Текст книги "Рассветная мечта"
Автор книги: Татьяна Голубева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
Татьяна Голубева
Рассветная мечта
Глава 1
Наташа устало опустилась на старый диван и уронила руки на колени. Наконец-то все кончилось…
Бабушка болела так долго и тяжело, что у Наташи совершенно не осталось сил – ни на что. Она уже не в состоянии была даже просто пожалеть некогда горячо любимую бабулю, а только тупо делала свое дело: ворочала высохшее, окостеневшее тело, выносила судно, меняла простыни и наволочки, кипятила шприцы (поскольку покупать одноразовые не могла, денег-то сколько на это нужно!), пыталась угадать, чего хочется бабушке – то ли апельсинов, то ли молока, то ли на горшок…
Несколько дней назад Наташе исполнилось двадцать лет. И из них три с половиной она провела возле постели больной бабули. Сначала, конечно, все было не так плохо, и Наташа даже надеялась, что ее единственный родной человек вот-вот встанет на ноги… но полгода назад Наталью Сергеевну разбил паралич, поскольку она окончательно отказалась от борьбы за жизнь. Во всяком случае, Наташа это понимала именно так. Бабушка решила, что внучка уже достаточно взрослая, обойдется без нее, – и просто-напросто захотела наконец умереть. И так и сделала. Она всегда отличалась твердым характером.
Да, у бабушки характер был крепкий… Наташа встала с продавленного дивана, горбатого, кусающегося пружинами, и подошла к окну. И, снова вспомнив родителей, в который уже раз подумала: ну почему такая энергичная и волевая женщина, как бабушка, воспитала такого безвольного и мягкотелого сына, каким был ее отец? Как это могло получиться?
За окном начинало темнеть; начало марта в Петербурге – время нерадостное, мрачное. Иной раз весь день стоят сумерки, не меняя оттенка света, и ни дождь, ни снег, ни весна, ни зима: то слякоть, то мороз… Но сегодня день выпал зимний, прозрачный и хрусткий, с инеем поутру, с бледным солнышком и чистым небом. Наверное, чтобы бабушка смогла как следует рассмотреть родной город и попрощаться с ним окончательно, навсегда… Она любила зиму, любила снег, лыжные прогулки в Павловске или в парке на Удельной. А вот Наташе никогда это не нравилось. Она-то как раз любила серые мокрые дни, мартовский ветер, низкие рваные облака, хотя в такую погоду в глубине ее души обязательно вспыхивали непонятная тревога, томление, желание куда-то уехать, изменить себя. Но вообще она предпочитала сидеть дома, с книжкой. В детстве – рядом с мамой и папой. А потом – в одиночестве. Правда, книг становилось все меньше и меньше с каждым годом и даже с каждым днем, но все-таки…
Книги. Глядя в глухую стену дома, стоящего по другую сторону узкого длинного двора, Наташа ушла в воспоминания о тех временах, невыносимо далеких, когда ее жизнь была совсем другой. Сначала счастливой. А потом – хотя бы терпимой…
Вообще Наташу в семье считали не слишком удачным ребенком. Начать с того, что она умудрилась родиться двадцать девятого февраля. И что прикажете с этим делать? Больше всего факт рождения девочки в такой странный день сердил маму, хотя почему – Наташа никогда не могла понять. В конце концов, кто ее рожал? если не нравится двадцать девятое февраля – потерпела бы еще немножко. Тем более что Наташа появилась на свет в одиннадцать вечера. Еще часок – и было бы уже первое марта. В общем, эту претензию Наташа на свой счет принимать не желала. Но помалкивала. Она с самых ранних лет была замкнутой, не слишком разговорчивой и свои мысли никому не доверяла. Ни папе. Ни маме. Ни бабушке. Ни подругам. Правда, подруг у нее почти никогда и не было. Так, время от времени сближалась с какой-нибудь девочкой, но быстро уставала от общения и снова углублялась в книги. К этому ее приохотили рано, читать Наташа начала уже в четыре года и остановилась только тогда, когда все ее силы стали уходить на больную бабушку.
И еще Наташу считали некрасивой. Но это как бы не имело значения. В семье царили духовные ценности, и предполагалось, что девочка пойдет по научной линии, как дед и отец. А в ученом мире ценится не внешность, а ум. И знания. И умение вовремя защитить диссертацию. Хотя бы кандидатскую. Впрочем, в чем заключалась наука отца, Наташа не слишком понимала, да и до сих пор не поняла. Слова «русская филология» были для нее пустым звуком. Но не хотела она становиться и инженером, как мама. Обошлась же бабушка без науки и инженерии, всю жизнь была просто мужней женой, и ничего. Наташа вообще не знала, чего ей хочется. Вроде бы ничего. Просто сидеть дома, читать книжки, мечтать о прекрасном принце, который однажды явится и увезет ее в неведомый мир, где всегда солнечно, где цветут пионы и флоксы, поют птицы, а на деревьях висят мандарины. Где находится этот мир, Наташу не особенно интересовало. И чем они там с принцем будут заниматься, ее тоже не заботило. Она просто воображала себя невиданной красавицей, доброй и всеми любимой. Но стоило ей очнуться от мечтаний – и она возвращалась в унылую, нервную реальность…
Наташа встряхнулась, отвернулась от окна и оглядела раздрызганную комнату. Надо бы навести порядок… или оставить на завтра? Наташе не хотелось заходить в спальню, где так долго лежала бабуля. Там было плохо, там пахло болезнью, смертью, бессилием и безнадежностью. Последние три дня окно оставалось открытым. Из-под старинной ободранной двери тянуло холодом. Наташа решительно вошла в спальню и захлопнула окно. Наплевать, чем тут пахнет. В гостиной не уснуть будет из-за ледяного сквозняка.
…Когда-то спальня принадлежала отцу и маме, а Наташа с бабушкой жили в проходной комнатушке, гордо именовавшейся «гостиной». Гостиная в пятнадцать квадратных метров. И спальня – в десять. Зато, правда, кухня у них была роскошная, двадцатиметровая, с двумя окнами, в метре от которых высился глухой петербургский брандмауэр. Ну и что? Все равно это был дом, настоящий, без подделки, и хотя жившие в нем люди нередко ссорились по пустякам, они любили друг друга, любили по-настоящему, искренне… Правда, это было давненько. Наташе было тринадцать лет, когда умер отец. И к тому времени он уже не занимался высокой и благородной наукой филологией, а просто пил. И клял все на свете. Ругал и коммунизм, и перестройку. Перестройке, пожалуй, доставалось даже больше, чем коммунизму. Наташа ничего не понимала в словах отца, но видела, что мама вполне согласна с его высказываниями, так что у нее с детства сложилось твердое убеждение; они живут в плохой, неправильной стране, где всем командуют подлецы и уроды. А честные люди из-за этого страдают. Честные и интеллигентные.
Наташа вышла в кухню и посмотрела на древние настенные часы-ходики. Всего пять часов. Но какой же сегодня длинный день… Бесконечная дорога к крематорию, бесконечное возвращение… и фонтаны грязной воды из-под колес автобуса, и равнодушно-вежливые люди, и равнодушно-торжественный ритуал… Поминок не было, тому что провожали бабушку всего двое – сама Наташа да Ольга Ивановна, с которой бабушка подружилась еще на какой-то комсомольской стройке, на какой именно – Наташа никак не могла запомнить, хотя и слышала это много раз. Да какая разница! Главное – Ольга Ивановна оказалась для Наташи ангелом-спасителем, когда бабуля окончательно слегла. Если бы не эта по-настоящему добрая и заботливая женщина, Наташа, наверное, давным-давно сломалась бы, как сломался в свое время отец. Но Ольга Ивановна исправно являлась каждое утро за десять минут до того, как Наташе нужно было уходить на работу, и сидела рядом с подругой юности, вовремя подавая чай, бульон и лекарства. Она даже с судном справлялась, несмотря на свою хрупкость, почти невесомость, – и подсовывала его под больную весьма ловко, и выносила… А когда Наташа возвращалась домой и начинала благодарить старушку, Ольга Ивановна безмятежно смотрела на девушку прозрачными бледно-голубыми глазами и говорила:
– Деточка, уверяю тебя, Натали сделала бы для меня то же самое. Так что ты тут просто ни при чем.
– Ой, тетя Оля, – много раз повторяла Наташа, – как это – я ни при чем? Вы же с меня такой груз снимаете, вы так меня выручаете… я бы и работать не смогла, если бы не вы! А на что тогда жить? На бабулину пенсию?
– Ну, прожили бы как-нибудь, – небрежно взмахивала изящной ручкой Ольга Ивановна. – Ладно, я пошла. До завтра, деточка.
И, чмокнув Наташу в щеку, она уходила – неторопливо, с достоинством.
Наташа не раз задумывалась над тем, откуда в Ольге Ивановне столько силы… и это была какая-то особенная сила, непохожая на ту, которой обладала бабуля. Главными качествами бабушки были властность и требовательность к себе и другим, а Ольга Ивановна смотрела на мир, как на сон, не имеющий ровно никакого значения. Но она вовсе не отворачивалась от реальности, от трудностей бытия, нет. Просто не обращала на них внимания. Не сосредоточивалась. Считала все проблемы чем-то несущественным, преходящим. Ну, в общем-то Наташа тоже думала, что все проходит, только ей никогда не удавалось заложить эту идею в самую глубину души. В этой самой глубине то и дело вспыхивала тревога – по множеству поводов и вовсе без повода. Наверное, это у нее от родителей…
Наташа достала из холодильника пакет молока и половину сухого батона, села к столу, потянулась к чашке – грязная, помыть бы надо, – но делать ничего не хотелось. Было бы молоко в картонном пакете – можно было бы обойтись без чашки. Но картонные пакеты дороже, а Наташа давно уже привыкла подсчитывать каждую копейку, экономить на всем, на чем только можно и на чем нельзя. А что делать? Несмотря на все бабушкины заслуги перед родиной и отечеством, несмотря на комсомольские стройки и ударный руд у станка во время Великой Отечественной, ее пенсии хватало только на лекарства. Но ведь нужно еще платить за квартиру. за свет, за телефон… вот и получалось, что, купив бабушке два апельсина на четыре дня, сама Наташа бывала вынуждена довольствоваться молоком и хлебом. И кашей, конечно. С растительным маслом, потому что сливочное она считала слишком большой роскошью. И ведь нельзя сказать, что ей мало платили. Хотя Наташа была всего-навсего уборщицей, она знала массу людей, которые получали гораздо меньше, сидя на вроде бы приличных должностях. А у нее – целых четыре тысячи в месяц… Ну, это только потому, что Вадимыч не человек, а просто чудо из чудес. Всем бы фирмам таких хозяев.
Наташа все-таки поднялась, достала из кухонного буфета чистую чашку. А заодно едва ли не впервые в жизни внимательно посмотрела на этот самый буфет. Интересно, в каком году он родился, бедолага? Весь облупился так, что невозможно даже догадаться, какого он когда-то был цвета. Дверцы перекосились, скрипят, стекла помутнели то ли от старости, то ли просто оттого, что их никто никогда не мыл. А ведь и в самом деле, подумала вдруг Наташа, их никто никогда не мыл. Домашние дела в их семье считались вещью второстепенной, главное – духовность.
Наташа зажгла газовую колонку, взяла тряпку и мыло и принялась за буфет.
…А в чем, собственно, состояла эта духовность, в который уже раз пыталась понять Наташа, энергично отмывая стекла, – в разговорах? В том, что ее родители и их друзья ночи напролет сидели на кухне в облаках табачного дыма, пили чай и говорили ни о чем? То есть предполагалось, конечно, что они обсуждают чрезвычайно важные проблемы – то политические, то филологические. Но для Наташи все это звучало чистой тарабарщиной. В ее памяти отпечаталось лишь немногое, и это немногое не казалось ей интересным. Например, вся засевшая на кухне компания могла часами повторять какую-нибудь цитату из Чехова, или Тургенева, или Достоевского… Но чаще всего звучал Владимир Набоков. Какая-нибудь восторженная филологиня вдруг восклицала:
– Нет, а как вам вот это? «Внимательно осмотрев кондитерские изделия на большой тарелке с плохо нарисованным шмелем, Любовь Марковна, вдруг скомкав выбор, взяла тот сорт, на котором непременно бывает след неизвестного пальца: пышку». Как это классично!
И тут же кто-нибудь откликался умным тоном:
– Вы имеете в виду, что здесь уважаемый господин Набоков перекликается с уважаемым Антоном Павловичем Чеховым? Та знаменитая картина – палец кухарки в тарелке с супом? След пальца на пышке – палец в супе?
– Ну, разумеется! Как замечательно, что вы мгновенно меня поняли! А детали? А эмоциональный момент? «Внезапно скомкав выбор»! Какая глубокая психология!
Наташа тогда не понимала, что такое «глубокая психология» (впрочем, ей ведь было так мало лет, отец умер, едва ей исполнилось тринадцать), и не понимала, что такое «скомкать выбор» и почему господин Набоков так дурно отзывается о пышках, которые сама Наташа очень даже любила и уважала. Но она и теперь не могла сказать, что ей все это стало ясно. То есть, разумеется, сами по себе слова вроде «глубокой психологии» ей давно уже понятны, вот только зачем было повторять все это до бесконечности? Ведь над одной и той же цитатой кухонная компания могла кудахтать до самого утра. А Наташа, лежавшая в темноте прохладной гостиной, не могла уснуть от дыма и от гула интеллигентных голосов, а когда наконец засыпала – ей снились страшные сны, в которых господин Набоков колотил огромной пышкой по голове господина Чехова, оставляя на несчастном кондитерском изделии следы собственных холеных пальцев.
Стекла буфета засияли, лишившись покрывавшего их многолетнего слоя грязи. Отойдя на шаг назад и присмотревшись к буфету повнимательнее, Наташа встряхнула головой, вытащила из него все до последней ложки и банки с крупой, устроив на кухонном столе и на табуретках грандиозную свалку, и принялась мыть древнюю конструкцию изнутри. Но тут же поняла, что тряпкой и мылом не обойтись. Слои грязи в углах спрессовались и затвердели, пришлось отскабливать их ножом. «Ничего, – сердито думала Наташа, – справлюсь… Я вам не господин Тургенев и не его полудохлые девы. Ну и запущено тут все… «
Впрочем, кто бы стал в их доме заниматься подобной ерундой? Посуда – это не главное. Шкаф – мелочь. Лишь бы он выполнял свое прямое назначение, а чист он или грязен, кого это волнует?
Но почему-то Наташу это начало волновать в последние годы. Может быть, потому, что она должна была ежедневно наводить чистоту в сверкающем офисе – в силу своих служебных обязанностей? Да, в конторе Вадимыча пыли места не находилось. А уж о том, чтобы в каком-то темном углу слежалась грязь, и подумать было невозможно. И Наташа, возвращаясь домой и видя убожество своей квартиры, старалась не замечать ничего вокруг. Да и что она могла сделать? Бросить больную бабушку и начать мыть и скоблить все подряд? Ей едва хватало сил на то, чтобы стирать перепачканные простыни, белье, кое-как мыть саму бабулю, готовить ей жидкую манную кашку и слабенькие бульоны, поить старушку соком из чашки с длинным носиком, делать уколы, бегать в аптеку…
Ну, зато теперь все в ее руках. Теперь она свободная девушка с двухкомнатной квартирой на Петроградской стороне, в доме без лифта. Невеста на выданье. Наташа вдруг громко, нервно рассмеялась – и сама испугалась звука собственного смеха. Невеста без места. Кому она нужна, уборщица с десятью классами… и с приличным английским языком, это следует добавить в актив (спасибо маме, хоть чему-то полезному научила). Но без красоты. Это в минус. И без денег…
Впрочем, теперь она всю свою зарплату будет тратить на себя. Что-нибудь купит из одежды…
Наташа уронила тряпку, бросилась в гостиную, рухнула на диван – и наконец-то заплакала. Громко, в голос, совсем по-детски…
Глава 2
Потянулись странные, пустые дни. Наташа ходила на работу, возвращалась домой, мыла, чистила, убирала в офисе и в квартире, сидела перед стареньким черно-белым телевизором, не особо вникая в происходящее на экране… и часто вспоминала родителей и бабушку. Почему, ну почему ее жизнь сложилась так непонятно, нехорошо? А главное – что же ей делать теперь? Что?…
Когда началось крушение коммунизма, Наташа была совсем маленькой, и что такое «жизнь при большевиках», как называли ту эпоху родители и бабушка, она просто-напросто не знала. А рассказы – это всего лишь рассказы. Чего сам не испытал, того все равно не поймешь по-настоящему. Или же нужно обладать очень богатым воображением, чтобы ярко и живо представить себе странный мир, в котором говорить можно только на разрешенные темы, в котором за колбасой или булкой нужно стоять в длинной очереди, и при этом каждый смотрит на тебя с подозрением и интересуется, почему это у тебя денег слишком много, например. На целых сто рублей больше, чем у соседа. Откуда взял?… Нет, Haташа этого не понимала. Ей казалось, что родители и их друзья сильно преувеличивают или просто что-то путают, потому что забыли многое. Все ведь забывается со временем. Иной раз невозможно вспомнить, что было неделю назад, а уж двадцать лет!.. Какие-то лагеря, какие-то гэбисты. Уж лучше бы папа с мамой перемалывали бесконечные цитаты из Достоевского. Впрочем, именно Достоевский и вызывал у интеллигентной компании особенно бурный поток сравнений и политических комментариев. Однако то же самое случалось и с цитатами из Чехова или Алексея Николаевича Толстого. Так что, с точки зрения Наташи, самым безопасным автором был как раз тот самый господин Набоков, который не любил пышки.
И именно об этом думала Наташа, отмывая подоконник в гостиной. До чего же он грязный, этот подоконник, и ни одного цветка в доме? Не то что в офисе у Вадимыча. Скорее бы потеплело, чтобы и все окна вымыть… и купить несколько красивых цветков в горшках. Уютнее станет.
Наташа хихикнула, вспомнив, как однажды интеллигентная компания вдрызг перессорилась, не сумев точно вспомнить одну цитату… и, как нарочно, никто не сумел найти ее в книге! Все знали, где это должно быть, а отыскать никто не сумел. Тут же посыпались взаимные обвинения в научной некомпетентности и незнании текстов великого классика и неподражаемого стилиста… А речь шла о каком-то коте… Наташа не читала Набокова, он ей казался невыносимо скучным. Но ей запомнился тот спор, потому что образ, о котором говорили на кухне, действительно был ярким. Кто-то из героев великого писателя якобы чуть не наступил на полоски, не поспевшие за котом, – настолько быстро упомянутый кот рванул с места. Наташа представила, как полосатый кот развалился на полу, греясь в солнечном свете, и вдруг распахнулась дверь, и чьи-то здоровенные башмаки направились прямо к бедному животному… и кот вскакивает и прыгает в сторону, а полоски с его шкурки остаются лежать в золотистом пятне солнечного луча. А кот стал одноцветным. Глупо, но смешно.
Как часто Наташе хотелось, чтобы ее родители были другими! Конечно, она любила и отца, и маму, но иной раз ее охватывала зависть к одноклассницам, болтавшим о вещах, совершенно ей незнакомых, но казавшихся такими привлекательными… Например, девочки могли азартно обсуждать рецепт какого-нибудь особенного супа, со знанием дела рассуждая о том, как лучше всего сварить бульон, какие именно коренья и овощи класть в кастрюлю первыми, а какие – в последнюю очередь… а когда Наташа проявляла полное непонимание темы, смотрели на нее с жалостью, как на умственно отсталую.
– Ты что, хочешь старой девой остаться? – спрашивали ее. – Как ты замуж выйдешь, если готовить не умеешь? Или рассчитываешь отхватить сразу готовенького миллионера, с прислугой и кухаркой?
Наташа в ответ лишь улыбалась и разводила руками. Она слишком хорошо знала, что ее родители просто не позволят ей заниматься чем-нибудь простым, женским. Однажды, когда Наташе было всего-навсего восемь лет, она побывала в гостях у одноклассницы на дне рождения. И ее детскую душу потрясло то, что она увидела в доме Леночки. Там на стенах висели яркие, необыкновенно красивые картины в рамах… и эти картины были вышиты крестиком! А на диване и на креслах лежали пышные подушки, тоже расшитые нарядными узорами и цветами. Все это сделала мама Леночки собственными руками. Но и Леночка уже умела неплохо вышивать и крестиком, и гладью, и каким-то хитроумным тамбурным швом… Вернувшись домой, возбужденная, взволнованная Наташа бросилась к маме и закричала:
– Мамочка, я хочу вышивать! Я хочу научиться! Пожалуйста, купи мне нитки и иголки! Мне это так нравится!
Наташе даже вспоминать было тяжело, что за этим последовало. Ее родители не делали скидок на возраст. Обливая Наташу холодом суровых взглядов, они вдвоем принялись объяснять ей, что так называемые дамские рукоделия – пустая трата времени и отличное средство для разжижения мозгов. И девочке из интеллигентной семьи неприлично даже упоминать о чем-либо подобном. Ее предназначение – наука. А наука не терпит дамской суеты. Всякие там кружева, подушечки, вышивки, бисер и прочие финтифлюшки – для мещанок, которые обставляют свои квартиры фикусами и канарейками. Это ужасно! Это бездуховно! Это просто недопустимо! Лучше бы она сказки Гофмана почитала, чем болтать всякую ерунду.
Наташа тогда поняла только одно: вышивать ей не придется. И горько плакала ночью, накрыв голову подушкой в простой суровой наволочке. Ей так хотелось красоты, картин с птицами и цветами, подушек с оборочками… а сказки Гофмана она терпеть не могла. Они казались Наташе ужасно страшными и жестокими. И с годами ее мнение о великом сказочнике ничуть не изменилось. Скорее наоборот, стало еще хуже.
Еще Наташе вспоминалось, как спивался отец. Поначалу он изо всех сил старался скрывать свое новое пристрастие и по-прежнему играл с Наташей, читал вместе с ней свои любимые стихи Велимира Хлебникова (которые казались девочке пустым набором слогов), но такое случалось все реже и реже. А потом его выгнали из института, потому что он явился на лекцию в совершенно безобразном виде и студенты подали жалобу в деканат. После этого процесс пошел с катастрофической скоростью. Теперь, будучи взрослой и понимая, что почем на этом свете, Наташа могла только гадать, откуда он добывал деньги на то, чтобы оставаться всегда в одинаковом состоянии: состоянии почти полного беспамятства. Но как-то он умудрялся находить нужные ему суммы.
Дома тогда было очень тяжело, душно, злобно. Конечно, будучи людьми интеллигентными, родители Наташи ни при каких обстоятельствах не позволяли себе кричать или ругаться непотребными словами. Но кому от этого могло стать легче? Страшное напряжение, в котором пребывала мама, ощущалось даже на расстоянии. Наташа, вернувшись из школы и едва переступив порог квартиры, уже знала, дома папа или нет. Его присутствие чувствовалось как близость грозовой тучи, не говоря уже о запахе…
* * *
Иногда звонила Ольга Ивановна, спрашивала, как дела, как настроение, как здоровье. Но Наташе казалось, что старушку на самом деле совершенно не интересует жизнь посторонней девушки и делает она это просто из уважения к памяти подруги по комсомольской стройке. Поэтому отвечала ей сухо и коротко, не видя смысла в разговоре.
В один из таких тоскливых и бессмысленных вечеров Наташа вдруг решила позвонить Алле – той самой Алле, которую в школе считала своей единственной подругой. И с которой ни разу не виделась после выпускного бала. Хоть с кем-то поговорить, кроме Ольги Ивановны. Отыскав в старенькой записной книжке давным-давно забытый номер, Наташа прижала к уху здоровенную черную трубку, тяжелую, холодную – то ли дело в офисе у Вадимыча, там телефонные аппараты совсем другие, легкие, белые, – и долго слушала протяжные гудки. Никто не отвечал, и она уже хотела повесить трубку, но тут в черной массе щелкнуло – и мягкий женский голос произнес:
– Да-да?
Конечно же, это была мама Аллы, Элина Станиславовна. Наташе всегда безумно нравилось это имя – сложное, длинное, красивое…
– Здравствуйте, Элина Станиславовна… Это Наташа Лозанова, мы с Аллой…
– Ну, неужели ты думаешь, что я тебя забыла, Наташенька? – перебила ее удивленная женщина. – Это ты куда-то пропала! А мы всегда тебя помним.
– Да я… ну, так уж сложилось. А Алла…
– Деточка, Алла уехала с мужем на целый год, но теперь уже скоро вернется. В конце мая. А ну, быстро рассказывай, как твои дела? Учишься? Или работаешь? Как бабушка?
– Бабушка умерла…
– Ох… – В голосе Элины Станиславовны послышалось неподдельное сочувствие. – Как же ты теперь? Совсем одна?
– Ничего, справляюсь… Работаю, ну, в общем…
– Наташенька, милая, а как у тебя… ох, извини, я такая бестактная… но все равно. Как у тебя с деньгами?
– Нормально, не беспокойтесь. Хватает. Я просто хотела с Аллой поговорить, школу вспомнить.
– Как только Аллочка вернется, я ей сразу скажу, что ты звонила. У тебя телефон прежний? Живешь там же?
– Да.
– Наташенька, а ты не хочешь перейти на работу к Никите Петровичу? Он бы нашел для тебя хорошее место. А?
Наташа вообще-то забыла, что отец Аллы был преуспевающим бизнесменом, имел два магазина спортивных товаров… и в самом деле, она могла бы там неплохо устроиться. Но почему-то ей совсем не хотелось этого.
– Спасибо, Элина Станиславовна, я в приличной фирме работаю, все в порядке. В общем, извините, я, наверное, позвоню потом… вы сказали, в конце мая?
– Да, не позже двадцать седьмого. У ее мужа контракт заканчивается.
– А где они?
– В Египте. Алла жалуется на жару, и вообще ей там не нравится. Но конечно, деваться некуда. Место жены рядом с мужем. Ты согласна?
– Конечно, согласна… Ну ладно, до свидания. Элина Станиславовна.
– До свидания, Наташенька, целую тебя! И желаю удачи.
Повесив трубку, Наташа долго сидела неподвижно и смотрела на телефонный аппарат, не видя громоздкой черной конструкции. Египет… как это удивительно! Пирамиды, верблюды, арабы в белых бурнусах… что там eщe есть? Да много чего. Необыкновенная, таинственная страна! Интересно, не найдется ли у нее какой-нибудь книжки о Египте?
Наташа принялась шарить по старым книжным шкафам, некогда хранившим в себе сокровища мысли и знаний, а ныне почти опустевшим. В них осталось лишь то, что невозможно было продать, всякий хлам, который не взяли ни в один магазин старой книги. А драгоценные тома многочисленных русских и зарубежных классиков и разнообразные словари и справочники бабушка давным-давно распродала – когда Наташа еще училась в школе и нужно было на что-то жить. Но почти сразу же Наташа забыла о цели своих поисков, потому что в шкафах в темном коридоре – тех самых, до которых у нее еще не дошли руки, – обнаружила залежи старых газет. Зачем они тут? Пыли-то, пыли…
Не долго думая Наташа надела куртку, схватила пачку газет и понесла ее на помойку. И тут же на нее снова нахлынули воспоминания…
Газеты… ну конечно, это была одна из ценностей в их доме. История! История государства Российского. Перестройка, эпоха перемен. Даты, события, люди. Тоска, одним словом. Однако и отец, и мама, и даже бабушка тряслись над газетами так, словно те и в самом деле были невесть какой важной вещью. Как будто их нельзя просмотреть в библиотеке. Но – нет. Семья Лозановых жила в твердом убеждении, что в библиотеке все политические новости скандального характера мгновенно прячутся в специальном хранилище, откуда их не извлечь даже указом президента. Так было при коммунизме, и так будет всегда. И вся эта болтовня о демократии и свободе слова – чисто временное явление. Вот-вот снова введут цензуру, вот-вот снова начнется слежка за неблагонадежными…
Вынося во двор шестую гору пожелтевшей пыльной бумаги, Наташа вдруг подумала: а что, если ее родители были не совсем нормальными? Ведь сотни других людей вокруг как-то очень быстро приспособились к новой жизни… кто открыл свое дело, кто приобрел такую специальность, которая давала возможность неплохо жить. Но конечно, для этого нужно было много работать, много учиться, точнее, переучиваться, а ее родители на такое не были способны. Да ведь и не только они. Сколько еще подобных, потерявшихся в новом мире… Не привыкли трудиться по-настоящему – и даже думать об этом не хотят. Хотят жить, как прежде, как в счастливые дни голодной и нищей молодости, и плевать им на какую-то там свободу слова, лишь бы пайку давали.
Затолкав в переполненный мусорный контейнер последнюю пачку газет, Наташа вернулась домой и взялась было за мытье шкафов в коридоре, но обнаружила, что час уже слишком поздний и пора ложиться спать. Утром на работу… в сверкающий чистотой и богатством офис Вадимыча, где на подоконниках стоят дорогие экзотические цветы, где люди никогда не говорят о политике, потому что им просто некогда заниматься ерундой – они работают…
Забираясь в постель, Наташа думала об Алле, о Египте, о пирамидах… и вдруг задала себе вопрос: а не завидует ли она чужой счастливой жизни? Но, покопавшись в глубинах собственней души, решила: нет, не завидует. Скорее радуется, что кому-то хорошо, что не надо людям думать о деньгах, о том, сколько стоят зимние сапоги, а сколько – босоножки, и о том, что старенький телевизор вот-вот испустит дух, а купить новый вряд ли удастся, по крайней мере скоро, и тогда – прощай сериалы, к которым Наташа так пристрастилась в последнее время… Да, папа с мамой ни за что не позволили бы ей смотреть всю эту «пошлятину» – другого слова у них не было для определения бесконечных любовных историй. А Наташе они нравились. Пусть все это просто и даже примитивно, но ведь люди-то в основном именно такие. Да, такие! Они не цитируют господина Набокова и не рассуждают о тонкостях стиля господина Булгакова, им нет дела до романов Диккенса или Теккерея… они просто живут. И читают не сумасшедшего Платонова, а детективы и дамские романы. Ну и что? Да, ее родители горели вечной идеей переделать весь мир, всех превратить в изысканных интеллектуалов, в мыслителей и поэтов… Интересно, кто бы тогда работать стал? Кто бы кормил всю эту творческую команду?
