355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Тэд Уильямс » Время скидок в Аду » Текст книги (страница 16)
Время скидок в Аду
  • Текст добавлен: 17 октября 2016, 01:54

Текст книги "Время скидок в Аду"


Автор книги: Тэд Уильямс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц)

Глава 24
НЕПОСТОЯННЫЙ

Казалось, будто мое сердце остановилось, действительно остановилось и никогда не начнет биться снова. Выражение лица Каз было пустым и неизменным, словно маска. На ней было длинное красное платье с узорами и вкраплениями белого цвета – наряд зеркально отражал форму ее господина, что было настоящим клеймом собственности помимо того, что страж усадил ее рядом с Великим Герцогом и встал позади нее, как тюремщик.

О, Боже, что творилось с моим сердцем! Все вернулось в один момент, наши отчаянные ночи вместе, месяцы страданий после; лишь остатки воли позволяли мне сдержаться и не кинуться к ней. Публика, все еще перешептываясь, снова обратила взоры на сцену – там опять вступил император, но я не мог отвести взгляда. Не могу даже представить, каково было выражение моего лица в тот момент. Наконец с силой и явным недовольством Вера ткнула меня локтем в ребра, что заставило меня вновь посмотреть на сцену, но еще долгое время я не мог думать ни о чем другом. Я украдкой поглядывал на Каз, но она не смотрела ни на меня, ни на кого-либо другого – даже на выступающих. Она сидела, опустив взгляд вниз, будто напуганная школьница. Элигор не обращал на нее никакого внимания, наблюдая за действием сквозь театральный бинокль.

Хихикание и глумление возобновились, когда певец с надутым горлом снова начал усердно взбираться по нотам своей арии, и было похоже, что он, как никогда раньше, сейчас хотел бы оказаться в другом месте. Свист становился все громче; когда он натуженно сорвался на высокой ноте, из галерки что-то кинули на сцену, но не попали в него. Он изо всех сил старался увернуться и в итоге ушел лишь с мерзким пятном на тунике от комка грязи или экскрементов.

Наблюдая за этим небольшим восстанием, назревавшим в передних рядах, я на мгновение почти забыл о Каз, которая находилась так мучительно близко. Я подумал, что из зала выводят того, кто пытался забросать исполнителя, но гвалт был практически всеобщим. В Театре Диониса разразилась анархия; прозвучало еще несколько нот из арии, и в императора запустили более тяжелым снарядом, который попал ему в живот и сбил с ног. Что-то еще ударило его по голове. По его лицу потекла кровь, капая на белую императорскую тунику. Он весь сжался, стараясь прикрыть голову руками. Усмешки становились все громче, а на сцену в съежившегося певца полетели камни, гнилая еда и даже более неприятные вещи, будто он был приговорен к публичному избиению.

Музыка продолжала играть, но исполнитель уже стоял, опершись на руки и колени, истекая кровью, испуская стоны. Публика кричала, издавая какие-то животные звуки, нараставшие с каждой секундой. Затем все быстро, почти одновременно, замолкли, обращая взгляды на ложу Великого Главы. Каим поднялся; его воронье лицо было искажено гневом, но вместо того, чтобы бранить непокорную толпу, он высунулся из ложи и указал своим длинным, вороньим когтем на исполнителя.

– Поднимайся, несчастный! Кем ты себя возомнил? Тебя привели сюда, чтобы петь, и ты будешь петь!

Актер поднял взгляд, его лицо было залито кровью, горло сдулось, и кожа повисла над грудью, как грязный слюнявчик.

– Прошу вас, Великий Глава, умоляю… Я не могу! – камень ударил его в плечо, почти сбив с ног. – Мне больно! Очень больно!

– Заткнись, жалкое неблагодарное существо! Ты хотел петь и будешь петь! Разве есть для тебя лучшая роль, чем твоя собственная презренная жизнь?

На пару секунд я забыл и о Каз, и о моем ненавистном враге Элигоре, потому что наконец понял, что происходит. Это был сам Нерон! Император, который пытался обмануть Ад, теперь пел историю своей собственной жалкой жизни, развлекая высокопоставленных лиц Ада.

Как я уже говорил, нет злопамятнее существа, чем демон.

В зале восстановился порядок, но для Нерона все стало еще хуже. Как только он начинал петь, в него бросали мусор и объедки, его сбивали с ног камнями, размером с голову ребенка. Я отчетливо слышал, как один такой камень сломал ему руку, но Каим не позволял Нерону остановиться, хотя становилось все труднее расслышать пение среди его криков боли и ужаса. Я продолжал поглядывать на Каз. На ее лице не проявлялись никакие эмоции, но Элигор явно наслаждался представлением, смеясь и перешептываясь с Каимом. Наконец ближе к середине оперы начался оглушительный «обстрел» более крупными предметами: в него бросали булыжники, которые прибили Нерона к сцене, и хотя он пытался выбраться, все было бесполезно. С этого момента началось полное сумасшествие. Некоторые зрители забрались на сцену и начали пинать его и избивать самыми крупными осколками камней. Нерон никак не сопротивлялся – казалось, этот ритуал разыгрывали уже не в первый раз. Музыканты храбро продолжали играть, но теперь их музыка звучала так, будто кто-то разбивал яйца об стену.

Когда от Нерона уже остались почти одни кровавые лохмотья, я поднял взгляд и увидел, как Элигор прощается с Каимом. Каз уже покинула ложу.

– Это было лучшее из его представлений, – громким и пронзительным голосом прокомментировал мужчина, сидящий позади меня. – Еще до Сенеки не дошло, а он уже готов.

Другими словами, это происходило регулярно. Нерон находился в Аду уже две тысячи лет и все еще постоянно подвергался публичному унижению, не считая того, что его терзали и ранили снова и снова. Что же они сделают со мной, если поймают? Император Нерон хотя бы был на ихстороне.

По дороге домой Вера была спокойнее, чем обычно, и хотя она, как обычно, поглаживала меня по голове, пока мы мчались мимо красных огней Пандемониума, в ее движениях чувствовалась грубость, отвлеченность – может, она задумалась об увиденном, от чего она задевала ногтями мою кожу. Что касается меня, я должен был бы чувствовать себя испуганным и взволнованным, как это было в первые мгновения, когда я увидел Каз, но вместо этого я был просто опустошен. Слишком много всего для одного дня. Рычание парового двигателя и мерцание красных огней города утягивали меня в дремоту, и сопротивляться им становилось все труднее. Я вдруг представил себя на той сцене, избитого и истекающего кровью, когда вокруг смеются почетные жители Ада, но даже эта фантазия не удержала мое внимание, когда я почувствовал, что проваливаюсь все ниже, ниже и ниже.

– Крепче, – сказала кому-то Вера, ее голос звучал будто издалека. Я понял, что был пьян, но понимание никак не помогло. Пьян и слаб. Почему она разговаривает? Почему не даст мне поспать? – Нет, давай еще крепче, – повторила она.

– Не получается, миледи, – ответил ей низкий женский голос – это была Белль. – Не держится, хоть его рука и отрастает заново. Не получается закрепить.

– Тогда завяжи. Возьми веревку.

Вероятно, Белль помогала своей хозяйке надеть ночную рубашку, но с чего бы они стали делать это в моей комнате? Или это я лежал в комнате Веры? И почему они говорят про мою руку? Где бы я ни находился, лежал я точно неудобно, потому что все мои мышцы болели.

Я попытался открыть глаза, но это оказалось не так уж просто. Казалось, что даже веки стали тяжелыми, будто на них сверху положили монеты Харона. Но это мне уже знакомо, не так ли? Я уже пересекал Реку Смерти, ведь я – в Аду. Можно ли войти в нее дважды? Мои мысли путались, слипаясь, как тягучий сироп.

Наконец, приложив все свои усилия, я сумел открыть глаза. Да, я был в своей комнате, а Вера и Белль действительно мучились с веревками и завязками, но это никак не относилось к ночному одеянию леди Цинк, которая все еще была в вечернем платье. Упомянутая веревка обвязывала мою раненую руку, которая, видимо, выскочила из удерживающей повязки. Другая рука не представляла для них проблем – она была прочно привязана к спинке кровати.

Только когда Белль потянула за веревку, обвязанную вокруг моей руки чуть ниже локтя, я понял, что происходит, хотя сначала не мог понять причину. Я что, упал с кровати? Поранился? Зачем меня связывают? Но затем меня обдало холодным порывом реальности, и похмелье слегка отступило.

– Теперь можешь идти, Белль, – сказала Вера, когда обе мои руки были вытянуты и привязаны к кровати. То же самое случилось и с ногами, так что я чувствовал себя беспомощно, как овечка перед жертвоприношением. – Мне нужно поговорить с лордом Снейкстаффом наедине.

– Как вам угодно, госпожа.

Но Белль явно не хотела уходить и остановилась в дверях, чтобы посмотреть на результат своей работы: меня, похожего на индюшку, связанную перед жаркой.

Вера отмеряла шагами пространство возле моей кровати, румянец на ее лице стал насыщенного красного цвета.

– Неблагодарность, – в ее голосе тоже что-то изменилось. В нем больше не звучали нотки шарма и энергичности, и, хотя в это трудно поверить, честно скажу, что холод ее голоса напугал меня даже сильнее, чем все эти веревки. – Неблагодарность и непостоянство. Опять! Все вы такие! Я думала, что ты окажешься другим, Снейкстафф. Я так на это надеялась!

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – мне трудно было говорить. Меня чем-то накачали или опоили.

– Все мужчины – лжецы, – в ее голосе было столько ненависти, что я не мог поверить, что передо мной все та же женщина. – Шлюхи! Вы называете насшлюхами! Но это вам не знаком стыд! Я видела ее! Видела, как ты пялился на эту грязную белокурую шлюшку Элигора! Почему она тебе понравилась? Почему же она тебе понравилась? – Она подошла сбоку и схватила меня за волосы, вырвав из них клок, и трясла меня за шею, пока чуть ли не сломала ее. Она была сильнее, чем я думал. – Я дала тебе все! Дала тебе свою любовь! Я бы дала тебе еще больше! Я бы сделала тебя одним из своих бессмертных! Но теперь ты сгниешь в Геенне огненной среди кучи навоза. Свинья!

Крича и заливаясь слезами от гнева, Вера начала забираться на мою широкую кровать. Будучи связанным, я мог лишь отвернуться от нее. Я был уверен, что она собирается ударить меня или расцарапать мне лицо, но вместо этого она принялась поспешно расстегивать корсаж своего платья, будто его теснота не давала ей нормально дышать. Она уперлась коленом мне в живот и стащила вниз лиф своего вечернего платья, открывая грудь. Странно, но именно в этот момент она была потрясающе красива: ее грудь тяжело вздымалась, темные волосы растрепались, и она села на меня сверху. Я подготовился к удару, но она наклонилась к моим брюкам и стала их расстегивать. Я с силой дернул веревки, но не мог высвободить ни руки, ни ноги, и хотя я изо всех сил старался спихнуть ее, это было все равно что драться с огромной дикой кошкой. Она села между моих ног, стаскивая с меня одежду, затем выпрямилась и зажала мои ноги своими. Она потянулась и схватила мой член, сжимая его, пока я не закричал.

– Несчастное существо. Мужчина! – ее взгляд был пугающим. Я же знал, повторял я себе, что Вера попала в Ад не просто так, но встреча с Каз изменила меня. Почему же я так хотел верить, что Вера была просто еще одной заблудшей душой, что ее доброта была искренней? Казалось, я не был самим собой.

Но то, что я думал о ней раньше, больше не имело значения. Имело значение то, кем она была на самом деле – сумасшедшим существом в припадке ярости. И я был ее пленником.

Продолжая сыпать проклятиями, Вера терлась об меня всем своим телом, затем сорвала с меня рубашку и стала водить грудью по моему лицу – она поднесла припухший сосок к моим губам, будто убитая горем истеричная мать, пытающаяся накормить молоком свое мертвое дитя. Я изо всех сил держался, чтобы не укусить ее, но пока она не причинила мне боли, и я все равно не смог бы выбраться, ведь обе мои руки – и здоровая, и раненая – были обездвижены. Я надеялся лишь на то, что помогу ей обуздать ее ярость и что после этого она меня выслушает. Но что бы я сказал ей? Конечно, я не любил ее, и, даже не зная правды о ее настоящей сущности, я не смог бы дать ей то, чего она хочет. Во мне было место лишь для любви к Каз: увидев ее в театре, я будто снова ожил, и даже когда я пытался увернуться от острых ногтей Веры, я по-прежнему ощущал, как сильно и невероятно мне не хватает графини Холодные Руки.

Уже рыдая, Вера сползла ниже и схватила меня за яйца. Я напрягся, напуганный возможностью узнать, каково это – потерять нечто более важное, чем руку, но, казалось, она намеревалась и дальше показывать свою пародию на страстное влечение. Она начала поглаживать, облизывать и прижимать мой член к своему лицу, бормоча нежные слова вперемешку с самыми жуткими угрозами. Да, такое вряд ли назовешь романтикой, только если вы не фанат крайностей вроде садомазохизма. За годы на Земле я повидал слишком много, чтобы наслаждаться этим. Не говоря уже о том, что я испытывал отвращение к боли. Но Вера была целеустремленной. Она тянула, сжимала, целовала меня и даже засунула внутрь меня палец, заставляя меня возбудиться против моей воли. Затем Вера скользнула вверх и села мне на грудь; она была обнажена по пояс, ее волосы полностью разметались по плечам, ее бледная грудь, на которой местами проступали красные пятна, качалась надо мной, как два церковных колокола.

– Я бы подождала, – тяжело дыша, сказала она, все еще держа мой член в своей руке, сжимая его, чтобы мое возбуждение не ушло. Она смотрела прямо мне в глаза. Ее взгляд снова изменился: она широко раскрыла глаза, полные болезненной отчаянности. – Я могла бы подождать нужного момента, дорогой. Прошло много времени, но мне ли не знать об ожидании. Я хотела, чтобы все было идеально!

Она сжимала мой член с такой силой, что я едва мог говорить.

– Это ведь не должно быть…

Ее глаза снова стали пустыми, будто по щелчку выключателя.

– Ты мог бы стать одним из моих бессмертных, Снейкстафф. Тебя бы оберегали вечно. А ты оказался лишь еще одним… несчастным, непостоянным, лживым мужчиной. Но ты никогда не вернешься к своей белокурой шлюшке. Ты принадлежишь мне. Я нашла тебя, а значит – ты мой!

Упершись коленями мне в подмышки, Вера начала возиться со своими длинными юбками, задирая их вверх. Громко зашуршали слои кринолина, обнажая несколько слоев белоснежных нижних юбок. Я чувствовал ее жар, но как я ни пытался увернуться или изогнуться, я не мог сбросить ее с себя. Ее полностью захватило безумие ее гнева и несчастья, примитивное и не совсем человеческое состояние. Она поднялась, слегка согнувшись, и стащила остальные юбки.

Между ног – кошмар.

Фиолетовое, темно-синее и яростно-красное, это больше походило на дрожащую и раздувшуюся медузу, чьи длинные щупальца из прозрачной плоти свисали на мой живот и бедра. Сначала они покалывали мою кожу, затем стали жалить, а потом мое тело загорелось огнем. Я закричал. Вера забралась на меня и потянулась руками к моей груди, но прежде чем ее пальцы коснулись меня, я наконец увидел прозрачные и гибкие иглы, как щетинки на расческе – они появлялись из-под ногтей леди Цинк и впивались в мою плоть. Она уже давно отравляла меня. Все это время, лаская меня, гладя по голове, она закачивала в меня свои яды, какие-то флюиды радости, от которых я становился тупым и счастливым. Но та отрава была не очень сильной. В отличие от яда, который попадал в меня теперь.

Кислотное жжение в паху вдруг сменилось на жгучий бренди, растекающийся по всем моим венам. Я чувствовал, как все мое тело отекает. Кровь стучала в мозгу, я едва мог что-либо видеть, но понимал, что она все еще не отводит от меня взгляда. Сумасшедшего взгляда Веры.

Существо у нее между ног издало хлюпающий звук, вроде жуткого, ни на что не похожего шлепка, а потом оно раскрылось. Среди похожих на рот складок виднелись ряды сотен крошечных игольчатых зубов, окруженных скользкой, блестящей розово-фиолетовой плотью.

Я точно попытался снова закричать, потому что она оторвала одну руку от моей груди – иголки ее ногтей высвободились неохотно, как плющ, отдираемый от стены. Этой же свободной рукой она накрыла мой рот и наклонилась ко мне. Мое сердце практически выскакивало из груди, а мой пах стремился к ней, предлагая себя и действуя по зову моей зараженной, горящей крови.

Ее движения замедлились, и я почувствовал эти невероятные крошечные зубы и закричал, хотя она закрывала мне рот рукой. Я кричал, кричал и кричал, не прекращая. Ее лицо опустилось ниже, рот был приоткрыт от экстаза, а затем ее глаза закрылись какой-то пленкой и стали молочно-белыми.

Она оседлала меня и двигалась без остановки, а жуткое существо между ее ног жевало, высасывало меня, пока я не взорвался и не наполнил ее. Леди Цинк упала на меня сверху, а мой разум наконец провалился в долгожданную темноту.

Глава 25
БЕЛОЕ МЯСО АНГЕЛОВ

– Неблагодарный! – крикнула Белль и снова ударила меня кулаком в челюсть, от чего мои зубы, кажется, зашатались, как шарики на счетах. У служанки Веры были огромные руки, да и сама она была чертовски сильной. – Она дала тебе свою любовь! Сделала тебя особенным!

Бум! Паф! Словно надписи из мультиков появлялись над моей головой при каждом ее ударе. Казалось, этой огромной стерве нет дела до того, что я связан и беспомощен. Она даже не была особо разъяренной. Ей просто нравилось выбивать из меня дерьмо.

Я ничего не говорил, потому что понял, что возмущаться в присутствии служанки было еще более бесполезным делом, чем при ее госпоже. Я старался смириться с моим избиением, но какая-то часть меня в этот момент представляла, что бы я сделал с этой огромной и противной женщиной, если бы смог вырваться.

После вечера в опере прошло несколько дней, и с того момента никто уже не выказывал показного гостеприимства – теперь я был лишь пленником. Каждую ночь, а иногда и днем Вера забиралась на меня. Я никогда не думал, что изнасилование может быть приятным, но теперь узнал это на собственном опыте. Беспомощность, ярость, стыд – все эти ощущения открылись мне с совершенно новой стороны. Я даже познал чувство глубочайшего страха, ощущения того, что моя жизнь больше мне не принадлежит, что все происходящее находится вне моего контроля. Иногда я рыдал, и не только от того, что меня использовали. Я всегда ждал, когда останусь один. Это все, что теперь у меня было.

Белль ударила меня в последний раз – так сильно, что я врезался головой в спинку кровати. Это уже стало традицией: она убирала в комнате, хотя не так тщательно, как раньше, выносила мой ночной горшок, а потом избивала меня до полуобморока. Наша Белль телосложением напоминала борца-тяжеловеса: у нее были длинные руки и крепкое тело. Думаю, в жизни она весила килограммов восемьдесят – восемьдесят пять, прямо футбольный защитник, но теперь с острыми наростами, торчащими из ее суставов, она, должно быть, накинула еще десяток. Другими словами, она была намного больше меня, а ее демоническое тело обладало огромной силой.

– Ты должен целовать ей руки и благодарить за то, что она оставила тебя, – выходя, сказала Белль. – Я бы оторвала тебе голову и вышвырнула бы на помойку. Я-то знаю, как обращаться с такими, как ты.

– Не сомневаюсь в этом.

В голове все еще звенело, было бы разумнее держать рот на замке, но мне уже было все равно. Уничтожьте меня – это будет приятнее и уж точно менее унизительно.

– Не сомневаюсь, что ты всегда нравилась парням – с твоим-то лицом и фигурой.

Она ухмыльнулась:

– Думаешь, у меня не было мужчин? Они караулили меня у дверей моего дома. Приносили мне деньги! – Она гордо подняла подбородок. – У меня их было не меньше, чем у Веры. Просто я не такая сентиментальная. Не надо мне никаких «бессмертных». Нет-нет, я бы лучше бросила тебя в огонь и проследила бы, чтобы ты сгорел дотла, парнишка.

Да уж, она была само очарование. Хотел бы я назвать ее «плохим копом» по сравнению с «хорошим копом» в виде ее хозяйки, но если выбирать из двух зол – пожалуй, я соглашусь на избиения вместо изнасилования, хоть мой насильник и был слезливой и бранящейся женщиной. Боже, ведь не раз мне твердили: не доверяй никому в Аду! Да, яд радости от Веры запудрил мне мозги, но тем не менее моя голова все это время работала вполне осознанно, так что я тоже виноват. Я был неосторожен и теперь поплатился за это.

Закончив, Вера редко удостаивала меня взгляда; когда ее конвульсии прекращались, она слезала с меня и приводила свои одежды в должный вид. Сегодня она напоминала героиню старых фильмов, где муж и жена спят в разных кроватях: на ней была надета ночная рубашка невероятно благопристойного вида, которая закрывала ее длинные ноги, а вместе с ними и весь ужас меж ее ног. Она была и Миной Харкер, [43]43
  Героиня романа «Дракула», супруга юриста Джонатана Харкера, который отправляется в замок Дракулы.


[Закрыть]
и Дракулой в одном лице; викторианской девственницей и существом из темноты.

– Вера. Вера, поговори же со мной.

Было трудно говорить нормальным голосом после всей боли, которую я испытал, но я боролся за свое выживание.

– Почему все должно быть именно так? Из-за того, что я посмотрел в театре на ту женщину? Я просто подумал, что это моя знакомая. Это никак не связано с тобой.

– Никак не связано со мной, – ее голос звучал мрачно, а слова – жестоко. После ежедневного нападения на меня она всегда становилась такой. – В этом вся проблема. Я хотела, чтобы тебя волновала только я. Чтобы ты смотрел только на меня.

Я пытался разговорить ее, объясниться, сделать хоть что-нибудь, лишь бы она пошла на контакт. Я понимал, что она уже теряет интерес ко мне. Ее жуткий гнев, ее почти драматическое отношение к моей «измене» начинали остывать, но я все равно не был настолько глуп, чтобы представить, что после всего этого она просто меня отпустит.

– Послушай, мы же можем начать все сначала!

Она даже не подумала ответить, лишь покачала головой и соскользнула с кровати, а затем вышла из комнаты, ее голые ноги зашелестели по каменному полу. Белль, которая теперь всегда сторожила комнату во время припадков безумия Веры, презрительно посмотрела на меня.

– Ты скоро надоешь ей. Может, она отдаст тебя в мое распоряжение. Я сверну тебе шею, как цыпленку, и тогда ты точно никому не причинишь вреда.

Я ничего не ответил, но задумался, к чему приведет сломанная шея в таком месте. По-видимому, это меня не убьет, так как, насколько мне известно, в Аду никто не умирает, но и особо приятным опытом это тоже не станет – особенно если меня бросят в какую-нибудь мусорную кучу или сожгут, чем они обе мне угрожали. Не говоря уже о том, что, когда моя душа окажется на станции выдачи новых тел, служители Ада заметят, что надо мной мерцает нечто вроде нимба. От Ламех я узнал, что уничтожение моего демонического тела не освободит меня от этих кошмаров. Если я не сумею сам покинуть Ад по той тропе, которую подсказали мне Темюэль и ангел-хранитель Ламех, я останусь здесь навсегда.

Когда дверь за Белль захлопнулась, я вернулся к своим делам. Чего не осознавали хозяйка и ее слуга – моя рука не только отрастала заново, но и мои пальцы снова начинали двигаться. Толстая серая кожа моего демонического тела была всего лишь покрыта полосками, но зато мои руки были настоящим оружием – с закругленными и острыми черными когтями, которые на здоровой руке были размером с клюв попугая. На вновь отрастающей руке когти выглядели менее впечатляюще, но когда я выворачивал ее до такой степени, что боль напоминала о той встрече с Блоком, я как раз мог достать до веревки когтем указательного пальца.

Это было хоть какое-то начало. Я подумал, что если вытяну руку достаточно далеко, несмотря на боль (а боль, видит Бог, была ужасной), то я смогу растрепать конец веревки, которой моя раненая рука была привязана к спинке кровати. Веревка была из толстой кожи, и уже после часа попыток мой коготь затупился, но я обнаружил, что если болезненно извернуться в другую сторону, то получится заточить его о металлический столбик кровати и сделать снова достаточно острым, чтобы продолжить начатое.

Не стоит и говорить, что этот процесс тянулся мучительно медленно, да и шансы на то, что я продержусь так достаточно долго, чтобы одолеть всю веревку, были мизерными – но лучшего плана у меня не было. И леди Цинк, и ее слуга были сумасшедшими. Никто не собирался спасать меня, а с каждым часом я становился все слабее. Какая ирония: Вера подобрала меня, когда я истекал кровью, и выходила меня, но теперь она забирала у меня нечто жизненно важное, хотя я даже не был уверен, что именно. Я говорю не только о ценных жидкостях моего тела: казалось, она выпивает все мое существо и с каждым разом осушает меня все сильнее.

Как-то ночью Громила Белль снова затягивала веревки на моей здоровой руке – я был настолько слаб, что ноги мне уже не связывали – когда вдруг я не выдержал и спросил: почему они с Верой так ненавидят мужчин?

Вера забрала из меня так много, что Белль уже почти перестала избивать меня и теперь посмотрела с искренним изумлением.

– Ненавидим мужчин? Это лишь доказывает, что ты ничего не понял. Лично для меня мужчины даже не стоят того, чтобы их ненавидеть. Они лишь средство достижения цели, вот и все. Все мои мужья, парни, жильцы, все они приносили мне деньги. И они не были нужны мне живыми, чтобы тратить их со мной – в действительности я даже не хотела об этом спорить, так что я расправлялась с ними. Если бы я могла привлекать женщин – богатых женщин, то так бы и сделала. Я и так убила парочку. Но миледи, она другая. Она любит.Любит так сильно, что не может удержаться.

– И показывает это чертовски забавным способом.

Белль покачала головой, ее огромная челюсть выдвинулась вперед от раздражения.

– Это идеальный способ проявить чувства. Она словно бабочка. Живет ради любви и умирает ради любви.

– Сейчас умирает точно не она.

Бель заворчала, затем протянула руку и лениво ударила меня, от чего я потерял пару зубов.

– Ты ничего не понимаешь. Тебе известно, почему ее зовут леди Цинк?

От удара у меня все еще звенело в ушах. Но я собрался с силами и покачал головой.

– В прежней жизни, в Бухаресте, она была богатой женщиной. У нее было много любовников. Но этих мужчин никогда больше не видели. Она совершила лишь одну ошибку – пустила в свою постель местного банкира. Когда он исчез, его жена подняла шумиху. Полиция обследовала дом Веры и нашла в ее подвале три десятка цинковых гробов: в каждом было окошко, через которое было видно лицо трупа, а все гробы были расставлены так, будто это джентльмены, которые пришли на вечеринку. Вера спускалась к ним, присаживалась на стул и разговаривала с ними, смотрела на своих любимых неверных мужчин. Она не могла позволить себе потерять их, так что, когда она чувствовала, что их интерес к ней остывает, она подсыпала им яд, от чего их тела тоже остывали. Ее любовь слишком сильна, понимаешь? Слишком сильна. Это было прекрасно.

Белль положила свою огромную жесткую руку мне на голову и приложила меня об спинку кровати так, что мои мозги врезались в череп изнутри.

– Она предложила тебе такую любовь, но в ответ ты лишь плюнул ей в лицо. Ты не станешь одним из ее бессмертных, как те мужчины.

На этом она меня оставила. Я провел еще одну ночь в отчаянной и болезненной борьбе, пытаясь прорвать прочную кожаную веревку на моем запястье. Цинковые гробы. Штук тридцать или даже больше. Вот какова была любовь Веры. Я был на очереди, но явно не собирался попасть в один из этих серых металлических ящиков.

Я потерял счет ночам, по которым Вера посещала и осушала меня. Я даже не волновался о веревках, потому что в паху все так зудело и кололо, что я бы расчесал себя до костей, будь мои руки свободны. От меня оставалось не так уж много – она выпила меня почти до дна. Я уже перестал мечтать о Каз, находясь лишь в двух видах полузабытья – в одном из них меня ждала обжигающая боль и затем опустошение, в другом же меня окутывала слабость, из которой я все реже вырывался, чтобы перерезать когтем толстую кожаную веревку. Наступит час, и Вера отведает меня до дна, возьмет все остатки, и это будет конец. Белль уже предупредила; что после этого я отправлюсь в печь, потому что она не хотела, чтобы хозяйка горевала над моими останками.

Да, я больше не предавался мечтам о Каз, но все же немного мечтал – это были те нездоровые фантазии, которые являются в бреду лихорадки; они кажутся запутанными, но на самом деле ничего не значат. Именно поэтому той ночью я не сразу понял, что уже не сплю, что нечто наклонилось надо мной, положив руки мне на грудь.

Я был так слаб, что какое-то время просто смотрел на него в свете единственной свечи, освещавшей комнату. С одной стороны, до этого момента мне не удавалось рассмотреть лицо существа, склонившегося надо мной с таким же голодным взглядом, как у Веры; с другой же, я знал это лицо лучше, чем свое собственное – серая сморщенная плоть, отвисшая нижняя челюсть, крошечные зубы и сверкающие, как у акулы, глаза. «Улыбающийся убийца».

– Оно искало тебя, – его голос напоминал скрипучий шепот. – Оно искало так долго, Бобби-Плохой ангел. Теперь оно нашло.

Костлявое существо забралось на меня и с мрачным видом стало тыкать мне в лицо печально знакомым четырехгранным лезвием; каждый удар причинял боль, словно неумелый укол. Убийственное создание как-то изменилось, его кожа потемнела, тело истощилось, а мускулы выпирали еще сильнее.

– Что… что тебе нужно? – Я перенес свой вес на другую сторону, готовый применить всю силу, чтобы оборвать обтрепанную веревку. Не думаю, что она уже могла порваться, но выбора у меня не было. Мои движения взбесили «убийцу». Он прислонил лезвие к моему верхнему веку. Я замер. Капля крови появилась на моих ресницах и скатилась по глазу, но я не посмел моргнуть.

– Что тебе нужно?

Должно быть, мой голос был полон страха, потому что я действительно боялся. Я практически исчерпал всю свою веру – веру в Бога, если угодно, – а теперь ситуация стала еще серьезнее.

– Что ему нужно? – «Улыбающийся убийца» издал потрескивающий звук, будто гремучая змея. – Ему нужно перо. Долго шел за пером. Скажи, где перо, иначе оно заберет глаз плохого ангела к себе в карман и сердце плохого, злого ангела на обед, – его изуродованный рот внезапно растянулся, показывая ухмылку. – У плохого ангела самое мягкое мясо. Плохие ангелы всегда такие вкусные.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю