![](/files/books/160/oblozhka-knigi-ivan-fedorov-137464.jpg)
Текст книги "Иван Федоров"
Автор книги: Татьяна Муравьева
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
Львовская типография – первая типография на Украинской земле – начала работать 25 февраля 1573 года. Первой вышедшей из нее книгой стал «Апостол» – повторение московского издания.
Как и к московскому «Апостолу», Иван Федоров написал к нему послесловие, которое назвал «Сия убо повесть изъявляет откуда начася и како сверится друкарня сия». Это послесловие – ценнейший исторический источник и великолепное литературное произведение. И еще – из него явственно видно, насколько совпадают история русского книгопечатания и история самого Ивана Федорова. Повествование о становлении печатного дела – по сути бесхитростные воспоминания первопечатника о собственной жизни. Иван Федоров рассказывает об основании Печатного двора в Москве, о своем изгнании из России, о работе в Заблудове и переезде во Львов, о своих мыслях, сомнениях и переживаниях. Энергичный, выразительный, обладающий внутренним ритмом язык, живая, искренняя интонация позволяют специалистам-литературоведам причислять Ивана Федорова к талантливым русским писателям.
Как и московское, так и львовское издание «Апостола» украшено гравюрой с изображением апостола Луки в декоративной рамке. Доску с московским Лукой, скорее всего, забрал с собой Петр Мстиславец, рамка же, выполненная по рисунку самого первопечатника, осталась у Ивана Федорова. В эту рамку теперь было заключено совсем другое изображение апостола, сильно отличающееся от московского. Московский Лука сосредоточен, напряжен, в нем чувствуются энергия и скрытый драматизм. Львовский – мягче, задумчивее. В. И. Свенцицкая в статье, посвященной этой гравюре, высказывает соблазнительное, но, к сожалению, ничем не подтвержденное предположение: «Реалистические тенденции нашли отражение <…> в неидеализированном, почти портретно решенном лике апостола, обрамленном буйной массой коротко остриженных волос и широкой окладистой бородой. Невольно даже возникает мысль – а может быть, это портрет самого Ивана Федорова?»
Искусствоведы высказывают различные догадки насчет того, кто был автором этой гравюры. Возможно, это Лаврентий Пилиппович Пухало, хороший знакомый первопечатника.
В оформлении львовского «Апостола» использована также гравюра, где рядом с гербом города Львова Иван Федоров впервые поместил свой типографский знак: S-образно изогнутая лента и стрела. Если значение герба Львова с изображением крепостной стены, в воротах которой помещен «шагающий лев», хорошо известно – лев намекает на название города, крепостная стена означает его неприступность, а ворота с поднятой решеткой – гостеприимство, то значение знака Ивана Федорова – еще одна загадка, связанная с первопечатником. В этом знаке видели намек на печатный знак Альда Мануция – дельфин, обвивающий якорь; видели сходство с гербом белорусского дворянского рода Рагоза, что позволило выдвинуть гипотезу о дворянском происхождении первопечатника. Высказывалось предположение, что изогнутая лента – это река, напоминающая об известном изречении: «Книги суть реки, вселенную напояющие», а стрела – устремленность вперед, указание на прогрессивную роль печатного дела. В стреле видели также изображение угольника, одного из типографских инструментов, или наконечника плуга – рала, что могло напоминать о словах Ивана Федорова о том, что ему надлежит «духовные семена рассеивати». Так или иначе, в дальнейшем первопечатник помечал этим знаком все свои книги.
Львовский «Апостол» вышел в свет 15 февраля 1574 года. Как и другие книги Ивана Федорова, он получил широкое распространение не только на территории бывшего Великого княжества Литовского, но и в России. Известен экземпляр, купленный в Москве в 1575 году англичанином Джеромом Горсеем и увезенный им в Англию. (Сейчас этот экземпляр хранится в Кембридже.) О том, что «Апостол» приобретали люди самых разных слоев общества, в том числе и представители простого народа, свидетельствуют владельческие записи на сохранившихся экземплярах. В 1574 году киевский мещанин Хоцко Балыка передал принадлежавшую ему книгу в город Коростышев, а на экземпляре, обнаруженном в Будапеште, есть запись о покупке «Апостола» в 1581 году крестьянином Семеном Загорецким.
Одновременно с «Апостолом» Иван Федоров начал печатать еще одну книгу – «Азбуку», в основу которой положил трактат о грамматике византийского писателя и богослова Иоанна Дамаскина, жившего в VII–VIII веках. Иван Федоров переработал ученый трактат «ради скорого младенческого научения» и создал первый русский (и восточнославянский) печатный учебник, ставший очередной вехой в истории русского просвещения. Четкая конструкция «Азбуки», учитывающая психологию детского восприятия, позволяет исследователям говорить об Иване Федорове как о педагоге.
Заканчивается «Азбука» обращением Ивана Федорова к читателям: «Возлюбленный честный христианский русский народе, греческого закона! Сия еже писах вам, не от себе, но от божественных апостол и богоносных святых отец учения, и преподобного отца нашего Иоанна Дамаскина от грамматики мало нечто. Ради скорого младенческого научения вмале сократив сложих. И аще сии труды моя благоугодны будут ваши любви, примите сия с любовью. А я и о иных писаниях богоугодных с вожделением потрудитися хочу, аще благоволит Бог, вашими святыми молитвами. Аминь!»
Ввиду все усиливающейся тенденции к ополячиванию обучение русских, белорусских и украинских детей грамоте и родному языку становилось одной из форм борьбы за сохранение национальной культуры. В начале 70-х годов XVI века, то есть как раз во время приезда Ивана Федорова, во Львове активизировалась борьба против польско-католического гнета. Движение возглавили Василь Теневич, Фома Бабич, Лесько Малецкий и др. В числе прочего велась подготовка к созданию украинской школы – «гимназиона» и «братства» – организации, одной из целей которой была забота о школьном образовании. Противники народного просвещения понимали: грамотность способствует росту национального самосознания. «Непокорны сами да и других пуще всего приохочивают к непокорности те украинцы из плебса, которые умеют читать свое письмо <…> Поэтому нужно <…> обязать управителей имений пристально следить за тем, чтобы мужицкие дети привыкали не к книгам, а к плугу, ралу, цепу!» – писал один из них.
Своей «Азбукой» Иван Федоров внес существенный вклад в борьбу за сохранение национальной культуры, причем сделал это вполне сознательно. В раздел, предназначенный для закрепления навыков чтения, он включил тексты не только на старославянском языке, но и на близком к белорусско-украинской живой речи. В заключении «Азбуки» приведен фрагмент из Библии – Молитва Манасии, в которой тот сожалеет, что в тяжкую годину отступился от веры своего народа. Для современников Ивана Федорова здесь было очевидно созвучие с современностью.
«Азбука» пользовалась огромной популярностью. Она не раз перепечатывалась позднее в Киеве, Львове, Чернигове и других украинских городах, по ней учили крестьянских детей «мандрованные дьяки» – учителя, странствующие от одной сельской школы к другой.
Известно, что книги, предназначенные для детей, чаще других зачитываются до дыр и растворяются в мировом пространстве. Долгое время исследователи даже не подозревали о существовании «Азбуки» Ивана Федорова – не было известно ни одного ее экземпляра. И лишь во второй половине XX века обнаружилось два экземпляра: один в библиотеке Гарвардского университета США, а второй – в Британской библиотеке в Лондоне.
Четыре года спустя, в 1578 году, Иван Федоров выпустил второе издание «Азбуки».
«Азбука» Ивана Федорова стала прообразом всех последующих Азбук и Букварей не только в России, но и в других славянских странах. В Болгарии фрагменты федоровской «Азбуки» без всяких изменений включались в учебники для начальной школы вплоть до середины XIX века.
ДЕРМАНСКИЙ МОНАСТЫРЬ
Все они избиты, изранены,
Булавами головы пробиваны,
Кушаками головы завязаны.
Былина о Чуриле Пленковиче
Речь Посполитую в это время сотрясали политические катаклизмы. В 1572 году со смертью Сигизмунда-Августа пресеклась династия Ягеллонов. Православные литовско-белорусские и украинские магнаты хотели пригласить на престол Ивана Грозного или одного из его сыновей. Однако польская шляхта на сейме, заседавшем с 5 апреля по 20 мая 1572 года (то есть в то время, когда Иван Федоров печатал первую на Украине книгу), решила предложить корону французскому принцу Генриху Валуа.
21 февраля 1574 года, через шесть дней после выхода в свет львовского «Апостола», французский принц короновался в Кракове в соборе Святого Станислава. Однако для француза Польша представлялась далеким и диким краем, свое избрание на престол он воспринимал как изгнание и мечтал о возвращении на родину. В июне того же года пришло известие о смерти старшего брата Генриха, короля Франции Карла IX, незадолго до того снискавшего мрачную известность вдохновителя Варфоломеевской ночи в Париже. Смерть брата не опечалила, а обрадовала Генриха: перед ним открывался путь на французский престол. Не задумавшись ни на минуту, он бросил вверенное ему Польское королевство и в ночь на 18 июня тайно бежал из краковского дворца. «Утек, – как сообщает Львовский летописец, – с замку форткою».
Наступил тревожный период «бескоролевья», продолжавшийся почти год, пока на сейме в январе 1575 года новым королем не был избран Стефан Баторий.
В это же время в начале 1575 года Иван Федоров получил приглашение от князя Константина Константиновича Острожского, пожелавшего создать типографию в принадлежавшем ему городе Остроге.
Князь Константин Острожский принадлежал к знатному украинскому роду, ведущему свое начало от удельных туровско-пинских князей. Многие предки князя Острожского прославились как незаурядные полководцы. Основоположник рода – Даниил Дмитриевич, живший в XIV веке, в 1340 году разгромил войска Казимира Великого, что приостановило захват поляками Галицкой Руси. Сын Даниила, Федор (именно он в 1386 году получил от великих литовских князей подтверждение прав на владение несколькими городами, в том числе Острогом, и стал именоваться князем Острожским), принимал участие в Грюнвальдской битве. Внук Федора, Иван, в 1453 году разгромил татар под Теребовлей и освободил девять тысяч пленников. Но особенно громкую славу как полководец сыскал Константин Иванович – отец нынешнего князя, занимавший должность великого гетмана Литовского. Современники утверждали, что на его счету было шестьдесят три победы. Но в его биографии был и такой эпизод: в 1500 году в сражении с московскими войсками на реке Ведорше он был взят в плен, перешел на службу к московскому князю, но семь лет спустя бежал. Последнюю свою победу К. И. Острожский одержал будучи уже шестидесятипятилетним стариком – в 1527 году разбил татар под Каменцем, взял двадцать пять тысяч пленных и освободил сорок тысяч невольников.
Будучи потомками древнерусских князей и православными, Острожские энергично защищали интересы православной церкви на территории Великого княжества Литовского.
Константин Константинович Острожский родился в 1526 году. При крещении он получил имя Василий, но стал называть себя Константином в честь своих кумиров: византийского императора Константина, защитника христианства, и Константина Философа – создателя славянской азбуки.
Князь Константин Острожский был одним из богатейших вельмож, в его владении находилось 100 городов, 1300 сел, 10 монастырей. Княжеский замок в Остроге возвышался над всем городом. В народе говорили, что в девяти подземельях замка хранится несчетное количество бочонков с золотыми и серебряными слитками, огромные сундуки с жемчугом и драгоценными каменьями. Как и его предки, Константин Острожский проявил себя как полководец, был воеводой и принимал участие в ряде сражений. Но основные его интересы лежали в религиозно-культурной сфере. Он был хорошо образован, собрал обширную библиотеку, в числе его друзей были многие деятели тогдашней культуры. Князь Острожский понимал роль просвещения и значение книг в деле сохранения православной веры и национальной самобытности. Типография была нужна ему для осуществления грандиозного замысла – издания первой печатной полной славянской Библии.
Но при этом Константин Острожский оставался типичным представителем своего времени и своего сословия – грубым, самовластным, безусловно верящим в право сильного.
Когда Иван Федоров прибыл в Острог, князь был поглощен делами, далекими от культуры и просвещения. В числе княжеских владений был Дерманский Свято-Троицкий монастырь, основанный одним из предков князя и находившийся в двадцати верстах от Острога. Монастырю принадлежало несколько окрестных сел. Место монастырского управляющего («справцы») считалось выгодным, и один из государственных чиновников, заручившись поддержкой короля, отдал его своему ставленнику, некоему Михаилу Дчусе. Князь Острожский увидел в этом ущемление своих прав и, как написал Дчуса в своей жалобе, «наехав с многими слугами своими и с розным оружием», «выгнал и выбил» Дчусу из монастыря. А затем назначил на его место Ивана Федорова, вероятно, к немалому изумлению последнего. Скорее всего, князь хотел таким образом показать свое расположение к печатнику. Создание типографии было пока только в замысле, и князь полагал, что делает доброе дело, предоставив Ивану Федорову выгодное место, которого домогались многие.
Однако для первопечатника должность справцы обернулась многими хлопотами и неприятностями. Принадлежавшее монастырю село Кунино издавна враждовало с селом Спасовом – владением прежнего покровителя Ивана Федорова, гетмана Г. А. Ходкевича. Спасовцы отличались буйным нравом и, чувствуя поддержку своего всесильного господина, чинили многие обиды соседям. Но гетман Ходкевич недавно скончался, и теперь уже кунинцы стали самовольно запахивать спасовские земли, жечь скошенное спасовцами сено. Спасовцы начали выставлять для охраны своего добра караульных. Между жителями двух сел не раз происходили побоища, и, хотя до смертоубийства дело не доходило, побитых и пораненных с той и с другой стороны было предостаточно.
Едва Иван Федоров занял место справцы, к нему явились жители Спасова с жалобой на кунинцев, которые напали на их односельчан Ермака и Сидора, отняли у них две косы, две сермяги и «клячу с возом и хомутом». Иван Федоров добросовестно разобрался в деле, награбленное приказал вернуть, а виновных примерно наказать. Но такое, казалось бы, единственно возможное решение вызвало сильное недовольство князя Острожского. Вельможа забавлялся, попустительствуя бесчинствам своих людей, и в дальнейшем Ивану Федорову пришлось закрывать глаза на творившиеся безобразия, принимая на себя ответственность за них. Кунинцы неоднократно совершали набеги на Спасово. Награбленное добро подробно перечисляется в многочисленных жалобах, с которыми спасовцы обращались в суд: «быдла рогатого двадцатеро одно, овец двадцатеро и двое», «сермяг пять, плахта одна», «грошей десять». Привлекать к ответу самого князя никто не решался, и в суд вызывали монастырского справцу.
Однако примечательно, что даже в жалобах и судебных актах Ивана Федорова неизменно величали по его основной профессии – друкарь. Так, в одном из актов говорится, что когда у него потребовали отдать увезенное в очередной раз кунинцами имущество спасовцев, «пан Иван Друкарь <…> отдати не хотел и не отдал».
Наконец князь вспомнил, что пригласил Ивана Федорова для создания типографии. Поздней осенью 1576 года первопечатник с великим облегчением сложил с себя обязанности справцы и переехал в Острог.
ГОРОД ОСТРОГ И КНЯЗЬ ОСТРОЖСКИЙ
Такожда в человеке ходют мысли худые и добрые.
От доброго разума душа воскресает,
От худого разума душа погибает.
Духовный стих
Город Острог стоит на высоком берегу реки Вили. Во второй половине XII века он входил в состав Владимиро-Волынского княжества, в XIII – первой половине XIV века – Галицко-Волынского. С XIV века владельцы города стали называть себя князьями Острожскими.
При Иване Федорове это был достаточно крупный по тем временам город, в нем было сто домов, пять церквей и около пяти тысяч жителей, занимавшихся главным образом ремеслом. Город окружала крепостная стена с башнями, одну из них, возведенную более ста лет тому назад – в XIV веке, называли Мурованной – то есть Каменной, а другую, построенную совсем недавно, – Новой или Круглой. В город вели четверо строго охраняемых ворот: Замковые, Деревянные, Луцкие и Татарские. Центром города была Рыночная площадь, к которой вели улицы Греческая, Предзамковая и Луцкая. Замок князей Острожских, построенный в XIII–XIV веках, возвышался на Замковой или, как ее еще называли, Красной, горе. При замке в XV веке была построена Богоявленская церковь в духе древнерусского зодчества.
В замке хранилась библиотека, собранная князем Острожским. В ней находились рукописные и печатные книги, свидетельствующие о разнообразии интересов и глубине познаний ее владельца. Так, среди книг князя Острожского были греко-латинский словарь, изданный в 1562 году в Базеле, трагедии Еврипида, речи Цицерона, «Космография» Себастиана Мюнстера и др. Были книги и московского происхождения, например «Беседы Иоанна Златоуста на Евангелие от Матфея», переведенные Максимом Греком. Не исключено, что эту книгу привез с собой Иван Федоров.
В Остроге по инициативе князя Острожского сложился культурно-просветительский центр, который уже тогда называли Острожской академией, включавший в себя и начальную школу, и высшее учебное заведение с достаточно обширной программой. Очевидец писал: «Князь воздвиг в Остроге школу, не только славянского языка, но и латинских и греческих наук, в которой воспитал многочисленную русскую молодежь, как шляхетского, так и плебейского происхождения». Кроме того, в школе учили диалектике, грамматике и риторике, наиболее способные из учеников отправлялись для усовершенствования за счет Острожского в Константинополь, в высшую патриаршую школу.
После Дерманского монастыря Ивану Федорову было особенно приятно вновь оказаться в кругу образованных и близких ему по духу людей. Здесь он снова встретился со своим заблудовским приятелем Тимофеем Михайловичем Анничем, который когда-то учился в Острожской школе, а теперь служил в ней учителем. Бывал в Остроге и близкий к Острожской академии старец Артемий.
В число новых хороших знакомых Ивана Федорова вошел ректор академии – Герасим Данилович Смотрицкий. Небогатый шляхтич, в юности он служил писарем, но при этом усердно занимался самообразованием и, по его собственным словам, «не зная никакого училища», стал одним из образованнейших людей своего времени. Вскоре после приезда Ивана Федорова в семье Смотрицкого родился сын – Максим. Поздравляя приятеля с новорожденным, Иван Федоров еще не подозревал, что Максиму Смотрицкому (впоследствии взявшему монашеское имя Мелетий) суждено стать известным ученым-филологом, автором знаменитой «Славянской грамматики» – той самой книги, которую полтораста лет спустя Ломоносов назовет «вратами своей учености»…
К основанию Острожской академии была причастна и племянница князя Острожского – Эльжбета. Ивану Федорову не раз случалось видеть в сумерки в саду княжеского замка печальную женщину в черном, прогуливающуюся в полном одиночестве. Драматическая история жизни Эльжбеты послужила основой для множества романов и пьес, написанных в последующие столетия. Наверняка слышал ее и Иван Федоров.
Эльжбета была дочерью старшего брата князя Острожского – Ильи. Будучи уже немолодым, князь Илья женился на двадцатилетней Беате Костолецкой – незаконной дочери короля Сигизмунда Старого, единокровной сестре нынешнего короля Сигизмунда-Августа. Через полгода после свадьбы Илья Острожский скончался, по слухам – от яда, поднесенного ему молодой женой. Перед смертью он завещал все свои несметные богатства ребенку, которого Беата носила под сердцем. Опекунами будущего наследника или наследницы он назначил короля Сигизмунда-Августа, сводного брата своей жены, и своего брата – князя Константина.
В 1539 году княгиня Беата родила дочь, названную Эльжбетой. Эльжбета оказалась самой богатой невестой во всей Польше. Едва девочке минуло тринадцать лет, к ней начали свататься многочисленные женихи. Одним из них был Дмитрий Сангушко. Молодой, красивый и отважный, он пришелся по сердцу юной Эльжбете. Князь Константин, считавший для себя выгодным породниться с родом Сангушко, поддержал сватовство. Но княгиня Беата объявила, что дочь ее еще слишком молода, чтобы думать о замужестве, и предложила подождать до ее совершеннолетия, которое для девушек в тогдашней Польше наступало в пятнадцать лет. Однако жених не захотел ждать. Князь Константин вызвался помочь нетерпеливому Сангушко получить невесту немедленно. Во главе вооруженного отряда жених и опекун напали на замок, где жила Эльжбета с матерью, княгиню Беату заперли в ее комнате, и замковый священник обвенчал юную княжну с Сангушко в замковой часовне.
После совершения обряда молодой муж увез Эльжбету в свое родовое поместье, а княгиня Беата, пылая гневом, бросилась в Краков к королю с жалобой на похитителей дочери. Король назначил суд. Ни князь Острожский, ни Сангушко на суд не явились и были осуждены заочно. Князь Константин лишался опекунских прав, а Сангушко, если он немедленно не вернет Эльжбету матери, приговаривался к смертной казни.
Узнав о приговоре, Сангушко велел жене переодеться в мужское платье и вместе с ней бежал в Чехию, где надеялся найти приют у своего родственника – чешского гетмана. Король снарядил погоню. Погоня настигла беглецов на постоялом дворе в чешской деревушке Лисе. Неравная схватка была короткой. Израненного, истекающего кровью Сангушко связали, отвезли в ближайший городок и заперли на ночь в сарае, с тем чтобы утром переправить в Польшу на суд королю. Однако несчастный скончался, не дождавшись рассвета.
Перепуганную, еще не осознающую, что она стала вдовой, Эльжбету доставили в Познань к матери.
Вскоре король, оставшийся теперь единственным опекуном Эльжбеты, подыскал ей нового жениха – графа Лукаша Гурко. И княгиня Беата, и Эльжбета пришли в ужас: граф Гурко был старше невесты почти на сорок лет, а кроме того, славился злобным, деспотичным, необузданным нравом. Княгиня Беата попыталась напомнить королю о законе, принятом их отцом Сигизмундом Старым, согласно которому никто не может принудить девушку или вдову к нежеланному замужеству. Однако король не хотел ссориться с могущественным и многочисленным родом Гурко и настаивал на немедленном бракосочетании.
Эльжбету нарядили в подвенечное платье. В последнюю минуту невеста предприняла отчаянную попытку к бегству. Обманув служанок, она выскользнула из своей комнаты и спряталась в каморке под лестницей. Но ее быстро нашли, силой поволокли к алтарю и, несмотря на то, что ни княгиня Беата, ни сама Эльжбета не дали согласия на брак, обвенчали с графом Гурко.
Все эти события происходили накануне сейма. На другой день после бракосочетания король отбыл на сейм, граф Гурко вынужден был последовать за ним, оставив жену и тещу в замке. Княгиня Беата немедленно воспользовалась отсутствием ненавистного зятя. Мать и дочь, сделав вид, что отправляются на прогулку, покинули владения Гурко, добрались до Львова и попросили убежища в Доминиканском монастыре.
Граф Гурко потребовал, чтобы король вернул беглянок, но конфликт с вольным городом Львовом и братьями-доминиканцами не привлекал короля, и он, отговариваясь занятостью государственными делами, все откладывал и откладывал решение этой семейной проблемы. Несколько лет Эльжбета и княгиня Беата жили спокойно. Наконец граф Гурко потерял терпение. Он привел под стены монастыря свое войско с пушками и начал осаду по всем правилам военной стратегии. Однако братьям-доминиканцам такое было не впервой. Они успешно оборонялись, стреляя из пушек, не менее метко, чем осаждающие.
Тем не менее княгиня Беата понимала, что рано или поздно монастырь будет взят, и придумала рискованный, но как ей казалось, верный способ сделать брак дочери с Гурко недействительным. Она послала тайного гонца к одному из давних претендентов на руку Эльжбеты – Симеону Юрьевичу Слуцкому, и тот под видом нищего проник в монастырь.
В монастырском храме Эльжбета была обвенчана в третий раз и стала женой Слуцкого. Повторное замужество при живом муже было серьезным преступлением, но Беата рассчитывала сослаться не на закон, а на традицию, согласно которой брак, заключенный с согласия матери, аннулирует предыдущий, заключенный против ее воли. Кроме того, она предполагала сослаться на то, что сама Эльжбета была католичкой, Гурко – протестантом, а Слуцкий – православным. Это давало возможность придраться к формальной стороне обряда и объявить венчание с Гурко недействительным.
Однако уловка не помогла.
Сигизмунд-Август, наконец, решил, что сопротивление двух женщин воле короля оскорбительно для королевской власти, и потребовал от городских старшин выдать Беату и Эльжбету. Городские старшины поступили просто и действенно: перекрыли водопроводные трубы, идущие к монастырю – и монастырь сдался на милость осаждающих.
Король не стал наказывать Эльжбету за двое мужество, но и не признал ее третьего брака. Эльжбету разлучили с матерью, и Гурко увез ее в свой замок в Шамотулах. Но тут Эльжбета, бывшая до той поры покорной игрушкой в руках жестокой судьбы, показала характер: она объявила, что Слуцкий – ее супруг перед Богом и быть женой Гурко она не может и не желает. В знак печали по поводу вынужденной разлуки с мужем она облачилась в траур, за что получила у местных жителей прозвание «Черной княгини».
Рассвирепевший Гурко заточил Эльжбету в башню, где она провела – ни много ни мало – двенадцать лет.
В 1573 году граф Гурко скончался. При жизни он снискал такую всеобщую ненависть, что когда гроб с его телом везли в собор для отпевания, встречные швыряли в похоронную процессию камнями.
Черная княгиня, которой к тому времени исполнилось тридцать четыре года, обрела свободу. Ни Слуцкого, ни княгини Беаты уже не было в живых. Эльжбета была совершенно одинока. Шумный свет не привлекал ее, она предпочла поселиться в Остроге у своего дяди князя Константина.
Приютив племянницу, князь Острожский не только выполнил семейный долг, но и получал немалую выгоду. Эльжбета по-прежнему была сказочно богата. Поселившись в доме дяди, она заинтересовалась его благотворительной и культурно-просветительской деятельностью и пожертвовала огромные суммы на создание в Остроге лечебницы и академии.
Но пережитые горести и потрясения не прошли для нее даром. Современники утверждали, что несчастная Эльжбета помешалась. В полном уединении жила она в отдаленных комнатах замка, лишь в сумерки выходя в сад.
Иван Федоров, как и все жители Острога, видя скорбный силуэт Черной княгини, вздыхал о ее горестной судьбе.
Деньги Эльжбеты вкупе с деньгами самого Острожского позволили поставить академию на широкую ногу.