Текст книги "На восходе луны"
Автор книги: Татьяна Туринская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
– Ладно, ладно, вставай, – довольно произнес Потураев. – Нечего у меня в ногах валяться, я, как человек великодушный, и так прощу.
Поднимаясь, Виктория тихонько рассмеялась:
– Великодушный ты мой! Да я ж к тебе иначе и прижаться не могу – из-за колес к тебе и не подступиться. Так как насчет моего предложения? Принято?
Андрей вздохнул:
– Не все так просто, Викуля. Моя-то Маринка по-прежнему замужем… Ну ладно, хватит об этом. Ты блузку-то сними – я ее в твою коллекцию пока не отписывал. Сама понимаешь – опытный образец…
Глава 37
Марина не находила себе места. Значит, для нее и действительно в сердце Потураева места нет… Прахом пошли все надежды… Для души, для тела у него есть и покраше – вон фифа какая разряженная, не то что Маринка! Потураев, видать, в этом плане мужик разбалованный – вон как в первую же встречу сразу все про нее понял: и про базарные дешевые шмотки, и что абсолютно ничегошеньки она в этой жизни не добилась… И правда – ничего, абсолютно ничего… Нет, неправда! У нее есть Аришка, самая замечательная девочка во вселенной.
Гостья довольно долго не покидала хозяйский кабинет. Марина старалась заниматься делами, механически протирая тряпкой все, что под руку попадет, будь то полированная поверхность стола в гостиной или утюг, притаившийся под стулом на кухне. Воображение подсказывало, чем сейчас могут заниматься Потураев со своей гостьей. Чем, чем?.. Что за глупый вопрос?! Знамо чем… Недаром у него в кабинете и удобный диванчик имеется… А впрочем, зачем ему в его нынешнем положении диван? Небось и этим занимается прямо в инвалидной своей коляске.
Эмоции подталкивали Марину бросить все и уйти по-английски, не потребовав даже расчета за месяц работы. Слезы застилали глаза, рука протирала одной и той же, давно высохшей тряпкой паутину в самом недоступном углу и экран телевизора, кухонный стол и ручки двери. А разум кричал: 'Не смей и думать, не смей! Ты десять лет ждала возможности быть рядом с ним! Пусть он не с тобой, зато ты – с ним! И где еще, скажи на милость, ты сможешь заработать столько денег, чтобы нормально прокормить ребенка? Чтобы купить матери не плохенькие, почти бесполезные лекарства, а настоящие, от которых ей, быть может, хотя бы чуточку станет легче?!' И, давясь слезами, Марина терла и терла все подряд, то боясь выглянуть из кухни, дабы не увидеть чего-нибудь, ранящего ее еще больше, чем вид успешной соперницы, то, не в силах вынести неизвестность, принималась усердно тереть ручку двери в прихожей, при этом ощущая себя мазохисткой. И дождалась…
Из кабинета вышла Виктория с явно припухшими от слез глазами. Марина уж было собралась радоваться поражению соперницы, как вдруг, словно при замедленной съемке, увидела, как буквально на ходу гостья застегивает блузку… Слезы Маринкины на этом закончились. Откуда-то из самых глубоких недр души поднялась вдруг невиданная злость на гостью, на Потураева, на целый мир. Гнев буквально захлестнул: 'Ну нет, вот теперь я никуда не уйду! И пусть мне будет хуже. И пусть я нужна ему сугубо для выполнения домашней работы, пусть! Значит, не судьба! Но он, по крайней мере, будет мне платить за ребенка. И пусть он сам об этом не догадывается – я-то буду знать, зачем я здесь. Ненавижу, ненавижу!!!'
Потураев выкатился из кабинета минут через тридцать после ухода Виктории. Марина была на кухне, шинковала капусту для салата. Подъехал тихонько, почти вплотную к Маринке, благо коляска не скрипела. Воспользовавшись неожиданностью, резким движением усадил ее себе на колени, уткнулся в ее шею:
– Маринка… Я уже забыл, как ты приятно пахнешь…
Едва не вскрикнув от испуга, Марина неловко повалилась на спину и размахивала ногами в воздухе, пытаясь найти для них опору. Не ожидая коварного нападения, она не успела положить нож на стол, и теперь сопротивлялась чисто символически, опасаясь слишком резким движением поранить любимого до ненависти искусителя. Сидеть было ужасно неудобно, потому как Потураев, не рассчитав, усадил ее неудачно, на самый краешек колен, и опоры для ног она в этом положении так и не нашла – наклоненная назад, элементарно не доставала до пола ногами, а руками опираться не могла из-за огромного ножа в руке. От голоса его, от сладкого прикосновения его губ едва не впала в кому – такая нега разлилась по телу, что прямо тут, на кухне, прямо с ножом в руке готова была вновь подарить себя Андрюше всю, без остатка…
Но тут вновь вмешался голос разума. 'Не смей! – возопил он. – Где твоя гордость?! Он только что, почти на твоих глазах, имел весьма близкие отношения с другой женщиной. Он даже не позаботился отправить тебя в магазин за продуктами, дабы ты не видела соперницу, дабы не исстрадалась от ревности. Ему же просто наплевать на тебя! Возможно, та краля лишь распалила его, а закончить свое дело не успела – Потураев, видимо, ляпнул что-то в очередной раз, не подумав, обидел, вот и остался несолоно хлебавши. Только поэтому и вспомнил о твоем существовании, сугубо ради удовлетворения вечной своей ненасытности. А ты, дура, и рада, тут же готова в обморок упасть перед благодетелем. Не смей! Ты здесь не для этого! Ты просто зарабатываешь деньги на пропитание ребенка!'
Откуда только выдержка взялась, но Марина вполне спокойно, даже обыденно, заявила:
– Потураев, остынь. Не по тому адресу обращаешься. Для сексуальных притязаний у тебя есть фифочка, а я – всего лишь твоя сиделка. Или домработница. Однако пункта о предоставлении сексуальных услуг в моем контракте нет.
Говорила-то спокойно, но умом прекрасно понимала: если Потураев будет настаивать, от ее мнимого спокойствия не останется и следа. И голос разума она больше не услышит – оглохнет от избытка эмоций. И тогда… И тогда – прощай, гордость…
Однако вопреки ее ожиданиям Андрей не стал принуждать ее к чему бы то ни было. Отпустил, даже помог аккуратно встать на ноги, поддержал, чтобы не упала. Отъехал назад на пару метров, молча понаблюдал, как Марина вновь невозмутимо принялась терзать капусту, спросил совсем тихо:
– Я тебе противен, да?
И от этого его голоса, от этого глупейшего вопроса Марине захотелось кричать, выть в голос. 'Потураев, Андрюшка, милый, родной, ну почему же ты такой бестолковый?! Почему ты ничего не понимаешь?!' Но вслух ответила ровно, голосом, абсолютно лишенным эмоций:
– Ты мне противен не более чем любой посторонний мужчина. К тому же не в моих правилах иметь близкие отношения с работодателем.
Подумав лишь мгновение, Потураев с готовностью подхватил:
– Ну если тебя останавливает только это… Ты в одно мгновение можешь перестать быть моей домработницей…
И вот тут бы Марине помолчать, дать бы договорить собеседнику, позволить высказаться полностью, выслушать до конца, но какая-то непонятная сила не позволила ей этого, подтолкнула к дурацкому диалогу:
– Ну уж нет, Потураев! В контракте сказано, кто из нас какие имеет права, какие обязанности. И уволить меня ты не имеешь права до наступления форс-мажорных обстоятельств. И уж коли зашел у нас этот разговор, прошу тебя усвоить одну мысль, всего лишь одну: я с тобой сугубо ради денег, Потураев, понял? Мне нужно кормить ребенка, поддерживать маму. Мне самым банальным образом нужны деньги. Сам видишь, во что я одета, не то что твоя фифочка. Я не знаю – платишь ты ей, или у вас все происходит полюбовно, но это она должна предоставлять тебе сексуальные услуги, она, а не я. Ты понял? А то, что сегодня она оставила тебя 'без обеда', – не моя проблема, это уже ваши с ней отношения, в которые я лезть не собираюсь. Мое дело накормить тебя полноценным обедом – обычным, не сексуальным, убрать твою квартиру, постирать твое белье – вот это моя работа. А твое сексуальное удовлетворение меня мало волнует.
Ах, как жаль, что все это она говорила, стоя спиной к Андрею! Не видела она выражения его лица, не знала, какую боль причиняет ему своими словами. И не видела, как скривилось его лицо, когда он с откровенным сарказмом спросил:
– И что, тебе, выходит, меня совсем не жалко? Ты просто работаешь у меня, да? Сугубо за зарплату? И тебе абсолютно не жаль несчастного инвалида?
Не видела… А потому ответила жестоко, по-прежнему не оглядываясь на собеседника:
– А чего тебя жалеть-то? Тебе ли плакаться?! Ты и в инвалидах неплохо устроился. Одна беда – вместо ног теперь колеса, да ты и на них ловко управляешься, даже очень ловко. Нет, Потураев, на мою жалость не рассчитывай. Я тут не ради жалости, я здесь ради зарплаты.
Она даже не услышала, как Потураев отъехал в сторону – уж больно хорошо у коляски были смазаны колеса…
С того памятного дня все пошло еще хуже. Гораздо хуже. Марина понимала, что единственным правильным решением в данной ситуации было бросить все и уйти, забыть, вырвать Потураева из своей жизни, из сердца. Ведь что может быть хуже, чем с утра до вечера находиться в одной квартире вдвоем с любимым человеком, при этом едва перебрасываясь за весь день парой-тройкой ничего не значащих фраз, типа: 'Обед скоро будет готов'. Вывозить Андрея на прогулки, заботливо прикрыв его немощные ноги легким покрывалом, бродить два часа по аллеям, вдыхать волнующий, возбуждающий запретные желания аромат цветущей акации, молча любоваться красотой проснувшейся природы, умирать от счастья, толкая впереди себя коляску, словно время повернулось вспять и она вновь прогуливается с маленькой Аришкой, нагуливает ей аппетит. Так хотелось раскрыть истинные свои чувства перед Андрюшенькой, прижаться к его коленям и молить о прощении: 'Прости, любимый, я не хотела тебя обидеть, не хотела, просто боялась показать тебе мою любовь!' Но разве он, чурбан стоеросовый, поймет? Разве он, вечный кобель, вообще знает это слово?! Ему ведь даже инвалидность не мешает утолять похотливую свою ненасытность.
Уйти, нужно уйти… Но где взять для этого силы? Как лишить себя последней надежды на счастье?! Нет, конечно, не на полноценное, на него Марина уже давным-давно перестала надеяться, но хотя бы просто быть рядом, просто помогать любимому, облегчать его страдания: 'Андрюшка, милый, я всегда буду рядом, всегда! И у тебя все будет хорошо именно потому, что я всегда буду рядом. Пусть ты и сам не будешь об этом догадываться, пусть – я все равно буду рядом. Только не прогоняй меня, Андрюша, пожалуйста, не прогоняй…'
Время от времени в его доме вновь появлялась Виктория. Больше она никогда не выходила из кабинета Андрея с опухшими от слез глазами. Но каждый раз Марина непременно ловила ее весьма красноречивый жест: выходя из кабинета Потураева, гостья обязательно или застегивала пуговицу, или приглаживала волосы, или одергивала юбку. И этот неизменный жест говорил Марине о многом. Слишком о многом… Иногда она ловила на себе странный взгляд Виктории – не то сочувствующий, не то осуждающий, иногда даже откровенно враждебный. И сама смотрела на нее не менее враждебно.
Потураев больше не просил у нее любви, вернее, какая может быть любовь у Потураева? Во-первых, видать, гордость не позволяла, а во-вторых, отпала надобность, Виктория-то больше не плакала, стало быть, Андрей получал сполна все, для чего ее и приглашал.
Марина корила себя, ругала, не находя оправданий. Господи, да как же у нее язык повернулся сказать ему такое?! Что она его даже и за мужчину-то не считает, и даже жалости к инвалиду не испытывает. Ах как ей хотелось, чтобы ситуация повторилась, уж тогда она не допустила бы ошибки! Она бы бросилась в его объятия. Нет, о своей любви она, конечно же, не стала бы ему говорить, по обыкновению сдержала бы чувства в себе. Зато все остальное… Она подарила бы ему незабываемые ощущения, и, кто знает, быть может, он даже и сам догадался бы об ее истинных чувствах?!
Но Андрей замкнулся… И Марина вновь и вновь механически исполняла обязанности домохозяйки, не в силах нарушить тяжелое молчание.
Глава 38
Нанеся Потураеву очередной визит, Виктория застала его в крайне неприглядном состоянии. Вернее, внешне-то он выглядел, по обыкновению, замечательно – если бы не проклятая инвалидная коляска, его вполне можно было бы назвать, как в старые добрые времена, 'первым парнем на деревне'. А вот душевное его состояние Вику несколько напрягло. Нельзя сказать, что он был как-то по-особенному хмур, зол, раздражен. Нет, таким Виктория неоднократно видела его и раньше. В этот же день Андрей был равнодушен. И именно это ее напугало, потому что Потураев мог быть каким угодно: веселым или злым, хорошим или плохим, откровенным или коварным. Любым. Только не равнодушным. Равнодушный Потураев – мертвый Потураев.
– Андрюшенька, что с тобой? – заботливо спросила она, привычно бросив сумку с образцами на стул у двери.
– Ничего, все нормально, – ответил Андрей, тем самым еще более убедив гостью в своем безнадежно опасном состоянии.
– Ничего не нормально! – возразила она. – Потураев, ты забыл, что я знаю тебя как облупленного? Тебя мама родная так не знает, как я. Говори, что случилось.
– Ничего не случилось, – все с тем же равнодушием ответил Андрей. Виктории же показалось, что он говорил с ней из могилы. – Говорю же – все нормально.
– Андрей, ты меня пугаешь. Я тебя такого не люблю.
Потураев равнодушно дернул плечом:
– Меня никто не любит, я к этому уже привык.
– Андрюша, прекрати со мной так разговаривать! Я психану и уйду, в конце концов!
– Иди. Можно подумать, я тебя звал.
Вика обиделась:
– Потураев, не хами. Я не знаю, что у тебя случилось, но я тебе ничего плохого не сделала. Если хочешь, чтобы я ушла, если никого сейчас не желаешь видеть – так и скажи, я приду позже. А хамить не надо, Андрей, твое хамство не по адресу.
Потураев мрачно откликнулся:
– Извини, – и вновь замолчал.
Виктория подошла к коляске, присела на корточки – никаким другим способом рядом с хозяином дома оказаться было невозможно. Взяла его безвольные руки в свои, пытливо заглянула в глаза:
– Андрюша, поговори со мной. Если ты не поговоришь со мной, ты ни с кем больше не сможешь поговорить. Что, все так плохо?
Потураев наконец очнулся. Вырвал руки из Викиных ладоней и почти выкрикнул ей в лицо:
– Нет, блин, у меня все просто потрясающе здорово! Я инвалид, единственная женщина, которую я желаю, меня не желает категорически, видит во мне только инвалида и работодателя. У нее полноценная семья – здоровый муж, ребенок, а я, инвалид, на хрен никому не нужен! А в остальном у меня все просто потрясающе здорово!!!
Несмотря на откровенную злобу в глазах и голосе собеседника, Вика обрадовалась вспышке гнева: вот это уже настоящий Потураев, живой! А что злится… Не беда, не впервой.
– Ты говорил с ней, да? Это она сказала про полноценную семью? Неужели она могла так сказать: что у нее есть здоровый муж? Неужели она так жестока? Господи, ну надо же, какие бывают бессердечные суки!
– Не смей, – прервал ее стенания Потураев. – Если кто и может ее назвать бессердечной сукой, то только я. Но даже я ее так не называю. И сентенции про здорового мужа принадлежат, скорее, моему воображению, нежели ее языку. Нет, я с ней ни о чем не говорил. Вернее, попытался однажды, да нарвался на весьма откровенный ответ. Она прямо заявила, что я ей нужен сугубо ради денег. Видимо, муж, хоть и здоровый, а нормально прокормить семью не может, козел. Отправляет жену к бывшему любовнику на заработки, а сам, наверное, на диване газетку почитывает. Зато он – здоровый, он – муж! А я, получается, дерьмо собачье. Все, не могу больше, не могу! Сил не осталось! Знаешь, каково это – целыми днями быть рядом с ней и не сметь к ней прикоснуться?! Каждую минуточку ощущать, что она во мне мужика не видит, что я для нее – лишь источник материального благосостояния. Нет, не могу. Хватит с меня! Возможно, с моей стороны подло оставлять ее без работы, особенно с учетом того, что предыдущую работу она бросила из-за меня. Но я ей выплачу хорошее выходное пособие, чтобы ей хватило до того момента, когда найдет другую работу. А там… В конце концов, у нее есть муж. Я просто больше не выдержу. Я терпел, я все надеялся на чудо. А теперь… Понимаешь, Вика, надежда умерла, нету больше надежды, нету…
Виктория притихла. Потерять надежду – что может быть страшнее? Можно жить без любви, без денег, даже без ног, но без надежды…
– Андрюша, давай я с ней поговорю? Может, мне удастся прояснить ситуацию? Быть может, ты все неправильно понял?
– А что там еще понимать? Она ясно заявила: я для нее – всего лишь работодатель. Спасибо, Вика, но не надо. Я для себя уже все решил. Не надо.
На следующее утро Марина явилась, как всегда, к девяти часам. Однако обычного рабочего дня не произошло. Потураев встретил у порога:
– Марина, мне очень жаль, но ты у меня больше не работаешь. Мне ужасно неудобно тебя увольнять, но… Помнишь, ты сама говорила: я могу уволить тебя только при наступлении форс-мажорных обстоятельств. Вот они и наступили, будь они неладны. Я, Марина, разорен. Банкрот! У меня уже давненько делишки хромали, а я все надеялся выплыть. Вложил в спасение фирмы все сбережения, даже заложил эту квартиру. Теперь остался практически голый-босый. Завтра придут описывать имущество, и эта квартира пойдет с молотка.
Марина опешила. О Господи, за что ты посылаешь ему столько испытаний?!
– Андрюша… А как же?.. А где же ты будешь жить?
Потураев скорбно улыбнулся:
– Мне родители предоставили дачу. Ту самую, помнишь? Хорошо, хоть не переписали ее на меня, а то и она бы сейчас пошла с молотка.
– Но… – Марина не знала, что сказать, чем возразить. Она только знала, что не может уйти, просто не может, и все. Что бы ни случилось, а она все равно останется рядом с ним! – Андрюша, ты ведь не сможешь обходиться без помощи. Тем более там, на даче. Ты же не сможешь один… Я же должна быть рядом с тобой…
Андрей усмехнулся:
– Да, это было бы замечательно, но… Мне ужасно стыдно, но, Марина, я не могу теперь оплачивать твои услуги. Я с трудом наскреб тебе на выходное пособие. – Он протянул ей заранее заготовленный конверт. – Вот, возьми. Здесь полный расчет плюс выходное пособие, чтобы ты могла продержаться некоторое время, пока не подыщешь другую работу. Мне действительно очень жаль… Прости, что не оправдал твоих надежд – тебе ведь так нужны были эти деньги…
Марина машинально взяла конверт, словно не понимая, о чем вообще речь. Все ее мысли в этот момент крутились только вокруг предстоящей разлуки. Он не хочет, чтобы она была рядом… Но как же он будет жить там, на даче, совсем один?! Там же кругом лестницы, а он в коляске… А выйти во двор, в огород, отщипнуть свежего уропчику, петрушечки? А погулять, подышать свежим воздухом? Он же не сможет один, он же зачахнет на той даче!
– Андрюша… – Марина крутила конверт в руках, совершенно не осознавая, что это такое. – Андрюша, а как же ты?..
Потураев неуверенно пожал плечом:
– Не знаю. Как-нибудь. Конечно, мне одному не справиться, да платить-то, собственно, уже нечем. Пенсия у меня, как ты понимаешь, копеечная. Отец обещал помогать понемногу, да он-то тоже пенсионер. Правда, кое-что сумел отложить на старость, вот и будем тянуть его сбережения как можно дольше. Попытаемся найти там какую-нибудь соседку по даче, чтобы раз-другой в неделю забегала, да больше тридцати – сорока долларов на помощницу отец мне выделить не сможет. Вот такая она, судьба-злодейка. Сегодня ты на гребне успеха, а завтра… Сначала ноги у тебя отнимут, потом все остальное. В общем, ты прости меня, если что не так…
Марина, кажется, даже не слышала его слов. В черепной коробке билась в истерике одна мысль: 'Я его теряю, я его теряю, я окончательно его теряю…'
– Андрюша, ты же не сможешь… Тебе нужна помощь. 'Раз-другой в неделю' – этого недостаточно, этого откровенно мало! Ты там пропадешь!
– А что делать?! – горько усмехнулся Андрей. – Можно подумать, у меня есть выбор.
– У меня есть! – неожиданно для себя самой заявила Марина. – Я останусь с тобой. И молчи, и не возражай! Вот только… Знаешь, я теперь, наверное, не смогу быть рядом каждый день – жить-то тоже на что-то надо. Я найду работу через день, хоть какую-нибудь, хоть самую завалященькую. А остальные дни буду с тобой. Или работу найду на полдня, а после обеда буду приезжать к тебе на дачу. Только допоздна я с тобой оставаться не смогу, у меня ведь еще своих дел хватает, ты же сам понимаешь… Но, согласись, уж лучше я буду у тебя через день или по полдня, чем у тебя совсем никого не будет. Ну что, давай собирать вещички? А то как бы и одежду твою не описали, посуду. Все, Андрюша, не мешай – дел по горло. Ты мне только вещи свои из шкафов вытащи, где достанешь. Заодно и переберем, чтоб старье не возить с места на место, лишнее сразу здесь же и выбросим. А с посудой я сама управлюсь. Я у тебя на балконе видела пару коробок, вот сейчас-то они мне и пригодятся. Все, Потураев, за работу. Дел невпроворот, а времени мало. Поехали, – и, веселая и счастливая, как десять лет назад, когда Андрей появился на ее пороге, принялась за работу.
На следующее утро у парадного стояла крытая машина и бригада плечистых парней деловито носила коробки, сумки и узлы с постельным бельем. Как ни странно, кроме нанятых рабочих, им никто не помогал переезжать. Марина сделала свои выводы: вот они, друзья! Попал человек в беду, и все друзья разбежались, как тараканы. И где та разряженная фифа Виктория? Они все бросили Андрея в беде, все, как один! Даже родители и те остались в стороне. Отец пообещал какую-никакую материальную поддержку, а сам даже не появился помочь с переездом, хотя бы морально помочь… Ну да ничего, она сама со всем управится. И не нужен им никто. Потураев этого, быть может, и не понимает, а Марина знает наверняка. Ничего, она сама со всем управится. Даже странно – у Андрюши такая беда, а ей, Марине, так хорошо на душе! И вовсе никакая это не черствость с ее стороны! Это Потураев может волноваться за свое будущее, а она-то, Марина, прекрасно знает, что у него все будет хорошо. Потому что она всегда будет рядом. Ей так хотелось крикнуть: 'Андрюшка, родной мой, улыбнись, не волнуйся! Все будет хорошо, обязательно все будет хорошо! Потому что я никогда, слышишь, никогда не брошу тебя! Я всегда буду рядом!!!'
На даче те же парни резво разгрузили машину, занесли коробки в дом и, выполнив работу, отбыли восвояси. Теперь наступил черед Марины разбирать все коробки и узлы, которые только вчера самолично укладывала с особой любовью. Сегодня с неменьшей любовью проделывала ту же работу в обратном порядке. Потураева, чтобы не мешал, вывезла во двор дышать свежим воздухом.
Целый день крутилась, аки пчела, но ближе к вечеру в доме царил идеальный порядок и даже ужин томился под крышками кастрюль. Несколько раз Андрей пытался о чем-то поговорить с ней, да только Маринке нынче было не до разговоров. И не в том дело, что хлопот было слишком много, не в том. Просто в этот день она наконец почувствовала себя на самом деле нужной, крайне необходимой Андрею. Душа пела: 'Теперь он мой, он только мой! Теперь уже никто его у меня не отнимет! Мой, мой, мой! Андрюшка, милый, любимый, я всегда буду рядом с тобой, ты только не бойся!'
– Ну вот, Андрюша, все готово. Сейчас я тебя покормлю и уеду. У тебя, чисто случайно, расписания электричек нет? Спать тебе пока что придется внизу – я тебя при всем желании одна наверх не подниму. А потом, может быть, придумаем какой-нибудь подъемник. Ты тут на досуге пораскинь мозгами, покумекай, я-то в технике совершенно не разбираюсь. А вообще это было бы замечательно, а то так, получается, для тебя полдома недосягаемы. Ну да ничего, я ведь буду рядом. Знаешь, пока я работу не нашла, я буду приезжать каждый день с самого утра. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока не налажу твой быт до такой степени, чтобы могла со спокойной совестью оставлять тебя одного. Ну, на сегодня все. Я тебе ужин накрыла, иди скорее, ешь, пока не остыл. Посуду оставь на столе, я утром приеду – разберусь. Если к вечеру проголодаешься – в холодильнике есть продукты, соорудишь себе чего-нибудь. Все, Потураев, я поехала, мне еще Аришку из садика нужно успеть забрать.
И, не дожидаясь ответа, уставшая, но совершенно счастливая, помчалась на станцию. Чтобы утром, едва отправив Аришку в садик и заскочив за продуктами в супермаркет, снова ехать на дачу. К Потураеву. К Андрюше…
Она уже домывала посуду, она уже собиралась домой… Когда Потураев, как в прошлый раз, уткнулся своими коленями ей прямо под коленки. Маринкины ноги подкосились, и она вновь оказалась в его объятиях. Только на сей раз в ее руках не было ножа, зато обе они были щедро сдобрены мыльной пеной. И вновь теплые губы Потураева мягко уткнулись в Маринкину шею…
– Андрюша, – буквально застонала Марина.
Потураев понял этот стон по-своему, как просьбу оставить ее в покое. Мягко произнес:
– Но ведь теперь нас не сдерживают условия контракта? Теперь ведь ты здесь не ради денег. Тогда почему?
Марина готова была отрезать собственный язык, едко произнесший, не посоветовавшись с разумом:
– Потому что не могла бросить инвалида в беде.
И тут же почувствовала, как губы Потураева отстранились от ее шеи.
– То есть ты осталась со мной из жалости?
Марина проклинала себя, проклинала свой дурацкий язык и несносный характер. Однако, даже не понимая, как это у нее выходит, вопреки воле, вопреки желанию заявила:
– Ага, жалостливая я! Вот увидела, что все тебя бросили, и жалко тебя стало. Не смогла поступить иначе – такая вот дура.
Потураев помолчал. Марина не могла видеть его лица, ведь сидела спиной к нему, но всем своим телом почувствовала, как он напрягся. И испугалась: 'Господи, ну почему я такая дура?! Что я наделала?! Ведь он сейчас выгонит меня к чертовой матери и будет абсолютно прав – какой мужик такое потерпит?!!'
Однако Потураев не выгнал, напротив, дал волю рукам – впервые за все последнее время. Его руки жадно шарили по Маринкиной груди в поисках застежки, сначала медленно, потом все быстрее. И, уже практически расстегнув лиф свободного летнего сарафана, сказал:
– Ну раз ты такая жалостливая, может, поможешь инвалиду утолить сексуальную жажду? Тем более что условия контракта теперь этому не мешают, – и застыл то ли от собственной наглости, то ли в ожидании ответа. Но рука его по-прежнему покоилась в разрезе сарафана.
Проклятый Маринкин язык готов был совершить очередную глупость, да на сей раз она невероятным усилием воли заставила его молчать. Лихорадочно соображала, как лучше поступить. Опять играть в гордость, изображая верную жену и просто недоступную женщину? Оно-то, конечно, хорошо, да исстрадавшееся без потураевских ласк тело категорически отказывалось от вполне разумного решения. Согласиться? А не примет ли он ее согласие за все ту же бабскую жалость, не имеющую ничего общего с истинным желанием физической близости? А приняв за жалость, не выгонит ли ее прочь, на сей раз уже действительно окончательно? Ведь у него-то тоже есть гордость, мужская гордость!
И, не понимая толком, движет ли ею на самом деле жалость, или любовь, или банальное дикое физическое влечение, животная страсть, ответила, еще теснее прижимаясь спиной к Потураеву:
– Ну, жалостливая я лишь до определенного момента. На секс моя жалость не распространяется. А вот ради себя любимой могу и согласиться. Но только ради себя. Помнится, когда-то ты умел доставлять моему телу ни с чем не сравнимое удовольствие. Не разучился еще?
Желая подчеркнуть собственную стервозность, Марина резко отстранилась от Потураева, покинула его гостеприимные колени. Ненадолго, ровно настолько, чтобы успеть повернуться к нему лицом, и вновь нагло уселась на его колени, при этом весьма откровенно задрав свободную длинную юбку сарафана. Правда, сидеть так было совсем неудобно, ведь колени ее упирались в колеса коляски, да еще вдобавок к этому подлокотники придавливали их сверху. Однако Марина словно и не заметила неудобства, взглянула дерзко в глаза Потураева.
Господи, но откуда в его глазах эта лукавинка? Марина ведь не видела ее уже много лет! Теперь же перед нею был не тот Потураев, которого она знала последние полтора месяца, Потураев-инвалид, разбитый, несчастный, искалеченный жизнью человек. В эту минуту она видела перед собой настоящего Потураева, ее Андрюшу, самого драгоценного, самого замечательного, самого любимого мужчину на свете. Единственного и неповторимого, ее Андрюшеньку, того наглого типа с хитрющим взглядом, которому когда-то не смогла отказать в близости. Не смогла? Или не захотела? И между прочим, в этом же самом доме. Пусть это было сто лет назад, пусть теперь это уже почти неправда, но это было именно в этом доме. Именно тогда, именно здесь Андрей показал ей, что такое настоящее женское счастье.
Марина уже давно была готова на все. Но Потураев не двигался. Лишь слегка приобнял ее сзади, не обнимая даже, а поддерживая на собственных коленях, чтоб не съехала с них, и только смотрел. Смотрел на Марину своими хитрыми, бесконечно лукавыми глазищами, проникая в самую Маринкину душу, выпытывая самые ее сокровенные тайны. И она почувствовала, что еще одно мгновение, и он обо всем догадается.
Поймет, что никакая она не стерва, никакая она не особо жалостливая, поймет, что она всю жизнь, наверное, еще даже до той памятной встречи, с самого рождения, а может, еще с прошлой жизни дико, просто безумно влюблена в этого милого негодяя, в паршивца Андрюшеньку Потураева. И что нет теперь в мире преграды, которой Маринка позволила бы стать на ее пути к счастью. Он все поймет. А как показывает практика, поняв, что она его любит, Потураев обычно уходит…
Нет, Марина не может этого допустить. Ни в коем случае! Он не должен понять, что она его любит! Он должен считать ее беспринципной стервой, дрянью, шлюхой – кем угодно, только бы не влюбленной дурочкой.
Она вновь резко отшатнулась, соскочила с его колен, повернулась спиною. Стряхнув пену с рук, совершенно бесстыдно сняла трусики, швырнув их в сторону, и вновь устроилась на худых потураевских коленях, прижавшись к нему спиной. А дабы у него не возникло никаких сомнений в ее стервозности, нагло добавила:
– Ну же, Потураев, чего ты ждешь? Или все-таки разучился?
Разучился ли Андрей?! Что за грязные инсинуации! Конечно, не слишком-то удобно заниматься этим в инвалидной коляске, но теперь уже Потураева ничто не могло остановить. Его жадные руки теребили Маринкину, увы, уже не такую упругую, как раньше, грудь, жаркие губы то покусывали, то страстно целовали ее грациозную шейку… Его рукам вдруг стало тесно в прорехе сарафана, и они обе нырнули под длинную широкую юбку, нащупывая там теплую Маринкину плоть, истосковавшуюся по любви…
