Текст книги "Школьные годы Тома Брауна"

Автор книги: Томас Хьюз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

– Итак, молодые люди, – начал Доктор, стоя спиной к камину и одну руку заложив под фалды фрака, а во второй сжимая резец; когда он их оглядывал, глаза его поблёскивали, – из-за чего же вы опоздали?

– С вашего позволения, сэр, мы бежали с «Зайцами и собаками» и заблудились.

– Ага! Отстали, не так ли?

– Видите ли, сэр, – выступил вперёд Ист, которому не хотелось, чтобы Доктор плохо подумал о его атлетических способностях, – мы добежали до Барби вместе со всеми, но потом…

– Мальчик мой, на кого ты похож! – перебил его Доктор, взору которого теперь полностью открылось жалкое состояние костюма Иста.

– Это я упал на дороге, сэр, – сказал Ист, бросая взгляд на свою одежду, – там как раз проезжала Старая Свинья…

– Что-что? – переспросил Доктор.

– Оксфордский дилижанс, сэр, – объяснил Холл.

– Ах да, Регулятор, – сказал Доктор.

– Ну, я хотел залезть и растянулся, – продолжил Ист.

– Надеюсь, ты не ушибся? – спросил Доктор.

– Нет, сэр.

– Ладно, бегите к себе наверх, переоденьтесь, а потом скажите экономке, чтобы дала вам чаю. Вы ещё слишком маленькие, чтобы участвовать в таких больших забегах. Скажите Уорнеру, что я вас видел. Доброй ночи.

– Доброй ночи, сэр, – и мальчики поспешили прочь в очень приподнятом настроении.

– Вот молодчина, даже не задал нам учить двадцать строк на память! – сказал Головастик, когда они добежали до спальни; а ещё через полчаса они сидели у камина в комнате экономки за роскошным чаем, к которому им дали ещё и холодного мяса. «Тут жратва в два раза лучше, чем в холле», – заметил Головастик, набивая себе рот тостом с маслом. Все горести были позабыты, и они тут же решили принять участие в первом же большом забеге следующего полугодия и заявили, что «Зайцы и собаки» – отличная игра.

Через пару дней большой коридор, в который выходили двери спален, освободился от сундуков и чемоданов; их отнесли вниз, чтобы экономка могла сложить вещи к отъезду, а освободившееся место стало использоваться для игр – верный признак конца полугодия.

Потом начали составляться компании для путешествия домой, и Том присоединился к одной из них, которая должна была нанять карету четвернёй до Оксфорда.

Наконец, пришла последняя суббота, в которую Доктор посетил каждый класс, чтобы раздать награды и выслушать доклады учителей о том, как вели себя они и их подопечные; Тома, к его великому восторгу, похвалили, и он был переведён в младший четвёртый класс, где уже учились все его друзья по Школьному корпусу.

В четыре часа утра следующего вторника в комнатах экономки и заведующей хозяйством уже был готов кофе, и мальчики, тепло укутанные в пальто и шарфы, торопливо его пили, бегали взад-вперёд, спотыкались о свой багаж и все одновременно задавали вопросы; у ворот школы их ждали несколько карет, в том числе и карета четвернёй, которую наняли Том с компанией; почтальоны по этому случаю надели свои лучшие куртки и бриджи, а специально нанятый музыкант во всю мочь играл на корнете[94]Note94
  Корнет-а-пистон, духовой музыкальный инструмент.


[Закрыть] «Южный ветер и хмурое небо», перебудив половину всех мирных обитателей Хай-Стрит.

Шум, гам и суматоха усиливались с каждой минутой, носильщики сгибались под тяжестью сумок и сундуков, корнетист играл всё громче. Старый Томас сидел в своей каморке, а рядом с ним стояла большая жёлтая сумка, из которой он выдавал каждому деньги на проезд, сверяя в свете единственной свечи сумму в своём собственном, грязноватом и написанном каракулями списке, с суммой, проставленной в списке Доктора; он морщился от напряжения, наклонял голову набок, и очки у него запотели. Дверь каморки он предусмотрительно запер, и все свои финансовые операции осуществлял через окошко, а то иначе его бы быстро довели до сумасшествия и оставили без денег.

– Томас, пожалуйста, поскорее, а то мы не успеем на дилижанс в Данчёрче!

– Вот твои деньги, Грин, держи.

– Эй, Томас, а Доктор сказал, что мне причитается два фунта десять шиллингов, а ты дал мне только два фунта.

Боюсь, что здесь Мастер Грин слегка кривит душой. Томас ещё сильнее склоняет голову набок и продолжает разбирать свой грязный список. Тем временем Грина отпихивают от окошка.

– Эй, Томас, не обращай на него внимания, давай мне мои тридцать шиллингов.

– И мои тоже!

– И мои! – кричат остальные.

Один за другим все члены компании Тома получили свои вещи и деньги и вышли из ворот; корнетист вовсю наяривает «Капли бренди», вероятно, эта мелодия навеяна парой стаканчиков, которую он уже успел пропустить за компанию с почтальонами. Весь багаж тщательно убирается внутрь кареты и в переднее и заднее багажные отделения, так что снаружи не видно ни одной шляпной картонки. Пятеро-шестеро младших ребят с трубочками для стрельбы горохом, а с ними и корнетист, помещаются на задних сиденьях; на передние места садятся старшие, большинство из них курит, – не ради удовольствия, но чтобы показать, что они теперь настоящие джентльмены, а это наиболее верный способ засвидетельствовать этот факт перед обществом.

– Карета Робинсона будет здесь через минуту, они заехали за кем-то в город. Подождём, пока они появятся, и устроим гонки, – говорит предводитель. – Ребята, полсоверена каждому, если при въезде в Данчёрч обгоним их на сто ярдов.

– Хорошо, сэр, – говорят почтальоны, ухмыляясь.

Минуты через две появляется карета Робинсона, тоже с корнетистом, и гонки начинаются – лошади несутся галопом, мальчишки кричат, почтальоны громко трубят в рожки. Наверно, у школьников, как и у моряков, есть своё особое Провидение, иначе они перевернулись бы двадцать раз, пока проехали первые пять миль; кареты то несутся вровень, и мальчишки на крышах обмениваются градом горошин; то чуть не сталкиваются с дилижансом, который выехал раньше них; то выезжают на насыпь, то проезжают над глубокой канавой, да так, что одно колесо висит в воздухе; и всё это – ранним утром в кромешной тьме, при свете одних только фонарей.

Наконец, всё это позади, никого не переехали, кроме старой свиньи на Саутэм-Cтрит, а последние горошины расстреляли на Корнмаркет[95]Note95
  Корнмаркет (cornmarket, cornmarket street) – одна из центральных улиц Оксфорда, на которой сосредоточено большое количество магазинов.


[Закрыть] в Оксфорде, куда приехали между одиннадцатью и двенадцатью часами утра и где роскошно позавтракали в гостинице «Ангел», за что, разумеется, пришлось заплатить.

Так выглядела гостиница «Ангел» в Оксфорде в 1820 гг.

Здесь компания распалась, каждый отправился в свою сторону; Том, несмотря на то, что в кармане у него осталось всего пять шиллингов, а до дому ещё двадцать миль, с важностью, достойной лорда, нанимает карету с парой лошадей.

– Куда, сэр?

– «Красный Лев» в Фаррингдоне, – говорит Том и даёт конюху шиллинг.

– Хорошо, сэр. Красный Лев, Джем, – говорит конюх почтальону, и Том отбывает по направлению к дому. Он знает хозяина гостиницы в Фаррингдоне и просит этого достойного человека заплатить за оксфордских лошадей и отправить его дальше в другой карете; и вот шикарный молодой человек прибывает под отчий кров. Сквайр Браун довольно кисло смотрит на необходимость оплаты двух фунтов десяти шиллингов дорожных расходов из Оксфорда. Но мальчик так рад вернуться домой и так отлично выглядит, и привез такую хорошую характеристику, и с таким восторгом рассказывает про Рагби, что Сквайр быстро смягчается. В тот день Том Браун впервые сел обедать в шесть часов вечера вместе с родителями – большой шаг в жизни. И вряд ли во всей Англии садились в тот день за стол три более счастливых человека, чем Сквайр, его жена и Том Браун по окончании своего первого полугодия в Рагби.

Глава VIII Война за независимость

 
Те рабы, кто предпочтут
Правде – ложь, борьбе – хомут,
И готовы век дрожать,
Лишь бы риска избежать.
 

Дж. Р.Лоуэлл, «Стансы к свободе»

Младший четвёртый класс, в котором Том очутился в начале следующего полугодия, был самым большим классом среди всех младших и насчитывал более сорока учеников. Здесь были юные джентльмены всех возрастов в промежутке от девяти до пятнадцати лет; ту часть своей энергии, которая посвящалась латыни и греческому, они тратили на книгу Ливия,[96]Note96
  Книга Ливия – «История Рима от основания города» Тита Ливия, одного из самых известных римских историков.


[Закрыть] «Буколики» Вергилия и «Гекубу» Еврипида, которые вдалбливались небольшими ежедневными порциями. Вести этот злополучный младший четвёртый было нелёгкой задачей для бедного учителя, потому что более неудачного по составу класса не было во всей школе. Здесь застревали здоровенные, но тупые мальчики, которые, хоть убей, не могли усвоить основы, и представляли собой попеременно объект то насмешек, то ужаса для младших, которые потешались над ними на уроках, а потом бывали биты за это во внеурочное время. В этом классе было не менее трёх несчастных, ходивших уже во фраках, с заметным пушком на подбородке, которых учитель вместе с Доктором всё время пытались протолкнуть в следующий класс, но все их самые добрые намерения разбивались об их полную неспособность переводить и делать грамматический разбор. Затем шла основная масса класса, мальчики одиннадцати – двенадцати лет, – самого озорного и бесшабашного возраста британской молодёжи, типичными представителями которого были Том и Ист.

Домашние задания младшего четвёртого и всех классов младше выслушивались в большом школьном здании, а готовиться самостоятельно им ещё не доверяли; поэтому учителя загоняли их в помещение за три четверти часа до урока, и там, рассевшись по скамейкам, они долбили свои двадцать строк Вергилия или Еврипида с грамматикой и словарём, среди такого гвалта, как при вавилонском столпотворении. Учителя ходили по зданию взад-вперёд или сидели за столами, читая или проверяя работы, и старались, по мере возможности, поддерживать порядок. Но младший четвёртый был слишком велик, одному человеку с ним было не справиться, и это делало его идеальным классом, прямо-таки раем, для юных разгильдяев, которые составляли основной его элемент.

Том, как уже говорилось, был переведён из третьего с хорошей характеристикой, но искушения младшего четвёртого оказались слишком сильны для него, и вскоре он разболтался и стал таким же неуправляемым, как и все остальные. Однако в течение нескольких недель ему удавалось поддерживать видимость прилежания, и учитель смотрел на него благосклонно, пока ему не открыл глаза следующий небольшой эпизод.

Кроме того стола, за которым сидел учитель, в углу стоял ещё один большой стол, за которым никто не сидел. Добежать первым и занять место за этим столом, который стоял на возвышении из трёх ступенек, и за которым помещалось четверо мальчиков, было заветной мечтой всего младшего четвёртого класса; ссоры за обладание этими местами создавали такой беспорядок, что, в конце концов, учитель вообще запретил подходить к этому столу. Но это послужило вызовом для самых безрассудных голов, и, поскольку стол был достаточно вместительный, чтобы двое мальчиков могли спрятаться в нём полностью, он редко пустовал, невзирая на вето. Спереди были прорезаны маленькие дырочки, сквозь которые его обитатели могли видеть, как учителя ходят туда и сюда, а когда приближалось время урока, они по одному выползали из него и спускались по ступенькам, когда учитель поворачивался спиной, и смешивались с общей массой на скамейках внизу. Том и Ист успешно занимали этот стол с полдюжины раз, и настолько осмелели, что стали потихоньку играть в нём в шарики, когда учителя отходили в другой конец. К несчастью, однажды они так сильно увлеклись игрой, что шарик выскользнул из пальцев Иста и медленно покатился вниз по ступенькам прямо на середину помещения, как раз в тот момент, когда учителя, дойдя до противоположного конца, повернули назад и оказались лицом к столу. Малолетние правонарушители видели сквозь прорези в столе, как учитель не спеша проследовал прямо к их убежищу, а все мальчики по соседству, конечно же, оставили свою работу и стали смотреть, что же будет; и их не просто постыдно выволокли наружу и отлупили тростью по рукам тут же на месте, они ещё потеряли репутацию прилежных учеников. Правда, поскольку ту же участь разделяли три четверти класса, это их не слишком угнетало.

Единственными моментами, в которые их заботила учёба, были ежемесячные экзаменовки, когда Доктор в течение одного ужасного часа экзаменовал их класс по тому материалу, который они прошли за месяц. Вторая по счёту такая экзаменовка наступила вскоре после того, как Том потерял свою репутацию, и утром экзаменационного дня он стоял во время утренней молитвы вместе с другими учениками своего класса в состоянии, весьма далёком от приятного предвкушения.

Молитва и перекличка в тот день показались им вдвое короче, чем обычно, и они ещё не успели перевести ни крошки из трудных отрывков, отмеченных на полях книг, как Доктор уже стоял рядом с их учителем и о чём-то шёпотом с ним говорил. Том не мог разобрать ни слова и не смел поднять глаза от книги, но посредством какого-то магнетического инстинкта знал, что лицо Доктора мрачнеет, взгляд загорается возмущением, а левая рука всё сильнее стискивает край академической мантии. Напряжение было мучительным, и Том знал, что его, как принадлежащего к Школьному корпусу, вполне могут вызвать, чтобы дать урок остальным. «Пусть только начинает, – думал Том, – мне уже всё равно».

Наконец шёпот прекратился, и прозвучала фамилия – но не Браун. На мгновение он оторвался от книги, но лицо Доктора было слишком ужасно, Том не согласился бы встретиться с ним глазами ни за что на свете и снова зарылся в книгу.

Первым вызвали умненького и весёлого мальчика из Школьного корпуса, одного из их компании; он приходился Доктору каким-то родственником, был его любимцем и своим человеком у него в доме, потому-то его и выбрали первой жертвой.

– Triste lupus, stabulis,[99]Note99
  triste lupus, stabulis (лат.) – Опасен волк для конюшни. Ошибка мальчика основана на том, что в английском языке есть слово tristful – «печальный». Кроме того, triste значит «печальный» по-французски, что также могло сбить его с толку, если он обладал некоторым знанием этого языка.


[Закрыть] – начал несчастный малый, и, запинаясь, прочитал ещё восемь или десять строк.

– Достаточно, – сказал Доктор, – теперь переводи.

При обычных обстоятельствах тот, возможно, перевёл бы этот отрывок неплохо, но теперь он совсем потерял голову.

– Triste lupus, печальный волк, – начал он.

По всему классу пробежала дрожь, а гнев Доктора вырвался, наконец, наружу; он сделал три шага по направлению к переводчику и залепил ему пощечину. Удар был не особенно сильный, но мальчик от неожиданности подался назад, зацепился за стоявшую сзади скамью и полетел на пол. Во всем здании повисла мёртвая тишина; это был первый и последний раз на памяти Тома, когда Доктор ударил ученика на уроке. Должно быть, искушение было невыносимым. Однако несчастная жертва спасла свой класс, потому что Доктор повернулся к скамейке лучших учеников и гонял их в течение остального часа; и, хотя по окончании экзаменовки все они получили от него такие оценки, которых долго не могли забыть, этот знаменательный день окончился без суровых кар вроде порки или других наказаний. Поэтому перед вторым уроком каждый из сорока юных разгильдяев по-своему выразил свою благодарность «печальному волку».

Однажды потерянную репутацию прилежного ученика не так-то просто восстановить, как обнаружил Том, и в течение нескольких лет ему пришлось подниматься по школьной лестнице без неё, в непрекращающейся конфронтации с учителями, которых он рассматривал как своих естественных врагов. В корпусе тоже не всё шло гладко, потому что старший Брук покинул школу на Рождество, и ещё один – два шестиклассника – на следующую Пасху. Их правление было строгим, но справедливым, и постепенно начинал устанавливаться более высокий стандарт; собственно, это было краткое предвкушение по-настоящему хороших времён, которые настали только через несколько лет. Однако как раз теперь, напротив, всё снова угрожало погрузиться во мрак и хаос. Новые старосты были либо слишком юные и мелкие мальчики, которые сумели попасть на вершину школьного мира благодаря своему уму, но которым для участия в управлении ещё не хватало ни физической силы, ни силы характера; либо здоровые ребята худшего сорта, с низкими вкусами и наклонностями, которые не прониклись в должной мере значением своей работы и занимаемого положения и не ощущали лежавшей на них ответственности. И вот при этом безвластье для Школьного корпуса настали плохие времена. Здоровенные пятиклассники, любители охоты и выпивки, начали узурпировать власть и заставлять фагов прислуживать себе так, как будто они были старостами, и всячески угнетать и преследовать тех, кто оказывал хотя бы малейшее сопротивление. Бoльшая и худшая часть шестого класса вскоре заключила с ними союз, а меньшая, подавленная изменой своих коллег, не могла оказывать сопротивление. Так фаги остались без своих законных наставников и покровителей и оказались под деспотической властью тех, кому они не были обязаны повиноваться, и чьё единственное право командовать ими было правом кулака. Как и предсказывал старший Брук, корпус постепенно начал распадаться на мелкие кучки, группировки и компании, исчезло то сильное чувство товарищества, которое он всегда так старался поддерживать, а вместе с ним и лидерство в играх и во всех прочих школьных делах.

Нигде в мире индивидуальный характер не имеет большего значения, чем в публичной школе, и я прошу помнить об этом всех тех, кто переходит в старшие классы. Возможно, именно сейчас, а не когда-нибудь потом, в вашей жизни наступает время, когда вы будете иметь наибольшее влияние на общество, в котором живёте. Ведите себя как мужчины; не бойтесь высказаться ни словами, ни с помощью кулаков за то, что действительно хорошо, справедливо и правильно; никогда не стремитесь к популярности, а просто выполняйте свои обязанности и помогайте другим выполнять свои, и, возможно, вам удастся изменить атмосферу в школе к лучшему по сравнению с тем, какой она была, когда вы туда попали. Тем самым вы принесёте пользу поколениям своих ещё не родившихся соотечественников, измерить которую не в силах никто из живущих. Ведь мальчишки следуют друг за другом, как стадо, к добру ли, к худу ли; думать они терпеть не могут, и у них очень редко бывают какие-то установившиеся принципы. В действительности в каждой школе существует свой традиционный стандарт хорошего и плохого, который нельзя нарушать безнаказанно, и в соответствии с эти стандартом одни поступки считаются подлыми и низкими, а другие – достойными и правильными. Стандарт этот постоянно меняется, хотя и очень медленно, потихоньку; а кроме этого стандарта есть ещё ученики, занимающие ведущее положение, и вот они-то и задают тон и делают школу либо благородным общественным институтом для обучения юных английских христиан, либо местом, пребывание в котором принесёт мальчику больше вреда, чем если бы ему пришлось пробивать себе дорогу на лондонских улицах; а может быть, чем-то, занимающим промежуточное положение между этими двумя крайностями.

Однако на наших юных героях перемены к худшему в Школьном корпусе поначалу никак не отразились; им повезло, они спали в той спальне, где оставался единственный способный поддерживать порядок староста, к тому же его кабинет был в том же коридоре, что и у них; поэтому, хотя и на их долю время от времени доставались удары и пинки или же их заставляли прислуживать, в целом всё это их затрагивало мало; весёлая школьная жизнь, полная игр, приключений, хороших товарищей, тысячекратно перевешивала все их неприятности с учителем в классе и эпизодическое плохое обращение в корпусе. Плохое они забывали быстро, хорошее помнили долго, а от будущего ждали только лучшего. Прошло несколько лет, прежде чем староста из их спальни и коридора покинул школу. Никто из других шестиклассников не перебрался к ним в коридор, и, к крайнему негодованию и отвращению Тома и Иста, однажды после завтрака их поймал Флэшмен и заставил переносить свои книги и мебель в оставшийся пустым кабинет, который он теперь и занял. С этого времени они стали на собственной шкуре испытывать тиранию Флэшмена и его компании, и теперь, когда беда пришла к их порогу, начали искать сочувствующих и сторонников среди остальных фагов. Начали проводиться тайные сборища недовольных, на которых звучали призывы к восстанию и разрабатывались планы, как освободиться от гнёта и отомстить врагам.

В таком состоянии были дела, когда однажды вечером Ист и Том сидели у себя в кабинете. Они уже приготовились к первому уроку, и Том сидел в мрачном раздумье, размышляя, как юный Вильгельм Телль, о несправедливостях, которым подвергались фаги вообще и сам он в частности.

– Слушай, Скороход, – сказал он, наконец, поднимаясь, чтобы снять нагар со свечи, – какое право имеет пятый класс заставлять фагов себе прислуживать?

– Прав у них не больше, чем у тебя – заставлять прислуживать их, – ответил Ист, не отрываясь от одного из ранних выпусков «Пиквика»,[100]Note100
  «Записки Пиквикского клуба», роман Ч. Диккенса.


[Закрыть] который тогда только начал выходить, и который он с удовольствием поглощал, лёжа на диване.

Том опять погрузился в своё мрачное раздумье, а Ист продолжал читать, то и дело хихикая. Контраст в выражении их лиц мог бы очень позабавить стороннего наблюдателя: один – серьёзный и сосредоточенный, другой просто корчится от смеха.

– Знаешь, старина, я много об этом думал… – опять начал Том.

– Знаю, знаю – о пятом классе. Да ну их всех, ты лучше послушай, как смешно: лошадь мистера Уинкля…

– И я решил, – перебил его Том, – что буду прислуживать только шестиклассникам.

– Правильно, мой мальчик, – закривчал Ист, отрываясь от книги и закладывая палец на том месте, где остановился, – только и наживёшь же ты себе неприятностей, если попробуешь играть в эту игру! А вообще, я и сам за забастовку, если только мы сумеем уговорить остальных, а то житья уже не стало.

– Может, нас поддержит кто-нибудь из шестого? – спросил Том.

– Можно попробовать; думаю, Морган вмешался бы. Только, – добавил Ист после минутного колебания, – понимаешь, нам ведь придётся рассказать ему об этом, а это против школьных принципов. Помнишь, как старший Брук говорил, что мы должны научиться сами стоять за себя?

– Как бы я хотел, чтобы он снова был здесь, – в его время всё шло хорошо.

– Ну да, тогда в шестом классе были самые лучшие и сильные, пятый класс их боялся, и они поддерживали хороший порядок; а теперь у нас шестиклассники какие-то мелкие, пятому классу на них плевать, вот они и творят в корпусе что хотят.

– И вот теперь у нас двоевластие, – с негодованием сказал Том, – одна власть законная, эти хоть перед Доктором отвечают, а вторая незаконная, это тираны, которые вообще не отвечают ни перед кем!

– Долой тиранов! – закричал Ист. – Я обеими руками за закон и порядок, и да здравствует революция!

– Да я не против прислуживать, например, младшему Бруку, – сказал Том, – он славный парень и настоящий джентльмен, я всё что угодно для него сделаю, хорошо бы он был в шестом. Но этот подлец Флэшмен, он же ни разу в жизни ни с кем не заговорил без ругательства или пинка…

– Скотина трусливая, – перебил Ист, – как я его ненавижу! И он это знает, он знает, что мы с тобой считаем его трусом. Вот невезуха, что у него кабинет в нашем коридоре! Слышишь, они сейчас как раз у него ужинают? У них там пунш с бренди, спорим на что хочешь. Вот бы Доктор зашёл и поймал их за этим занятием! Нужно нам с тобой как можно скорее сменить кабинет.

– Сменить или не сменить, а я ему больше прислуживать не буду, – сказал Том, ударив кулаком по столу.

– Фа-а-а-аг! – разнеслось из кабинета Флэшмена по всему коридору.

Мальчики молча посмотрели друг на друга. Уже пробило девять, поэтому фаги, дежурившие в коридоре, уже ушли, и они были ближе всех к пирующей шайке. Ист сел, и вид у него был комичный, как всегда, когда он находился в затруднении.

– Фа-а-а-аг! – донеслось опять.

Молчание.

– Эй, Браун! Ист! Лодыри чёртовы, – проорал Флэшмен, подходя к своей открытой двери, – я знаю, вы у себя, не сметь отлынивать!

Том прокрался к двери и как можно тише задвинул засовы, а Ист задул свечу.

– Смотри, Том, теперь не сдаваться, – прошептал он.

– Можешь на меня положиться, – ответил Том сквозь стиснутые зубы.

В следующую минуту они услышали, как пирующая шайка вышла в коридор и подошла к их двери. Затаив дыхание, они прислушивались к шёпоту за дверью, но смогли разобрать лишь слова Флэшмена:

– Я знаю, эти скоты там!

Затем они потребовали открыть дверь, на что не получили ответа, и тогда начался штурм. К счастью, это была крепкая дубовая дверь, и она выдержала общий вес Флэшмена и его компании. Последовала пауза, во время которой они услышали, как один из осаждающих заметил:

– Они точно внутри. Видите, как дверь держится сверху и снизу? Значит, задвинуты засовы. Замок мы уже давно бы выломали.

При этом научном замечании Ист толкнул Тома в бок.

Дальше последовали атаки на отдельные панели двери, одна из которых, в конце концов, не выдержала ударов ногами и сломалась. Но проломилась она вовнутрь, а выломанный кусок застрял, потому что с внутренней стороны дверь была обита зелёным сукном, и вытащить застрявший кусок снаружи оказалось очень непросто. Тут осаждённые, презрев маскировку, усилили защиту, подперев дверь диваном. Так что после ещё одной-двух неудачных попыток Флэшмен и К? ретировались, изрыгая проклятия и обещания мести.

Опасность ненадолго миновала, и осаждённым оставалось только обеспечить себе безопасное отступление, потому что скоро уже было время ложиться спать. Они внимательно слушали, как компания опять рассаживается по местам, а потом осторожно отодвинули сначала один засов, а потом другой. Постепенно шум пирушки возобновился с прежней силой.

– А теперь бегом! – сказал Ист, распахнув дверь, и выскочил в коридор. Том мчался за ним по пятам. Они бежали слишком быстро, чтобы их можно было поймать, но Флэшмен был начеку и запустил им вслед пустую банку из-под солений, которая чуть не попала Тому в голову и разбилась на мелкие осколки в конце коридора.

– Этот и убить может, если будет знать, что его не поймают, – сказал Ист, когда они завернули за угол.

Погони за ними не было, поэтому они направились в холл, где возле каминов собралась кучка младших ребят. Они рассказали, что случилось. Война за независимость была объявлена, но кто же присоединится к революционным силам? Несколько из присутствующих тут же заявили, что больше не станут прислуживать пятому классу. Один или два стали бочком-бочком отходить и оставили мятежников. Что ещё можно было сделать?

– Я готов идти прямо к Доктору, – сказал Том.

– Так не годится. Ты что, забыл про общешкольное собрание в прошлом полугодии? – сказал другой.

Действительно, на этой торжественной ассамблее выступил глава всей школы и сказал, что было несколько случаев жалоб учителям, и что это нарушение школьных традиций и общественной морали; что по этому поводу было собрание шестиклассников, которое постановило, что подобную практику следует немедленно прекратить, и что любой ученик любого класса, который пожалуется учителю, не обратившись предварительно к кому-нибудь из старост, будет публично бит и подвергнется бойкоту.

– Тогда давайте пойдём к кому-нибудь из шестого. Попробуем к Моргану, – предложил ещё один.

– Бесполезно. Болтовней тут не поможешь, – таково было общее мнение.

– Могу вам дать совет, ребята, – раздался голос с другого конца холла.

Все вздрогнули и обернулись, а говоривший тем временем встал со скамейки, на которой лежал, никем не замеченный, и встряхнулся. Это был большой долговязый парень с длинными руками и ногами, которые торчали из слишком коротких рукавов и штанин.

– Не ходите ни к кому вообще. Просто стойте на своём. Скажите, что не будете им прислуживать, и им скоро надоест лупить вас. Я сам испробовал это несколько лет назад на их предшественниках.

– Нет, правда? Расскажи! – закричали они хором, теснясь вокруг него.

– Ну, всё было точно так же, как у вас. Пятый класс заставлял нас прислуживать, а я и ещё несколько отказались. И мы победили. Хорошие парни прекратили сразу же, а подлецы сначала продолжали, но потом испугались.

– А Флэшмен здесь тогда уже был?

– А как же! Был, поганый сопливый нытик и ябеда. Присоединиться к нам он боялся и вместо этого подлизывался к пятому классу, предлагал им свои услуги и подговаривал против нас.

– Почему же ему не объявили бойкот? – спросил Ист.

– О-о, подлизам никогда не объявляют бойкот, они слишком полезные. Кроме того, ему ведь без конца присылают из дома большие корзины с вином и дичью, так что он завоёвывал благосклонность подачками и подхалимажем.

Без четверти десять прозвенел звонок, и младшие мальчики отправились наверх, продолжая обсуждение по дороге и с благодарностью отзываясь о своём новом советчике, который опять растянулся на скамье у камина. Этот странный представитель школьного племени носил фамилию Диггс, а также прозвище «Мусорщик». Из-за высокого роста он казался старше, чем был на самом деле, и к тому же был очень умный – один из лучших учеников пятого класса. Его родные, ориентируясь, по-видимому, на его возраст, а не на рост и положение, которое он занимал в школе, до сих пор ещё не позаботились одеть его во фрак, и даже куртки всегда были ему малы; кроме того, он обладал особым талантом уничтожать свою одежду и всегда выглядел потрёпанно. С Флэшменом и его компанией он не водился. Они насмехались у него за спиной над его одеждой и манерой поведения, он это знал и платил Флэшмену той же монетой, задавая ему при всех разные неприятные вопросы и вообще обращаясь с ним пренебрежительно. С другими старшими у него тоже не было особой дружбы, очевидно, их отталкивали странности, которых у него хватало; так, помимо прочих своих недостатков, он ещё и вечно сидел без денег. Он привозил с собой в школу не меньше, чем все остальные, но умудрялся мгновенно всё потратить, и никто не знал, как. А так как он отличался ещё и крайней беспечностью в таких вопросах, то занимал у всех, у кого только мог, а когда долгов набиралось много, и на него начинали давить кредиторы, устраивал в холле аукцион, на котором распродавал всё своё имущество вплоть до учебников, подсвечников и письменного стола. После такого аукциона кабинет его становился не пригодным для обитания, и он неделями жил в холле и в комнате пятого класса, делал домашние задания на оборотной стороне старых писем и на случайных бумажках и вообще непонятно как умудрялся готовиться к урокам. Он никогда не обижал младших, и они относились к нему хорошо, хотя и с некоторой долей сочувствия, и называли его «Бедняга Диггс», потому что не могли совсем не обращать внимания на внешность и на насмешки, даже если они исходили от их врага Флэшмена. Однако он был совершенно безразличен как к насмешкам старших, так и к жалости младших, и с видимым удовольствием продолжал жить своей собственной странной жизнью. Рассказать так подробно о Диггсе необходимо, потому что он не только оказал Тому и Исту добрую услугу, о которой будет рассказано дальше, в их теперешней войне. Вскоре после этого он перешёл в шестой класс и выбрал их своими фагами, и освободил от уборки кабинета, чем заслужил себе вечную признательность и с их стороны, и со стороны всех, кто с интересом и участием следит за их историей.