Текст книги "На восходе луны"
Автор книги: Татьяна Туринская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
Глава 6
Марина отложила книжку в сторону. Кого принесло? Наверное, почтальон. Тетя Катя всегда поздравляет на день раньше, все боится опоздать. Даже не взглянув в зеркало на собственное отражение, Марина открыла дверь. На пороге, картинно свесив на грудь голову, красовался Андрей. Не дожидаясь приглашения и не поднимая головы, танком прокладывая себе дорогу, перешагнул через невысокий порожек, прикрыл за собой дверь и заявил:
– Привет, малыш. Твоя взяла – вот он я, а вот моя повинная голова. Секи, если совесть позволит, но даже по уголовным законам за явку с повинной положена амнистия.
Маринкино бедное сердечко затрепетало: пришел, пришел! Он все понял! Он, дурачок, долго сопротивлялся, но теперь готов признать, что без нее уже прожить не сможет. Глупый, глупый Андрюшка! Зачем же они потеряли столько драгоценного времени?
Однако заставила себя сохранить бесстрастное лицо:
– Ну и?..
– То есть? – На лице Андрея все еще сияла глупая улыбка.
– По-моему, мы уже все выяснили, или я ошибаюсь?
– Ой, ну хватит, маленькая, – протянул Андрей, не забыв при этом притянуть к себе неласковую хозяйку.
Однако целовать не стал, умело забавляясь любовной игрой. Притянул к себе за талию, а наклоняться и не думал. Только поднял двумя пальцами Маринкин подбородок и насмешливо смотрел в ее засмущавшиеся вдруг глаза. Смотрел долго. Улыбка постепенно сменилась нежностью, а он все смотрел и смотрел. Марина, ожидавшая поцелуя и уже решившая, что непременно будет сопротивляться – уж коли держать марку, так до конца! – с каждым мгновением теряла уверенность в том, что таки найдет в себе силы противостоять своему герою. Сердечко трепетало, разум затуманился, в висках билась одна мысль: ну почему, почему он не целует? И, не в силах больше ждать, сама прижалась к нему всем телом. Голова ее при этом оказалась у него под самым подбородком. Андрей облегченно вздохнул и обнял ее уже расслабленно, но крепко. Держал так долго-долго, даже начал уже покачиваться с ней вместе вправо-влево. Получилось, у него все получилось! И, лишь насладившись близостью ее тела, ее покорностью, убедившись в безоговорочной капитуляции, поцеловал. Одной рукою стащил резинку с хвостика и теперь путал ее светлые волосы, вторая же рука нагло прогуливалась вдоль Маринкиной спины. А та словно и не замечала ничего, тихонько млела в его объятиях: пришел, миленький, пришел!
Нацеловавшись вволю, наласкавшись, вплотную приблизившись уже к более опасным ласкам, Андрей нарушил молчание:
– Родители скоро придут? Мы успеем?
Маринка словно очнулась. Что? Опять? Он и теперь ни о чем другом думать не может? Значит, все правда, и им всем от девушек нужно одно и то же?
Резко отстранилась:
– Да, наверное. Так что тебе лучше уйти.
Сказала холодно и резко, так, что и чурбан почувствовал бы ее недовольство. А разве ж Андрей чурбан?
– Ну что опять не так?
– Ничего, – буркнула Марина и отвернулась. – Мне кажется, тебе пора.
Андрей обхватил ее сзади, прижался всем телом, зарылся носом в ее длинные спутанные волосы, зашептал в самое ухо, обдавая не столько даже дыханием, сколько желанием, горячим и непреодолимым:
– Я никуда не уйду. По крайней мере, один. Я не хочу от тебя уходить. И не уйду. Ты же и сама не хочешь, чтобы я ушел, верно? Молчи, не ври, я все равно знаю, что ты не хочешь этого. Не бойся, я не уйду. Ты уже победила, так что можешь отдохнуть – схватка окончена, я покорен окончательно и бесповоротно.
Маринка, наивное дитя, обрадовалась, даже не пытаясь скрыть восторг, повернулась к нему, пытаясь заглянуть в глаза:
– Правда? Значит, мы теперь всегда будем вместе?
Что это? Ей показалось, или он и в самом деле усмехнулся? Да нет, показалось. Конечно, показалось. Вон ведь как ласково смотрит.
– Да, малыш, теперь мы будем вместе. Ты довольна?
Маринка радостно кивнула. Прижала голову к его груди и вновь кивнула. В глазах закипали слезы.
– Андрюшик, милый, я так тебя люблю! Если б ты знал, как я тебя ждала! Я знала, что ты все поймешь, я знала, что ты придешь! Не знала когда, но уверена была – придешь, никуда не денешься! Мы ведь с тобой предназначены друг для друга, правда?
От того, как она произнесла его имя, Андрей аж поплыл. Однако дальнейшие ее слова едва не заставили его рассмеяться вслух: что за сладкая идиотка! Ну ничего, ему же лучше. А ей – больнее. Он ведь и хотел сделать ей больнее, вот она сама же ему в этом и поможет.
– Правда, детка! Мы теперь всегда будем рядом!
И наглая рука смело нырнула под халатик. На сей раз Марина не стала изображать из себя недотрогу, вся подалась ему навстречу, задрожала. Но, вспомнив вдруг, что в любой момент могут заявиться родители, запротестовала не слишком активно, сама дико сожалея об отказе:
– Нет, Андрюшечка, не сейчас! Сейчас нельзя, родители вот-вот заявятся. Ты же не хочешь, чтобы они застукали нас за интересным занятием?
А сама не могла заставить себя оторваться от него: как же так, она ведь так долго ждала этого мгновения, так долго мечтала бессонными ночами о его безумных ласках, о его бесподобно длинных наглых пальцах. Ах, как обидно, когда вот он, совсем рядышком, и пальцы его, умелые и самоуверенные, уже проложили себе заветную дорожку.
– Миленький, родненький, умоляю – только не сейчас, – прошептала она, инстинктивно сжимая его пальцы…
– Когда? – нервно спросил Андрей. – Вечером?
– Нет, не сегодня. Завтра у мамы день рождения. Они вот-вот вернутся с базара, и мы будем готовиться к завтрашнему празднику. Зато завтра, часов в восемь, моего отсутствия уже никто не заметит.
– Пусть завтра, – с сожалением согласился Андрей. – Только учти, больше никакие отказы не принимаются. Договорились?
– О да, – мурлыкнула Маринка, прижавшись к Андрею в последнем порыве.
На следующий день, начиная с семи часов вечера, Андрей ждал Марину возле подъезда. Та, казалось, весь день не спускала глаз с циферблата, потому что, лишь только часы показали двадцать ноль-ноль, выскочила из парадного возбужденная и счастливая. Однако на улице бросаться в объятия Андрея не стала, постеснявшись любопытных соседских глаз. Больше того, даже такси позволила Андрею поймать, лишь отойдя от дома почти на целый квартал.
На сей раз Андрей отвез ее в городскую квартиру. Стандартная четырехкомнатная квартира, в стандартном же девятиэтажном доме, зато сам дом находился в центре города, аккурат неподалеку от кинотеатра 'Космос', где они и познакомились не так давно.
Обстановка в квартире была еще круче, чем на даче. Минимум мебели, максимум пространства. Однако от отсутствия привычного нагромождения мебели интерьер почему-то выглядел еще дороже. И впервые в своей жизни Марина увидела не обыкновенный одежный шкаф, а целую комнату, отданную под гардероб. Ух ты, здорово! Ну тогда конечно можно себе позволить не загромождать комнаты шкафами да стенками.
На журнальном столике в гостиной стояла коробка конфет, тут же, словно из ниоткуда, рядом с ней появилась запотевшая бутылка шампанского. Андрей открыл ее мастерски, без излишнего шума, без пенных брызг, лишь с глухим хлопком: рраз, и готово. Разлил в хрустальные фужеры:
– За тебя, малыш! Давай на брудершафт?
– Зачем? – искренне удивилась Маринка. – Мы же никогда и не были на 'вы'.
– Глупая, – улыбнулся Андрей. – После брудершафта положено целоваться.
– А-а, – уразумела Марина. – А мы разве не можем поцеловаться без повода?
– Опять же глупая! Без повода приставать к девушке – вульгарно. А так – самое комильфо.
Маринка развеселилась:
– Ой, Анрюшик, пристань ко мне! Ну пристань, а?
В глазах Андрея заиграли бесовские огоньки:
– А шампанское?
– Да ну его к черту, шампанское! Я его сегодня уже пила. Да и куда оно от нас денется?
– И правда, – согласился Андрей. – Куда оно, на фиг, денется?
Марина летала на крыльях любви. Сбылись мечты, она любит и любима. И ее избранник не какой-нибудь Федя Тютькин, ее избранник – Андрей Потураев, Андрюша, Андрюшечка. Самый красивый, самый замечательный, самый ласковый на свете.
С самого четвертого августа, материного дня рождения, они встречались практически ежедневно. Иногда Андрей вез ее к себе на дачу, иногда – домой, а иногда и сам приезжал к ней с самого утра, лишь только родители расходились по работам. Этот вариант Маринке нравился больше всего. Не потому, что никуда не надо было ехать. Все было проще и сложнее одновременно. Начать с того, что ради нее Андрюше приходилось встать ни свет ни заря, и это летом, в самые законные каникулы! А ведь, Марина это знала, Андрюшечка не любил рано просыпаться, для него это было самое настоящее испытание. А для того чтобы быть у нее уже в восемь часов утра, ему нужно было проснуться максимум в полседьмого. Это ли не подтверждение его к Маринке любви? А во-вторых, боязнь быть застигнутыми на месте преступления внезапно вернувшимися родителями настолько подхлестывала остроту ощущений, что и описать невозможно. Видимо, и Андрею подобная игра на нервах пришлась по душе, потому как все чаще они встречались именно на Маринкиной территории.
Единственным условием, которое Марина позволила себе поставить, было то, что никогда им не будут мешать посторонние. То есть что встречаться, скажем, на даче в присутствии Лариски и Вовчика Клименторовича или же еще кого-нибудь они не будут никогда. Заниматься 'этим' за компанию с кем-то – величайшая пошлость на свете, по Маринкиному разумению, и, как бы ни просилась Лариска с ними на дачу, Марина была тверда – у вас своя свадьба, у нас своя. И не путайте ваше непотребство с нашей высокой, но чистой любовью.
Глава 7
Марина уже давным-давно забыла о своей девственности и уж конечно ни в коем случае не сожалела о том, что подарила ее Андрею. Да-да, она уже и не помнила или просто не хотела помнить что девственность ее Андрюшечка присвоил силой, и, стало быть, подарком это считать никак нельзя. Однако теперь это казалось ей таким пустяком. Даже посмеивалась над собою: ох и дура была! Еще и отказывалась. А если бы он и в самом деле оказался таким порядочным, что взял и не посмел бы к ней прикоснуться? И тогда она разминулась бы со своим самым большим счастьем в жизни, единственным и неповторимым.
В физическом плане неприятные ощущения еще давали о себе знать несколько первых дней после повторной встречи. Однако же наслаждение Марина получала, даже невзирая на присутствие некоторой боли. Позже же, когда от неприятных ощущений не осталось и следа, Марина просто диву давалась своему восторгу: надо же, как замечательно, как здорово! Ради этого стоило родиться. И почему плотская любовь считается грязной и греховной? Что может быть грязного в их с Андрюшечкой любви? Это же не тот грязный секс, которым пугала ее мама. Это же чистый праздник, фейерверк чувств! Это с первым встречным-поперечным, наверное, секс грязный. Но у них-то с Андрюшечкой все не так. Совсем-совсем не так. Да, первый раз у них, наверное, было нехорошо, непорядочно. Но ведь даже тогда, невзирая на чудовищную боль, физическую и моральную, ей все равно было просто восхитительно здорово. Ведь даже тогда она испытывала дикий восторг от вторжения его пальцев. Правда, в самый-самый первый раз, в постели, ей это совсем не понравилось. Глупая, даже обиделась на его поведение. И даже возненавидела – вот ведь дурочка! Зато потом, когда он, как ребенка малого, стал купать ее под душем… Сначала она еще ужасно злилась на него, ненавидела всею душою. Потом, к собственному стыду, почему-то стали так приятны его прикосновения. Умом понимала, что должна что-то сделать, запретить, выгнать, убежать… Или, на худой конец, не демонстрировать так открыто удовольствие. Наверное, надо было изображать из себя несчастную жертву насилия, надо было до конца корчить из себя девственницу. Ох и стыдно же ей было тогда! Ненавидела его душой, хотелось оскорбить его, унизить, даже причинить физические страдания, даже, наверное, убить. И сразу прямо противоположные чувства – угодить, доставить ему удовольствие. И при этом так малодушно млела под руками кровного врага. Фу, бессовестная, даже ведь ноги чуть-чуть раздвигала, всячески стараясь, чтобы он не заметил ее ухищрений, но в то же время так хотелось, чтобы его пальчики могли проникнуть поглубже. Кошмар! Он, наверное, решил, что она шлюха. Какой ужас! Интересно, что он о ней тогда подумал? Вроде убедился, что она досталась ему девочкой, но как плохо с образом девственности вязалась ее порочность.
Андрей, Андрюшечка… Марина лежала в постели и предавалась мечтам. За родителями только-только закрылась дверь, а значит, скоро должен прийти Андрюша. Марина едва успела привести себя в порядок, надеть подаренный теткой Шурой на шестнадцатилетие черный пеньюар, который мама сразу почему-то назвала проститутским и спрятала с глаз долой. С тех пор как Андрею понравилось приходить к ней по утрам, Маринка его теперь каждое утро надевала перед его приходом. Хм, странно, почему матери этот пеньюар не нравится? Андрюше нравится. И Маринке тоже нравится. Она в нем такая… Такая… Взрослая, что ли. И раскрепощенная. В этом пеньюаре Маринка словно бы становилась совершенно другим человеком. Хищницей, обольстительницей. А иногда жертвой насилия. И ей самой безумно нравились все три ипостаси. А главное, еще больше они нравились Андрюшечке.
Марина взглянула на часы. Половина девятого. Хм, однако… Опаздывает Андрюшечка. Или это что, новая игра такая? Распалить ее до крайности, чтобы она бросилась на него прямо в прихожей? Ну раз ему так хочется – почему бы и нет? Только дальше-то уж тянуть не надо бы, она ведь и так уже распалена до предела. А его все нет. Марина заволновалась – не случилось ли чего. Что-то не так, что-то не то…
И когда стрелки на часах показали уже четверть десятого, испереживавшаяся Маринка решилась и набрала зазубренный наизусть номер, которым раньше не позволяла себе пользоваться. Абонент упорно не отвечал, и она не знала, радоваться этому или переживать еще больше. Или Андрюша уже в пути и вот-вот раздастся долгожданный звонок в дверь, или все-таки на самом деле случилось что-то нехорошее. Уже собираясь положить трубку, после девятого или десятого зуммера, Марина услышала такой знакомый, такой родной голос:
– Олё, – хрипло и с неприкрытым недовольством произнес Андрей.
Марина опешила и едва не задохнулась: как же так, он еще дома?
– Ну олё же, – недовольно пробурчала трубка. – Говорить будем, или как?
Обида душила, слезы подбирались к глазам, однако Марина собрала волю в кулак и спросила:
– Андрюшечка, ты еще дома?
– Нет, блин, – рассердился Андрей. – С тобой разговаривает мой автоответчик! У меня, между прочим, каникулы кончаются – несчастных два дня осталось! Могу я нормально выспаться?!
В его голосе было столько вражды и неприязни, что Марине в срочном порядке захотелось умереть. Но как же так, но как же…
– Но мы же договаривались… Андрюшечка, ты же обещал приехать…
– Мало ли что я обещал! Я спать хочу!
Слезы потекли по щекам. Марина из всех оставшихся силенок постаралась не всхлипнуть, и ей это даже удалось. Однако все равно в голосе ее сквозила обида и неуверенность:
– Ну тогда извини. Спокойной ночи, Андрюша. Вернее, спокойного дня.
В трубке раздались короткие гудки. Андрей нажал кнопку отбоя и отшвырнул телефон в сторону.
Дрянь, вот ведь маленькая дрянь! Вообще-то вроде как попрощалась, после чего и дала отбой. Но надо было слышать тон, с которым она с ним попрощалась! Вернее, пожелала ему спокойной ночи. Или спокойного дня. Маленькая дрянь! Вроде и голос такой несчастный, такой раненый, и все равно умудрилась кинуть ему с такой издевкой это 'спокойной ночи'. Как же, заснешь после таких слов. Особенно спокойно. Если и заснешь, такие кошмары приснятся – просыпаться не захочется.
Сон действительно улетел безвозвратно. На душе почему-то было гадко. Странное для Потураева ощущение. А главное, непонятна его причина. Он ведь сейчас должен ликовать – отомстил же неразумной девчонке. Ан нет, на душе почему-то кошки скребли. Странно. Странно и неприятно, вроде предал кого-то близкого…
Андрей еще вчера знал, что больше не увидится с Маринкой. Как обычно, нежно поцеловал на прощание, двумя пальцами приподнял ее мордашку, в последний раз наслаждаясь ее влюбленным взглядом, сказал как можно ласковее:
– Я приду завтра, малыш. Как всегда, да? Готовься…
А сам уже все решил. Уже знал, что больше никогда не переступит порог ее дома. Что никогда не позвонит, не побеспокоит ее. Хватит, эта девчонка и так слишком много времени у него отняла. И слишком глубоко в душу влезла. А это уже никуда не годится.
Андрей все спланировал заранее. Еще когда шел к ней, уже заранее знал, как уйдет. Знал, что постарается причинить ей максимальную боль за то, что она заставила его прийти к ней просителем, умолять о близости. Такое прощать нельзя. И все это время, встречаясь практически ежедневно, наслаждаясь восхитительным телом маленькой негодяйки, знал, каждую минуточку знал, как именно он ее бросит.
Вообще-то Потураев не считал себя жестоким. Вовсе нет. Он веселый, компанейский парень, душка и секс-символ родного института легкой промышленности. Он всегда легко сходился с людьми независимо от половой принадлежности. Играючи приударял за дамами, на что те откликались вполне живенько. Ему сроду не приходилось кого-то уговаривать, кому-то что-то обещать. Девки с нескрываемым удовольствием самостоятельно выпрыгивали из трусиков. О том, чтобы Андрюша Потураев стал уговаривать кого-то, тем паче брать силой, и речи быть не могло. Все и всегда складывалось так, как удобно было Андрею. Он хотел девушку – он ее получал. Как только дама переставала его интересовать – она навечно оказывалась в забвении. Особо непонятливые пытались вернуть его расположение, но очень скоро убеждались в тщетности попыток и оставляли его в покое, не напрягая выяснениями отношений и высказываниями обид. Казалось бы, все довольны, никто никому не предъявлял никаких претензий.
Но вдруг возникла малолетка Маринка. С самого начала все пошло наперекосяк. Ему бы еще тогда понять и отойти в сторону – ну подумаешь, прокололся разочек, кто не без греха? Да об этом никто бы и не узнал. Даже Вовка Клименторович, ближайший друг и соратник, ни о чем не догадался бы. Ну не захотела дурочка интима с симпатягой Андрюшей – ну и пошла бы она куда подальше! Нет же, захотелось кому-то что-то доказать. Теперь вот пожинает плоды…
Андрей никак не мог понять, чем она его зацепила. Ну что такого замечательного есть в этой вредной школьнице, чего не хватало ему в других? Красавица неписаной красоты? Да ничего подобного, с легкостью можно найти миллион куда более симпатичных мордашек. Нет, она, конечно, не уродина, даже совсем не уродина, но более, чем просто миловидной, Маринку сложно назвать. Сногсшибательная фигура? Тоже нет. Она, конечно, ладненькая, стройненькая, но далеко не модель с ногами от ушей. Самая обычная девчонка. Что же тогда?
Как бы ни был зол на Маринку Андрей, а лгать самому себе не мог. Несмотря на всю свою явную неопытность, ведь он у нее определенно был первым мужчиной, Маринка проявляла в постели такую страсть, что даже много повидавшего Андрея заряжала дикой сексуальной энергией. И вот ведь что интересно: Потураеву доводилось встречать на своем пути дамочек, бурно имитирующих страсть, опытных любовниц, но, несмотря на весь их опыт, сразу улавливалась неестественность их восторгов. Все эти охи-вздохи, стоны и старательные выгибания тела были такими наигранными, такими фальшивыми, что тут же пропадало всякое желание. Появлялось стойкое ощущение, что ласкаешь не живую женщину, а робота, изготовленного специально для сексуальных утех. Маринка же, маленькая неумелая школьница, так живо и естественно отзывалась на его ласки. Да, она тоже охала-ахала, тоже постанывала и тоже, как все до единой остальные бабы, изгибалась под его руками. Но у нее это выходило так органично-мило, так естественно, словно они с Потураевым действительно были предназначены друг для друга. И что самое отвратительное, Андрей чувствовал то же самое.
Да, с Маринкой ему было хорошо. Но и кроме Маринки у него случались весьма приятные барышни. И с другими он имел не худший секс, чем с Маринкой. Тогда что еще?! Почему эта маленькая дрянь никак не желала покидать его душу?!
Потураев впервые в жизни застрял. Застрял не в лифте, гораздо хуже – в Маринке. Она почему-то упорно не желала оставаться в прошлом, одной из многих бывших. Уже почти целый месяц она, можно сказать, с утра до вечера к его услугам. Она не просит 'выводить' ее в свет: в кино да театры, в рестораны, да хотя бы просто погулять по городу. Ее, кажется, вполне устраивает интимность их встреч. И ему, как ни странно, хорошо с ней. Каждый божий день одно и то же, и ему тем не менее хорошо с одной Маринкой! Ему, Андрею Потураеву, неутомимому 'естествоиспытателю', неугомонному бабнику, привыкшему к разнообразию, хорошо. И ведь разнообразием-то и не пахнет, а ему все равно хорошо с одной Маринкой. И главное – уютно. Уютно!!! Вот это – самое страшное.
Страшно то, что ему все реже стало хотеться разнообразия. Страшно, что перестал смотреть по сторонам, выискивая в толпе симпатичный объект для сексуальных притязаний. Страшно, что с каждым днем покидать Маринку, даже зная наверняка, что расстается с нею всего лишь до утра, все тяжелее. Вот это по-настоящему было страшно.
Кто вбил в его весьма неглупую голову, что любви нужно стыдиться?! Неужели на него так подействовали те бестолковые, еще детские разговоры, когда они, мальчишки, едва-едва вступающие в половую зрелость, скорее даже спешащие в нее вступить, а на самом деле пребывающие пока что на последней стадии детства, обсуждали одноклассниц с точки зрения сексуальной привлекательности. И как всеми силами старались продемонстрировать, что все эти Наташки-какашки, Ирки-дырки да Таньки-дряньки интересуют их сугубо с потребительской целью, как упражнялись в цинизме, рассказывая небылицы о своем якобы имевшем место опыте любовных утех, непременно грязно, похабно, стараясь максимально унизить мифический предмет вожделения. При этом полагалось в обязательном порядке изображать полное равнодушие, дабы приятели ни в коем случае не заподозрили, что рассказчик втрескался по уши в предмет обсуждения. О, если кому-то из их теплой компании не удавалось убедительно грязно и сально пошутить в сторону одноклассницы или вдруг совершенно случайно пропустить в голосе нотку теплоты – всё, считай, пропал парень! Издевки сыпались на него как из рога изобилия. Несчастный тут же становился и подкаблучником, и подъюбочником, и половой тряпкой, и слюнтяем. А выслушивать в свой адрес такие гадости было ой как обидно. Андрюша знает, как обидно. Андрюша пробовал…
Да, довелось Потураеву на собственной шкуре прочувствовать все эти оскорбления. И только за то, что не смог достаточно убедительно оскорбить девочку Лену из параллельного класса. Когда-то, еще в начальной школе, Андрею довелось отдыхать с Леной в одном лагере отдыха, даже в одном отряде. Еще тогда, в далеком детстве, Андрея угораздило влюбиться в эту серьезную девочку с длинными толстыми косами и вздернутым носиком. Та детская влюбленность закончилась скорее, чем лагерная смена, и тем не менее в Андрюшиной душе остался отголосок той короткой первой любви. И как ни силился Андрей, а убедительно говорить про Лену гадости не получилось. Да, он смалодушничал тогда, пойдя на поводу у компании. Вместо того чтобы прекратить грязное обсуждение, влез в разговор со своими мерзостями. Да мерзости вышли какие-то хилые, нарочитые, совершенно неубедительные, и мальчишки тут же все поняли и подняли Потураева на смех. И какая разница, что уже в следующем году никто и не вспоминал о том конфузе? Он-то, Андрюша, успел настрадаться. Хватило, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь. И вынес из собственных страданий главный жизненный урок: никогда, ни в коем случае, даже под угрозой смерти, нельзя влюбляться! Девчонки созданы исключительно для их мальчишеских утех и ни для чего больше. А стало быть, относиться к ним надо сугубо потребительски. И ни о какой сердечной привязанности речи быть не может. Это – стыдно, это – плохо. Любовь – позорна, любовь – табу.
Андрей отдавал себе отчет, что рано или поздно, а ему все равно доведется связать свою судьбу с какой-то женщиной. Потребительство потребительством, секс сексом, а продолжение рода еще никто не отменял. Как ни крути, а жениться все равно когда-нибудь придется. Но любовь – все равно под запретом. Нельзя строить семью на любви. На любви вообще ничего нельзя построить. Любовь – непродуктивное чувство. Любовь – зло, любовь – разрушительница. Жениться по любви – дурной тон. Нужно найти подходящую партию и на ней жениться. Его будущая супруга непременно должна быть из хорошей, небедной семьи. Она должна быть достаточно красива и образованна, непременно аристократична, чтобы Андрею Потураеву не стыдно было появиться вместе с ней в любом обществе. Ну, конечно, еще она должна быть хоть немножечко умна. Не слишком сильно, дабы не заслонять собою блеск супруга, но и сладкой идиоткой быть не должна – сладкая идиотка едва ли сможет родить ему умного сына.
Андрей уже тогда, в далеком отрочестве, спланировал свою будущую жизнь, разложил ее по полочкам. Он еще не знал, кем вырастет, кем станет, но точно знал, на ком женится. Его женой станет Люба Литовченко, дочь ближайших друзей его родителей. В меру разумна, довольно хороша. А главное, папа – директор горпищеторга, а мама – актриса драматического театра. Жениться на такой не стыдно. И пусть при взгляде на Любу у Потураева нигде ничего не шевелилось – это как раз самый плюс, это очень даже здорово. Любовь – зло, ее нужно искоренять. А в Любу он никогда не влюбится.
И жил Андрюша с этой установкой до самого двадцати одного года. И с каждым прожитым годом лишь убеждался в собственной правоте: смотри-ка, совсем еще пацан был, а как правильно все рассчитал! Жениться пока не собирался, но Любу старался из поля зрения не выпускать. Конечно, пока пусть погуляет, пусть даже повстречается с другими – он же, Андрей, не ханжа, он все прекрасно понимает, да и кому она, девственность, нужна в наше свободолюбивое время? А когда настанет пора жениться, он сумеет ее в себя влюбить. Ну если не влюбить – кому она вообще, та любовь, нужна? – то уж призвать ее к здравому смыслу сумеет запросто.
И тут вдруг в одночасье всем его планам едва не наступила полная хана. Нагло, безапелляционно вторглась в Андрюшину жизнь какая-то пигалица, малолетка. Без спросу, без колебаний – 'здравствуйте, я ваша тетя! я приехала к вам из Киева и буду у вас жить!' Маленькая дрянь, паршивка! Влезла в душу по самое некуда, затуманила мозги так, что жизнь не мила. Даже в самых дальних глубинах подсознания Андрей катастрофически боялся признаться самому себе, что влюбился в школьницу. Ключевым в данном случае является даже не слово 'школьница', а 'влюбился'. Он, Андрей Потураев, влюбился?! Да быть такого не может, чушь, глупость какая! Ничего подобного! Он просто имеет ее все в тех же потребительских целях, как и всех предыдущих многочисленных подружек, ведь только дураку неизвестно, что самый пик мужской сексуальности, даже гиперсексуальности, выпадает именно на двадцать-двадцать пять лет. Вот он и удовлетворяет животные свои инстинкты с ее помощью. И у нее, следует признать, очень даже неплохо выходит ему в этом помогать. А главное – уговаривать не надо, сама на все ради него готова. Правда, кое-что Андрею, вопреки собственным моральным установкам, таки пришлось ей пообещать, а именно подтвердить ее глупые сентиментальные выводы, типа: 'Теперь мы всегда будем вместе'. Как ни настаивала глупышка, а Андрею хватило ума не признаваться ей в любви – этих слов от него вообще никогда ни одна женщина не добьется. В душе, правда, кошки скребли, когда нагло врал в глаза наивной дурочке: 'О-о-о-о, да, теперь мы непременно будем вместе. Всегда! Навеки!!!' Раньше ему никогда не приходилось прибегать ко лжи, раньше всегда все было просто: никто ни у кого ничего не просил, никто никому ничего не обещал и уж тем более ни в чем не клялся. Потому и покидал подружек, вернее, соратниц по постельным баталиям с виртуозной легкостью и без сожалений. Теперь же в сердце поселилась заноза, в душе почему-то – боль. Ведь и лгать-то пришлось только ради того, чтобы как раз от этой занозы избавиться, а она, заноза эта, только все глубже и глубже в него вторгалась. Видимо, прокололся Андрюша, не к тому способу изымания заноз из сердца прибегнул. Раз не помогло длительное однообразие, ежедневные повторы одних и тех же 'лабораторных опытов', стало быть, следовало прибегнуть к радикальному способу, то есть прервать отношения резко и навсегда. При этом постараться воплотить в жизнь первоначальный план, то есть 'поматросить и бросить', причем, сделать это, причинив занозе максимальную боль. Вообще-то обижать своих подружек не было Андрею свойственно, но слишком уж дорогой ценой досталась ему Маринка. Слишком много нервов потрепала, слишком сильно заставила унизиться. Теперь пусть расплачивается за непокорность и глупость. А он, Андрюша Потураев, наконец забудет капризную школьницу, вырвет из сердца маленькую, но такую острую занозу. Занозу по имени Марина.
Андрей поднял с дивана телефон, пристроил его на зарядное устройство и со спокойной совестью лег спать.
