раз эти полностью сосредоточились на кормёжке, и за полчаса Мастер Том вытащил трёх бьющихся рыбин и положил их у подножия ивы. Как раз когда он наживлял крючок, чтобы забросить его в четвёртый раз, он заметил человека, идущего по берегу не более чем в сотне ярдов от него. Присмотревшись, он увидел, что это тот самый егерь. Мог ли он успеть добежать до отмели раньше него? Нет, только не с удочкой. Оставалось только залезть на дерево. Том стал карабкаться изо всех сил, таща за собой удочку, и только-только успел забраться на большую ветку, нависавшую футах в десяти над речкой, как егерь подошёл к ивам. Сердце Тома сильно билось, когда он проходил под его деревом; ещё два шага, и всё обошлось бы, но тут его внимание привлёк блеск чешуи пойманной рыбы, и он остановился у подножия дерева. Он подобрал рыбу одну за другой; по её виду сразу было ясно, что её поймали не больше часа тому назад. Егерь начал обыскивать ивовые заросли. Том плотнее прижался к ветке, на которой сидел. «Если бы только можно было спрятать удочку, – думал он, потихоньку подвигая её так, чтобы прижать к телу. – Ивы не выбрасывают двенадцатифутовых побегов из орешника, к тому же без листьев». Увы! Егерь сначала услышал шорох, потом заметил удочку, а потом – руку и ногу Тома.

– Так вот ты где? – сказал он, подбегая к стволу. – А ну слезай сию минуту!

«Попался, – подумал Том, но ничего не ответил. Он поспешно разбирал удочку. – Да, вляпался по уши, если только не удастся взять его измором». Сначала он подумывал спрыгнуть с ветки в речку и выбраться на своей стороне, но берег там был такой крутой, а заросли настолько густые, что он оставил эту мысль. Егерю хватило бы времени перебраться вброд, прежде чем он сумел бы выбраться из воды. Тут он услышал, что егерь лезет по стволу. Вот это уже совсем никуда не годилось, и Том полез обратно, туда, где ветка отходила от ствола, и встал там с поднятой удочкой.

– Эй, Вельвет, если полезешь дальше, береги пальцы!

Егерь остановился, посмотрел вверх и с усмешкой сказал:

– Э-э, да это, никак, ты, молодой хозяин? Вот свезло! Давай слезай, говорю, тебе же лучше будет!

– Спасибо, Вельвет, мне и здесь отлично, – сказал Том, сжимая удочку и готовясь к драке.

– Ладно, сиди себе на здоровье, – сказал егерь, спускаясь вниз и усаживаясь на берегу. – Мне-то спешить некуда. Я тебе покажу, как обзывать честных людей.

«Вот оно, моё везенье, – подумал Том, – и зачем я его обозвал? Если бы я назвал его «егерь», может, ещё и удалось бы договориться. Матч-реванш в его пользу».

Егерь тем временем спокойно вытащил трубку, набил её табаком и зажёг, не спуская глаз с Тома, который с несчастным видом сидел на ветке – печальное зрелище для людей и рыб. Чем больше он думал о создавшемся положении, тем меньше оно ему нравилось. «Скоро вторая перекличка», – думал он. Егерь невозмутимо курил. «Если он отведёт меня в школу, меня точно выпорют. Не могу же я торчать здесь всю ночь. Может, предложить ему деньги?»

– Слушайте, егерь, – кротко сказал он, – отпустите меня за два шиллинга, а?

– И за двадцать не отпущу, – проворчал его преследователь.

Так они и сидели. Уже давно закончилась вторая перекличка, солнце бросало косые лучи сквозь ветви ивы, намекая на то, что уже недалеко до закрытия.

– Я слезаю, егерь, – сказал, наконец, Том со вздохом. – Что вы намерены делать?

– Отведу тебя в школу и сдам Доктору, такие мои распоряжения, – сказал Вельвет, выбивая золу из четвёртой трубки, которую успел выкурить, а потом вставая и встряхиваясь.

– Хорошо, – сказал Том, – только без рук, понятно? Я сам пойду, так что никаких хватаний за воротник.

Егерь посмотрел на него с минуту и, наконец, сказал:

– Ладно.

Том слез и понуро направился к Школьному корпусу в сопровождении егеря. Они пришли к самому закрытию. Когда они проходили школьные ворота, Головастик и ещё несколько человек, стоявшие там, сообразили, что произошло, и выскочили с криком «На помощь!» Но Том покачал головой, и они только проводили их до калитки Доктора, и, очень озадаченные, отправились назад.

Каким суровым оказался Доктор, и насколько он отличался от того, каким Том видел его здесь в прошлый раз! Егерь рассказал ему всю историю, не опустив и того, что Том его обзывал.

– Честное слово, сэр, – вмешался виновный, – я назвал его только «Вельветом»!

Доктор задал лишь один вопрос.

– Вы знаете правило насчёт берегов, Браун?

– Да, сэр.

– Ждите меня завтра после первого урока.

– Так я и думал, – пробормотал Том.

– А как насчёт удочки, сэр? – спросил егерь. – Хозяин сказал, что мы можем оставлять все удочки себе…

– Пожалуйста, сэр, – вмешался Том, – только не удочку, она не моя!

Доктор взглянул озадаченно, но егерь, который, в сущности, был добрый малый, смягчился при виде горя Тома и не стал требовать удочку. На следующее утро Тома выпороли, а ещё через несколько дней он встретил Вельвета и дал ему полкроны за то, что тот не стал настаивать на удочке, и с тех пор они стали большими приятелями; и я с сожалением должен сказать, что Том перетаскал ещё немало рыбы из-под той ивы, и Вельвет его больше не ловил.

Не прошло и трёх недель, как Том, на этот раз вместе с Истом, снова оказался перед Доктором. На этот раз, однако, он не был столь ужасен. За несколько дней до того они исполняли обязанности фагов при игре в мяч – приносили мячики, которые выскакивали со двора. Наблюдая за игрой, они заметили, как штук пять – шесть почти новых мячей залетело на крышу школы.

– Слушай, Том, – сказал Ист после того, как их отпустили, – как думаешь, можно достать оттуда мячи?

– Давай попробуем.

Они внимательно осмотрели стены, купили больших гвоздей и одолжили у Стампса большой молоток, и после одной – двух неудачных попыток залезли на крышу школы, где нашли огромное количество мячиков. На крыше им так понравилось, что они провели там всё своё свободное время, выцарапывая и вырезая свои имена на крыше каждой башни; и, наконец, в качестве последнего штриха, написали «Г. Ист, Т. Браун» на минутной стрелке больших часов. Делая это, они придерживали стрелку, что нарушило работу механизма. На следующее утро, когда учителя и ученики вошли во внутренний двор по дороге на молитву, они обнаружили, что на часах без трёх минут. Решив, что спешить некуда, они задержались во дворе. Когда часы начали бить, двери были уже закрыты, и полшколы опоздало. Томаса, служителя из Школьного корпуса, послали разобраться в этом деле, он обнаружил на минутной стрелке имена наших героев и сообщил об этом Доктору. За ними послали, и они отправились к Доктору, в то время как толпа их приятелей делала различные насмешливые пантомимические предположения об их дальнейшей судьбе.

Но Доктор, выслушав их историю, не придал этому особого значения и только задал им выучить на память по тридцать строк из Гомера, да ещё прочитал лекцию о том, что подобные подвиги часто заканчиваются сломанными костями.

Увы! Чуть ли не на следующий день в городе была ярмарка, и, поскольку в последнее время такие события сопровождались скандалами с местными жителями и другими неприятными происшествиями, после утренней молитвы Доктор распорядился, чтобы ни один ученик в город не ходил. Поэтому Ист и Том отправились туда после второго урока с единственной целью – сделать то, что было запрещено. Сначала они пошли в поля, а потом повернули и вышли на дорожку, которая вела в город, пошли по ней и нос к носу столкнулись с одним из учителей в тот самый момент, когда выходили на Хай-Стрит. Учитель этот, хотя и был очень умным человеком, но справедливостью не отличался: он уже поймал несколько своих собственных учеников и в наказание задал им учить на память строчки; а Тома и Иста, которые его учениками не были, он отправил прямо к Доктору; тот спросил, были ли они на утренней молитве, и как следует высек.

Порка эта на пользу им не пошла, поскольку свою поимку они считали несправедливой. Но это произошло в самом конце полугодия, и на следующий вечер Томас постучал в дверь их кабинета и сказал, что Доктор хочет их видеть. Они в испуге переглянулись. Что это может быть? О какой из их бесчисленных проделок ему стало известно? Однако мешкать было нельзя, и они отправились к нему в кабинет. Там их ждал Доктор, он не был сердит, но очень серьёзен. «Он послал за ними, потому что хочет серьёзно поговорить с ними перед отъездом домой. За это полугодие каждый из них был высечен несколько раз за грубое и преднамеренное нарушение правил. Так продолжаться не может. Они не приносят пользы ни себе, ни другим, особенно теперь, когда перешли в старшие классы и имеют влияние на других учеников. Кажется, они думают, что правила – это просто чей-то каприз, и что создаются они ради удовольствия учителей. Но это не так, правила создаются ради блага всей школы. Они должны и будут выполняться. Тем, кто нарушает их преднамеренно или же по легкомыслию, придётся покинуть школу. Ему будет жаль, если он окажется вынужденным отослать их, потому что школа могла бы принести ещё много пользы им обоим, и он хочет, чтобы они серьёзно подумали на каникулах о том, что он сейчас им сказал. Доброй ночи».

Они поспешили к себе, ужасно напуганные: мысль о том, что их могут исключить, никогда раньше не приходила им в голову и была совершенно невыносимой.

Выходя, они столкнулись в дверях с Холмсом, крепким жизнерадостным старостой из другого корпуса, который направлялся к Доктору, и слышали, как тепло и сердечно Доктор поздоровался с ним, – совсем не так, как с ними. Потом дверь закрылась, и они возвратились к себе в кабинет с тяжёлым сердцем и твёрдым решением не нарушать больше правила.

Пять минут спустя учитель их класса – образцовый молодой учитель, который только недавно прибыл в школу – постучал в дверь кабинета Доктора. Доктор сказал:

– Войдите! – и продолжал, обращаясь к Холмсу, – понимаете, официально мне ничего не известно об этом случае, и если я обращу на него внимание вообще, то должен буду публично исключить мальчика. Я не хочу делать этого, мне кажется, что что-то хорошее в нём всё же есть. У нас нет другого выхода, кроме телесного наказания.

Он сделал паузу, чтобы пожать руку учителю, то же сделал и Холмс, а потом приготовился уйти.

– Я понял. Доброй ночи, сэр.

– Доброй ночи, Холмс. И помните – основательная порка в присутствии всего корпуса.

Когда за Холмсом закрылась дверь, Доктор в ответ на озадаченный взгляд своего помощника коротко пояснил:

– Вопиющий случай наезда. Вартон, глава корпуса, очень хороший парень, но хрупкого сложения и большой силой не обладает, а сильная физическая боль – единственный способ с этим бороться. Поэтому я попросил заняться этим Холмса. Он очень надёжный и старательный, и силы у него достаточно. Я бы хотел, чтобы столько же было у всех шестиклассников. Без этого здесь нельзя, если мы намерены поддерживать порядок вообще.

Я пишу эту книгу не для учёных педантов, которые, конечно, тут же навострят свои длинные уши и завоют, а вернее, закричат по-ослиному, в осуждение этой истории. Ладно, не возражаю. Но вот что я хотел бы добавить для вас, мальчики: в тот же вечер Холмс созвал общее собрание своего корпуса и произнёс речь по поводу того случая, а потом задал виновнику «основательную порку»; и много лет спустя тот нашёл Холмса, чтобы поблагодарить его и сказать, что это было самое доброе дело, которое кто-либо когда-либо сделал для него в жизни, и что это стало поворотной точкой в формировании его характера. Он вырос очень хорошим парнем, и школа могла им гордиться.

Потом они заговорили о другом, и Доктор сказал:

– Я хочу поговорить с вами о двух учениках из вашего класса, Исте и Брауне. Я только что беседовал с ними. Что вы о них думаете?

– Ну, прилежными учениками их не назовёшь, они очень легкомысленные, а энергия у них бьёт через край. Но всё-таки они мне нравятся. Думаю, что, в сущности, они хорошие ребята.

– Я рад, что вы так думаете. Я и сам того же мнения. Но они меня сильно беспокоят. Они активные, смелые ребята, среди фагов в моём корпусе они заводилы. Мне было бы жаль их терять, но я не смогу оставить их в школе, если они не остепенятся. Уже через год они могут стать очень вредным примером для младших.

– Надеюсь, вы их всё же не отошлёте, – сказал учитель.

– Я тоже надеюсь, что до этого не дойдёт. Но сейчас после каждого полувыходного я так и жду, что на следующее утро мне придётся пороть кого-нибудь из этих двоих за какую-нибудь глупую легкомысленную выходку. Я буквально вздрагиваю при виде их обоих.

С минуту они молчали. Потом Доктор заговорил снова:

– Они не чувствуют, что в школе у них есть серьёзные обязанности. Как дать им это почувствовать?

– Мне кажется, что, если поручить одному из них заботиться о каком-нибудь маленьком мальчике, они бы остепенились. Браун самый отчаянный из двоих, думаю, Ист без него не попадал бы в такое количество историй.

– Хорошо, – сказал Доктор с чем-то, похожим на вздох, – я подумаю об этом.

И они заговорили о другом.