![](/files/books/160/oblozhka-knigi-ivan-fedorov-137464.jpg)
Текст книги "Иван Федоров"
Автор книги: Татьяна Муравьева
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
ГОРЕСТНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ
Царь не огонь, а ходючи близ него опалишься.
Пословица
Еще в первые годы правления Ивана Грозного при молодом государе сформировался совет из узкого круга приближенных к нему людей – Избранная рада. В ее состав входили митрополит Макарий, Сильвестр, князь А. М. Курбский и некоторые другие. Во главе Избранной рады стоял Алексей Федорович Адашев. «Имея нежную и чистую душу, нравы благие, разум приятный, основательный и бескорыстную любовь к добру, он искал Иоанновой милости не для своих личных выгод, а для пользы отечества», – писал об А. Ф. Адашеве H. М. Карамзин.
Избранная рада имела сильное и благотворное влияние на царя, время ее существования историки считают самым светлым и блистательным периодом правления Ивана Грозного. Фактически Избранная рада стала неофициальным правительством государства.
Осенью 1552 года в царской семье произошло радостное событие: у Ивана Грозного родился долгожданный сын и наследник – царевич Дмитрий. Известие об этом царь получил, находясь в пути из Казани в Москву. Грозный царь залился радостными слезами, обнял и расцеловал вестника и тут же подарил ему одежду со своего плеча и коня из-под себя. Когда Дмитрию было около полугода, в начале марта царь неожиданно занедужил горячкой. Болезнь оказалась настолько тяжкой, что ни сам Иван Грозный, ни его приближенные не сомневались в скорой кончине государя. Иван Грозный написал завещание, объявив своим наследником – единственным и самовластным правителем России младенца Дмитрия. Но он не был уверен, что завещание его будет исполнено.
Иван Грозный знал, что многие бояре ненавидят родственников царицы – Захарьиных-Юрьевых, забравших при дворе большую силу, он помнил боярские смуты времен своего собственного малолетства и не сомневался, что они начнутся снова после его смерти. Существовал и реальный претендент на престол – князь Владимир Андреевич Старицкий, двоюродный брат Ивана Грозного, сын Андрея Старицкого, вероломно погубленного Еленой Глинской. Хотя со времен Дмитрия Донского Московский престол неизменно передавался по наследству от отца к сыну, многие помнили более древний порядок престолонаследия, согласно которому наследником становился старший по возрасту мужчина в роду. Таким образом, Владимира Старицкого вполне могли признать более законным государем, нежели Дмитрия, и в таком случае у Ивана Грозного были основания тревожиться не только за благополучие, но и за саму жизнь своих жены и сына.
Полный мрачных опасений, Иван Грозный собрал бояр для принесения присяги – крестного целования – Дмитрию. Опасения его тут же подтвердились – часть бояр присягнула, но многие отказались целовать крест царевичу-младенцу, или, как они его называли, «пеленочнику». Иван Грозный пытался их увещевать: «Или вы уже не помните, что я – единый ваш государь? Что клялись вы верно служить мне и детям моим? Сын мой Димитрий и в пеленках для вас законный государь!» Бояре смутились, но окольничий Федор Адашев, отец Алексея Адашева, откровенно ответил: «Государь! Тебе и сыну твоему мы – верные слуги. Но ведь сын твой пока мал и бессловесен, и владеть нами будут Захарьины. А им мы служить не желаем!» Иван Грозный был в отчаянии. Карамзин пишет: «Самодержец чувствовал себя простым, слабым смертным у могилы; его любили, оплакивали, но уже не слушались».
Меж тем многие бояре действительно начали выступать за Владимира Старицкого. И во дворце, и на площади громко звучали призывы: «Лучше служить старому, нежели малому, и покоряться Захарьиным!» Многие искренне верили, что Владимир Старицкий будет лучшим государем и его избрание на царство послужит ко всеобщему благу. Такой уверенности придерживался и Сильвестр, к тому же связанный с князем Старицким дружескими отношениями.
Царь призвал к себе самого князя Старицкого и потребовал, чтобы тот присягнул на верность Дмитрию. Владимир Старицкий отказался. На другой день Иван Грозный снова собрал у своего ложа бояр и обратился к тем из них, кто поклялся в верности Дмитрию: «Вы поклялись умереть за меня и сына моего, другие же не хотят его на государстве видеть. Если я по воле Божией отойду в мир иной, не забудьте же своей клятвы, не дайте злодеям извести сына моего, и, если придет крайность, бегите с ним в чужие земли, куда Бог укажет вам путь!» Эти слова напугали непокорных бояр. Одно дело – желание избежать смуты, совсем другое – обвинение в замысле убийства невинного младенца, государева сына, к тому же услышанное из уст умирающего государя. Непокорные были деморализованы – и присягнули Дмитрию. Владимир Старицкий особо поклялся не думать о царстве и в случае кончины царя повиноваться его сыну как законному государю.
Но Иван Грозный неожиданно выздоровел.
Многие со страхом ожидали, что царь подвергнет ослушников наказанию или хотя бы опале, но никаких гонений не последовало. Иван Грозный всячески подчеркивал свою родственную любовь к Владимиру Старицкому и расположение к его сторонникам. Однако злопамятный царь ничего не забыл, и с этого времени началось его охлаждение к Сильвестру и Адашеву и всей Избранной раде.
В благодарность за свое неожиданное исцеление царь решил отправиться на богомолье в далекий Кирилло-Белозерский монастырь вместе с царицей и сыном. Момент для отъезда царя из столицы был неудачным, неспокойствие в только что завоеванных Казанских землях требовало присутствия государя. Однако царь с семейством отправился в путь. По дороге он заехал в Троице-Сергиев монастырь и имел там беседу с Максимом Греком. Старец Максим попытался отговорить царя от путешествия: «Обеты безрассудные угодны ли Богу? Вездесущего не должно искать только в пустынях, весь мир исполнен Его». Ученый монах посоветовал царю лучше позаботиться о вдовах и сиротах воинов, погибших в Казанском походе, но царь продолжал упорствовать в своем намерении. Тогда Максим Грек высказал опасение, что путешествие может быть вредным для младенца Дмитрия. Это вполне здравое предупреждение впоследствии стало восприниматься как пророчество. К великому горю царя и царицы, царевич действительно скончался в дороге.
Во время «Кирилловского езда» Иван Грозный посетил Песношский монастырь на реке Яхроме, где обитал бывший епископ Коломенский Вассиан. Когда-то он был одним из ближайших советников Василия III, но во времена междуцарствия лишился епархии. Царь захотел посоветоваться с ним об управлении государством, и Вассиан подал царю недобрый совет: «Аще хочеши самодержцем быти, не держи себе советника ни единого мудрейшего себя, понеже сам еси всех лучше; тако будеши тверд на царстве и всех иметь будеши в руках своих». Иван Грозный усмотрел здесь намек на Сильвестра и Избранную раду, слова Вассиана оказались созвучными мыслям и самого Ивана Грозного. К концу 1550-х годов Иван Грозный начал выходить из-под влияния Сильвестра. Этому способствовало и то, что благовещенского попа не любили царица Анастасия и ее родичи Захарьины.
Летом 1560 года в июльскую жару в Москве вспыхнул пожар, который, по словам Карамзина, «стоил битвы». Загорелось на Арбате, затем ветер перебросил огонь на Кремль. Царица Анастасия была в то время больна и лежала в кремлевских палатах. Царь немедля отправил жену из пылающей Москвы в свое подмосковное имение Коломенское, но от пережитого испуга царица совсем разболелась и в начале августа умерла. Иван Грозный любил Анастасию. Она одна могла умерять его злобу, сдерживать приступы ярости, успокаивать болезненную подозрительность. Со смертью Анастасии грозный царь утратил те немногие добрые начала, которые были в его душе.
Захарьины пустили слух, что Сильвестр и Адашев извели царицу колдовством или отравой. Царь, может быть, в такой навет и не поверил, но воспользовался предлогом, чтобы избавиться от своих советников. Адашев был отправлен воеводой на границу с Ливонией, Сильвестр заключен в далекий Кирилло-Белозерский монастырь. Удалив Сильвестра и Адашева из Москвы, царь созвал Собор для суда над ними. Сильвестр и Адашев обратились к царю с просьбой дать им возможность встретиться с обвинителями лицом к лицу и оправдаться, но их послания были перехвачены Захарьиными и не дошли до царя. Митрополит Макарий тщетно пытался убедить царя, что такой заочный суд несправедлив, митрополита поддержали многие бояре, но все было тщетно. Собор осудил Сильвестра и Адашева как «ведомых злодеев» и «чаровников».
Адашев, находившийся в пограничном городе Юрьеве, был взят под стражу и вскоре умер, Сильвестр переведен в Соловецкий монастырь и приговорен к вечному заточению. Их сторонников заставили принести присягу прервать всякие сношения с недавно всесильными советниками царя.
* * *
Вечерело. Темно-багровая полоса заката тускло мерцала из-под косматых фиолетовых туч. Кремль высился темным силуэтом.
Иван Федоров с утра сказался больным, попросил дьячка заменить его сегодня в церкви и отправился бродить по подмосковным лугам, пытаясь успокоить мысли и чувства.
Великая несправедливость совершилась у него на глазах. Как мог государь, дарованный самим Богом, так жестоко покарать безвинных, не дав им даже оправдаться? Как мог в одночасье забыть все благое и полезное, что совершили Сильвестр и Адашев, и лишить отечество того, что они могли бы еще совершить?
Когда он последний раз видел Сильвестра в печатне, тот постоял возле печатного станка и сказал: «Я вот думаю, отец дьякон, без меня печатня будет работать или все пойдет прахом?» Но Иван Федоров был тогда увлечен работой – нужно было с филигранной точностью вложить в верстатку литеры перекрещенных строк, слушал вполуха и рассеянно спросил: «Как это без тебя?», а что ответил Сильвестр, и ответил ли что-нибудь – не расслышал.
А на другой день узнал, что Сильвестра увезли в Белозерск. Потом был суд, теперь Сильвестр в Соловках, и Бог весть, жив ли?
Иван Федоров корил себя, что ничем не помог своему другу и покровителю, хотя чем он мог помочь? Раз уж всесильному Макарию не удалось склонить царское сердце к милости и справедливости, где уж ему? Но он мог хотя бы проститься с Сильвестром, сказать ему спасибо, пообещать, что дело его не пойдет прахом! Хотя как можно это обещать? Кто знает, что теперь будет?
В полном смятении бродил он целый день, сам не зная где, и вот теперь возвращался домой.
Торг уже опустел. Последние торговцы запирали свои лавки и расходились по домам. Сторожевые собаки, перелаиваясь и гремя цепями, закрепленными на длинной проволоке, бегали вдоль рядов.
Пройдя Фроловскими воротами, Иван Федоров направился к своему дому.
Сумерки все больше сгущались, в окнах загорались желтые огоньки. Вот засветились окошки его избы, затем отворилась дверь, жена вышла на крыльцо и с тревогой стала вглядываться в наступающую темноту.
Иван Федоров ускорил шаги.
За ужином жена рассказывала ему последние новости. Благовещенским попом теперь вместо Сильвестра будет Леонтий, но дом Сильвестра пока остается за его сыном Анфимом.
Закончив ужин, Иван Федоров перекрестился на икону, поблагодарил жену и, отводя глаза, сказал:
– Я уйду ненадолго.
– Куда это ты собрался на ночь глядя? – вскинулась жена, но тут же осеклась: – Неужто к Анфиму?
– К нему.
– Ох, наживешь ты себе беды!
Иван Федоров развел руками:
– Может, и наживу, но как его не проведать? Ведь такая у парня беда.
Сильвестрова изба светилась всеми окнами. То ли Анфим пытался светом разогнать темные думы, то ли разбирал отцовские бумаги.
Иван Федоров поднялся на крыльцо и хотел постучать.
Вдруг кто-то его окликнул:
– Эй, отец дьякон!
Иван Федоров обернулся. К нему спешил тощий монах в обвисшей рясе. Иван Федоров хорошо его знал – это был дьяк Мисаил Сукин, который проводил следствие по делу Сильвестра.
– К кому это ты, отец дьякон, в гости идешь? К сыну колдуна и отравителя?
– Сильвестра оболгали, – хмуро сказал Иван Федоров. – И кому как не тебе это знать. Ты против него на суде выступал, а отцу митрополиту не дал и слова сказать в его защиту.
– Я – человек маленький. Что мне велели говорить, то я и говорил.
– И зачем же ты теперь сюда пожаловал?
Дьяк усмехнулся.
– Сильвестру теперь ничего из его добра не нужно, а новому попу Леонтию, может, что из книг или утвари и пригодится. И я внакладе не останусь. Давай, отец дьякон, стучи в дверь. Вместе пойдем в гости к Анфиму Сильвестровичу.
Иван Федоров расправил плечи. Скинуть тощего дьяка с крыльца не составило бы труда, но он сдержался. Дьяк потом по судам затаскает.
Анфим, вероятно, услышав их голоса, подошел к двери и настороженно спросил:
– Кто там?
– Мы с отцом дьяконом, – ответил Сукин. – Отворяй!
Загремели засовы. Верно, Анфим сидел, крепко запершись.
Иван Федоров заметил, как побледнел и осунулся сын Сильвестра. Увидев гостей, он растерялся. Странным и опасным показалось ему, что они пришли вместе.
– Мы только что встретились, – угадав его мысли, поспешил сказать Иван Федоров.
Анфим спохватился, пригласил гостей в горницу. Везде были видны следы поспешного отъезда. Хозяин и Иван Федоров присели на лавку, Сукин стал расхаживать по горнице, беря в руки и рассматривая то одну, то другую вещь.
– Эй, что это ты здесь расхозяйничался! – укорил его Иван Федоров.
Анфим махнул рукой:
– Пусть его! Теперь все равно.
– А что будет с печатней?
– Не знаю. – Анфим тоскливо смотрел перед собой. – Ничего теперь не знаю.
Мисаил Сукин с довольным видом сунул за пазуху большую книгу.
Украденную книгу – среднешрифтное Четвероевангелие, отпечатанное в типографии Сильвестра, Мисаил Сукин – «прелукавый мних», «издавна преславный в злостях», как писал о нем современник, в 1561 году продал новому благовещенскому попу Леонтию Устинову. Эта книга с надписью «Лета 7070-го месяца сентября 1 купил сие Евангелие тетро благовещенский поп Леонтий Устинов сын устюжанин у старца у Мисаила у Сукина» – сохранилась до наших дней.
ПЕЧАТНЫЙ ДВОР. «АПОСТОЛ»
Пошло дело, как по бархату.
Поговорка
Иван Грозный почему-то не приказал разгромить типографию сразу после ссылки Сильвестра. То ли забыл, то ли был отвлечен другими делами. Какое-то время она еще продолжала работать, выпустив две книги под руководством Сильвестрова сына – Анфима. Но Иван Грозный уже не интересовался ее делами и не оказывал ей былого покровительства.
Царь решил взять печатное дело в свои руки, для чего отдал распоряжение о создании нового государственного учреждения – Московского печатного двора. Место для Печатного двора было отведено на Никольской улице, напротив церкви Жен-Мироносиц, к названию которой с тех пор, по московскому обычаю, стали прибавлять – «что у Печатного двора».
Никольская улица, расположенная вдоль дороги, ведущей от Кремля на Ростов Великий, Владимир и Суздаль, свое название получила от древнего Никольского монастыря, который москвичи называли «Николой Старым» или «Николой Большие главы». Печатный двор занимал обширную территорию со множеством разнообразных строений, не сохранившихся до наших дней. Однако в XIX веке было обнаружено основание одной из первоначальных построек Печатного двора – глубокий кирпичный подвал, который датируется концом XV – началом XVI века. Верхняя часть этой постройки поначалу была деревянной, во второй половине XVII века ее заменили каменной. Известно, что в XVII веке и позже здесь располагалась «правильная палата», то есть кабинет редактора и корректорская, где выверяли и правили тексты. Вряд ли это помещение получило свое назначение лишь после перестройки, скорее всего, правильная палата находилась здесь с самого начала. А поскольку доподлинно известно, что Иван Федоров сам редактировал выпускаемые им книги и сам держал корректуру, можно с достаточной долей уверенности утверждать, что единственный подлинный кусочек первоначального Печатного двора, сохранившийся до наших дней – обнаруженный археологами подвал – является частью именно той постройки, в которой непосредственно работал Иван Федоров.
В XIX веке здание правильной палаты было отреставрировано, надстроено и декорировано в «русском» стиле, после чего москвичи стали называть его «Теремком». В начале XX века там находился музей типографского дела, впоследствии, к сожалению, упраздненный. А сам Теремок и его подвал, помнящий Ивана Федорова, стоит по-прежнему, но сейчас он находится в глубине двора, за запертыми воротами и – увы! – недоступен взорам.
Иван Федоров был поставлен во главе Печатного двора особым царским указом. Это еще раз подтверждает, что он работал в типографии Сильвестра и был хорошо известен Ивану Грозному как наиболее опытный и искусный мастер печатного дела. С благословения митрополита Макария Печатный двор начал свою работу. Первой русской точно датированной печатной книгой, как уже не раз говорилось, стал «Апостол».
«Апостол» – сокращенное название книги «Деяния и Послания апостолов», входящей в состав Нового Завета. Эта книга была очень популярна на Руси. Впервые «Апостол» перевели на славянский язык Кирилл и Мефодий, и его списки появились в русских землях сразу же по принятии христианства.
Апостолы – ученики Иисуса Христа после Воскрешения своего Учителя и Вознесения Его на небо отправились проповедовать христианское учение по всему миру. По-гречески «апостол» означает «посланник». «Апостол» включает в себя три части: первая – «Деяния святых апостолов» рассказывает о деятельности апостолов Петра и Павла, ее автором считается апостол Лука; вторая часть состоит из семи Соборных (то есть совместных) посланий апостолов, третья – из четырнадцати Посланий апостола Павла. Во времена Ивана Федорова существовало большое количество рукописных списков «Апостола», вероятно, проникали на Русь и его печатные издания. Печатных изданий было три: первое в 1525 году осуществил Франциск Скорина в Вильне, второе – в 1547-м Дмитрий Любавич в Валахии, третье – в 1563 году Примож Трубер в немецком городе Тюбингене.
Прежде чем приступить к печатанию «Апостола», нужно было проделать большую предварительную работу: сконструировать и построить печатный станок, изготовить шрифты, вырезать гравюры, подготовить, сверить и отредактировать тексты, с которых предстояло печатать. Здесь в полной мере проявились разносторонние дарования Ивана Федорова. Для изготовления типографского оборудования требовались техническое мышление и мастерство искусного ремесленника, для разработки рисунка шрифтов и создания гравюр – талант художника; для подготовки текста – обширное гуманитарное образование и тонкое филологическое чутье.
Громадная, кропотливая работа, проделанная Иваном Федоровым в связи с подготовкой текста, позволяет говорить о нем как об ученом-энциклопедисте и просветителе. Для создания окончательного варианта он использовал латинские и греческие тексты, сверяя с ними различные варианты славянского перевода, добавляя фрагменты, пропущенные в русских списках «Апостола». Целью Ивана Федорова-редактора было сделать текст предельно ясным и понятным для современного читателя. Он заменил устаревшие слова на более употребительные заимствования из древних языков – на их русские эквиваленты, привел правописание к современным нормам. Вероятно, подготовительная работа заняла один-два года.
Живший в то время в Москве немец Генрих Штаден упоминает Печатный двор, как что-то уже само собой разумеющееся: «Никольские ворота ведут из Кремля в город… У этих ворот стоял слон, прибывший из Аравии. Дальше общий судный или Земский двор и цейгауз, за ним друкарня или Печатный двор». Любопытно, что Штаден описывает тот путь, который каждый день проделывал Иван Федоров, идучи к месту своей работы и обратно. Можно представить себе, как по утрам первопечатник здоровался со слоном и угощал его захваченной из дома морковкой.
Впрочем, может быть, Иван Федоров ввиду своих новых обязанностей был освобожден от дьяконской службы и переселился из Кремля поближе к Печатному двору – в Богоявленский монастырь.
В первые годы советской власти этот монастырь был занят под недавно созданную организацию – Ассоциацию художников революционной России. Многие художники, не имевшие жилья, поселились здесь же. Один из них – П. А. Радимов пишет в воспоминаниях: «Я занял комнату, похожую на склеп, в трапезной церкви Богоявленского монастыря <…> В моей комнате никто жить не решался, были сырость и затхлый запах, шедший снизу из склепа <…> Через церковную дверь была комната, где четыре года жил первопечатник Иван Федоров». Неизвестно, на чем основана уверенность художника, что Иван Федоров жил с ним по соседству и именно «четыре года», вероятно, на каком-нибудь местном предании. А в каждом предании обычно бывает хоть маленькое зернышко исторической правды…
19 апреля 1563 года Иван Федоров приступил к печатанию «Апостола».
Иван Федоров называет имя своего главного помощника или, как говорили в те времена, «клеврета» – Петр Тимофеев Мстиславец. О Петре Мстиславце известно очень мало. Cудя по прозвищу, происходил из белорусского города Мстиславля. Некоторые исследователи высказывали предположение, что до приезда в Москву он, как и Иван Федоров, мог побывать в Польше и познакомиться там с печатным делом. Существует также гипотеза, что Петр Мстиславец жил в Вильне и мог быть учеником Франциска Скорины. (Правда, в таком случае он должен был быть значительно старше Ивана Федорова годами.) Однако документальных подтверждений этих гипотез нет. Почти доказанным в отношении Петра Мстиславца может считаться лишь то, что был талантливым художником и искусным резчиком гравюр.
Известны имена еще двух учеников и помощников первопечатника – Невежа Тимофеев и Никифор Тарасиев.
Широко распространен рассказ о том, что в первый день печатания «Апостола» Печатный двор посетил Иван Грозный. Без описания этого эпизода не обходится ни одно беллетристическое произведение, посвященное Ивану Федорову, он включен в художественный кинофильм, снятый в 1941 году, запечатлен на многих живописных полотнах. Хотя документально этот эпизод не зафиксирован, ничего невероятного в нем нет.
***
Увидеть начало работы пожелал сам государь Иван Васильевич.
Государь прибыл на Печатный двор в сопровождении митрополита Макария и знатнейших бояр. Мастера склонились в низком поклоне. Царь уселся в кресло и приказал:
– Начинайте.
Никифор Тарасиев раскрыл на первой странице выверенный и исправленный список «Апостола», и Иван Федоров, сверяясь с текстом, стал выкладывать литеры одну за другой на узкую железную полоску с загнутыми краями – верстатку. Когда одна верстатка заполнилась, взял следующую. Каждая заполненная верстатка – набранная строка. Петр Мстиславец аккуратно вставлял верстатки в особую раму. Так строка за строкой была набрана вся страница. Иван Федоров специальной кожаной подушечкой, прикрепленной к деревянной рукоятке – мацой нанес на литеры краску, положил сверху лист бумаги, закрепив его деревянными гвоздиками, и Петр Мстиславец задвинул раму под пресс. Андроник Невежа налег на рычаг, поворачивающий винт, пресс медленно опустился, прижимая лист к набору.
Потом пресс поднялся. Все затаили дыхание. Иван Федоров осторожно снял лист с набора и, держа за уголки, поднял над головой, чтобы все могли увидеть четкие, блестящие влажной краской ряды букв. Первый лист «Апостола» был напечатан.
Иван Федоров с поклоном поднес лист царю. Царь подался вперед в своем кресле, сверкающими глазами пробежал по строкам и сказал:
– Хорошо!
Иван Федоров вернулся к станку, протянул только что отпечатанный лист мальчишке-подручному. Тот бережно взял лист и торжественно повесил сушиться на веревку.
Царь, сказав еще несколько милостивых слов, удалился со своею свитой, и работа потекла своим чередом. Мерно опускался и поднимался пресс, мальчишка-подручный рядками развешивал отпечатанные листы на веревке.
Весна сменилась летом, лето – осенью, пришла и прошла зима, и вот – 1 марта 1564 года тысяча экземпляров «Апостола», отпечатанных, украшенных печатными же буквицами и заставками, переплетенных, высоким штабелем лежали в печатне.
Иван Федоров заметил, что мальчишка-подручный, подметавший пол вокруг сложенных книг, вдруг остановился и, опершись на метлу, о чем-то задумался.
– Эй, не бездельничай! – окликнул его Иван Федоров. – Что замер, как соляной столп?
Мальчишка очнулся.
– Отец дьякон, – сказал он. – Я вот что думаю: сколько бы времени понадобилось мастеру-доброписцу, чтобы переписать все эти книги?
Иван Федоров рассмеялся:
– А вот посчитай – мы отпечатали тысячу экземпляров по 534 страницы в каждом. Хороший доброписец пишет по четыре страницы в день, стало быть, ему бы понадобилось…
Мальчишка, сосредоточенно нахмурив брови, считал в уме.
– Триста с лишним лет! – закричал он наконец с ужасом и восторгом. – А мы – меньше чем за год!
«Апостол» Ивана Федорова вышел в свет 1 (по новому стилю И) марта 1564 года. Каков был его тираж – точно не известно. Исходя из того, что на работу ушло чуть меньше одиннадцати месяцев, и учитывая среднюю производительность труда при ручном наборе, разные исследователи пытались высчитать возможный тираж и пришли к выводу, что он достигал одной-двух тысяч экземпляров – огромного количества по тем временам. 64 экземпляра сохранились до наших дней и находятся в различных музеях и книгохранилищах.
Митрополит Макарий не дожил до выхода «Апостола» двух месяцев. Он скончался в конце декабря 1563 года.
«Апостол» Ивана Федорова – признанный шедевр мирового типографского искусства. Академик Д. С. Лихачев пишет, что в этой книге «до сих пор не найдено ни одной типографской погрешности (плохих оттисков, непрочно закрепленных строк, нестойкой типографской краски) и ни одной опечатки, без которых не только в России, но и в Западной Европе не обходилось во все последующие века книгопечатания ни одно издание».
Безупречно и художественное оформление «Апостола». Его украшает фронтиспис с гравированным изображением апостола Луки, 48 гравюр-заставок, 22 декоративные буквицы.
Изображение святого Луки предваряет книгу не случайно, именно он, как уже было сказано, считается автором «Деяний апостольских». Гравюра эта замечательна в художественном отношении. Лука изображен сидящим на низкой скамеечке, на коленях – книга. Перед ним на столе принадлежности для письма: наклонный пюпитр – «горка», чернильница с пером, песочница и развернутый свиток с начальными словами «Деяний апостолов»: «Первое убо слово…» Образ Луки лаконичен и исполнен удивительной внутренней силы. Упругие линии, смелый, энергичный штрих подчеркивают значительность образа. Фигуру обрамляет декоративная рамка в виде архитектурного портала с колоннами. Относительно автора изображения Луки исследователи не пришли к единому мнению, но большинство полагает, что и создателем рисунка, и исполнителем гравюры был Петр Мстиславец. Некоторые склонны видеть в этой гравюре еще и символ ухода в прошлое рукописных книг. Обычно Луку изображают пишущим, с пером в руке. Здесь же, в нарушение традиции, перо и чернильница отставлены в сторону.
Создателем же удивительных по красоте орнаментальных заставок, на которых причудливо переплетаются диковинные цветы и травы, исследователи почти единодушно считают самого Ивана Федорова. Известный искусствовед А. А. Сидоров называет заставки «Апостола» «произведением волнующего искусства», а профессор А. И. Некрасов замечает: «Их описывать невозможно, а следует просто наслаждаться непосредственным зрелищем». Заставки Ивана Федорова положили начало новому стилю орнамента, который исследователи орнаментики называют «старопечатным».
Один из экземпляров «Апостола», роскошно переплетенный, с вытисненным на обложке золотым двуглавым орлом, предназначался для поднесения самому Ивану Грозному. Однако, как будет ясно из дальнейшего, торжественное поднесение книги царю не состоялось.
Иван Федоров снабдил «Апостол» послесловием, в котором рассказал, как и почему на Руси началось печатное дело. Это послесловие – живой, изобилующий конкретными деталями рассказ очевидца и участника описываемых событий. E. Л. Немировский, цитируя послесловие в одной из своих книг, пишет: «Вслушайтесь в музыку древнерусского текста! Внимание! Говорит Иван Федоров!» Итак: «Изволением Отца, и споспешением Сына, и совершением Святого Духа, повелением благочестивого царя и великого князя Ивана Васильевича всея великия Росия самодержца и благословением преосвященного Макария, митрополита всея Русии, многи святые церкви воздвигаемы бываху во царствующем граде Москве и по окрестным местам и по всем градом царства его, паче же – в новопросвещенном месте во граде Казани и в пределех его. И сия вся святыя храмы благоверный царь украшаше честными иконами и святыми книгами, и сосуды, и ризами, и прочими церковными вещми по преданию и по правилом святых апостол и богоносных отец и по изложению благочестивых царей греческих, во Цареграде царьствовавших, великаго Константина, и Устинияна, и Михаила, и Феодоры, и прочих благочестивых царей, в своя времена бывших. И тако благоверный царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии повеле святыя книги на торжищах куповати и в святых церквах полагати: Псалтыри, и Евангелия, и Апостолы и прочая святыя книги. В них же мали обретошася потребни, прочий же вси растлени от преписующих ненаученных сущих и неискусных в разуме, ово же и неисправлением пишущих. И сие доиде и царю в слух. Он же начат помышляти, како бы изложите печатные книги, яко же в грекех, и в Венецыи, и во Фригии, и в прочих языцех, дабы впредь святыя книги изложилися праведне. И тако возвещает мысль свою пресвященному Макарию митрополиту всея Русии. Святитель же, слышав, зело возрадовася, и Богови благодарение воздав, царю глаголяше, яко от Бога извещение приемшу и свыше дар сходящ…»
Иван Федоров очень четко излагает объективные и субъективные обстоятельства, сделавшие возникновение книгопечатания в России необходимым и неизбежным. Во-первых – это рост потребности в книгах в связи с увеличением церковного строительства по всей, расширяющей свои границы России и особенно в новоприсоединенном Казанском ханстве; во-вторых – неисправность рукописных книг; в-третьих – несомненная полезность книгопечатания, доказанная примером Европы. Литературовед Анатолий Сергеевич Демин пишет: «Ни в одном из известных нам послесловий <…> нет такой непрерывной цепи доводов, туго свернутой в столь небольшом произведении».
Далее Иван Федоров рассказывает собственно о создании типографии, сообщая бесценные для будущих историков сведения: «И тако повелением благочестивого царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии и благословением пресвященного Макария митрополита начаша изыскивати мастерства печатных книг в лето, 61, осмыя тысящи, в 30-е лето государства его. Благоверный же царь повеле устроити дом от своея царския казны, иде же печатному делу строитися. И нещадно даяше от своих царских сокровищ делателем, Николы чудотворца Гостунъского диякону Ивану Федорову да Петру Тимофееву Мстиславцу на составление печатному делу и к их упокоению, дондеже и на совершение дело их изыде».