Текст книги "На восходе луны"

Автор книги: Татьяна Туринская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Глава 31

Вопрос с неудачным браком решился для всех неожиданно. Для Потураева же, кроме неожиданности, еще и крайне болезненно. Банально, как семейные трусы производства швейной фабрики 'Красный луч', элементарно, как дважды два, страшно, как в ночном кошмаре: ночь, зима, обледенелая дорога… И безапелляционный приговор докторов: 'Ходить вы, молодой человек, больше не будете'.

Автокатастрофа разделила жизнь на 'до' и 'после'. В 'до' остались бурная молодость, здоровье, отменный аппетит и недовольство неудавшимся браком вместе с невозможностью выхода из тупиковой ситуации. В 'после' пока что числились только боль, злость на несправедливость небес и дикий страх перед будущим.

Четыре месяца Андрей провел в больнице, где доктора усердно пытались поставить его на ноги. Увы, сколь усердно, столь и напрасно – выписывали Потураева в инвалидной коляске. Во всей этой ужасной трагедии был лишь один плюс – Любаша подала на развод.

Напрасно родители убеждали ее, что нельзя бросать человека в беде, тем более не чужого, а родного мужа, Андрюшу, которого с малолетства считали едва ли не родным сыном. Напрасно взывали к ее совести и родители Андрея: Любаша была тверда в своих стремлениях, как никогда раньше:

– Развод, и никаких гвоздей! На кой черт мне нужен муж-инвалид?! Мне ваш Андрюша и так уже море крови попортил. Я, бедная, с трудом мирилась с его импотенцией – я, такая молодая, такая красивая, вынуждена была терпеть рядом с собой чурку вместо мужика! Но адская смесь инвалида с импотентом – это уж слишком даже для моего ангельского терпения!

Развод был неминуем, но это-то как раз Андрея вполне устраивало. Хуже было то, что ненасытная Любаша претендовала на абсолютно все имевшееся в распоряжении супругов имущество: трехкомнатную квартиру не в самом центре города, но в весьма неплохом районе, машину (в аварию Потураев угодил не на личной, на служебной), капитальный гараж, по стоимости вряд ли уступающий самому автомобилю, не говоря уже о мебели и бытовой технике. Естественно, счет в банке также требовала переписать на нее. Ее, казалось, ни в малейшей степени не тревожило, что оставляет инвалида на улице и без гроша за душой. Непонятно было и то, на что она, собственно говоря, надеется, на каком основании суд должен лишить одну из сторон абсолютно всего ради того, чтобы вторая сторона в результате развода приобрела все. Претензию свою она выражала размытой формулировкой 'он обманул мои надежды' и была совершенно уверена в том, что суд непременно должен принять решение в ее пользу.

Вражда Потураевых и Литовченко, которой всеми силами старался избежать Андрей, началась. Собственно говоря, Георгий Владимирович пытался отговорить дочь от столь наглых притязаний, взывал к ее совести, но тщетно. Любаша уперлась, как когда-то в детстве, когда требовала купить ей очередную игрушку. И любящему отцу, привыкшему с радостью исполнять дочкины прихоти, пришлось нанимать дорогущего адвоката.

Потураевы были крайне несогласны с подобными требованиями невестки, и действия Георгия Владимировича против их несчастного сына, и без того неизвестно за какие грехи наказанного судьбою и до конца дней привязанного к инвалидной коляске, их крайне возмутили. Их 'ответом Чемберлену' стало обращение к не менее дорогому адвокату. Началась борьба не на жизнь, а на смерть. Только теперь бывшие друзья готовы были перегрызть глотки не воображаемым врагам, а тем, ради кого еще так недавно с готовностью ринулись бы в смертельную схватку, то есть друг другу.

На каких основаниях готовился выдвигать требования к суду Любашин адвокат – неизвестно, а вот адвокат Потураевых прежде всего попытался выяснить подробности личной жизни бывшей супруги своего клиента. И без особого труда обнаружил, что моральный облик истицы оставляет желать много лучшего. Мало того что в суде всплыли фотографии неверной супруги, входящей в собственную квартиру в обществе некоего Бочарова в то время, когда несчастный муж лежал в госпитале на растяжке, но нашлись и многочисленные свидетели, в основном из числа любопытных старушек-соседок, утверждающие, что этого же молодого человека истица водила в квартиру фактически с момента своего появления в этом доме. Плюс суд учел плачевное ныне состояние ответчика и постановил: брак считать расторгнутым, в имущественных же претензиях истице отказать, так как договор купли-продажи на спорную квартиру был заключен буквально накануне официального заключения брака, так же как и были соответствующим образом оформлены имущественные права ответчика на автомобиль и гараж, а стало быть, совместно нажитым имуществом признаны быть не могут. Материальные же претензии истицы суд разрешил следующим образом: совместно нажитыми следует считать лишь те деньги на указанном банковском счету, что поступили на него после официального заключения брака, и только от суммы этих поступлений истица должна получить пятьдесят процентов. Однако это оказалась не такая уж внушительная сумма, ведь к тому времени на счету мало что осталось ввиду того, что ответчику пришлось существенно потратиться на лечение. На адвокатов и та, и другая сторона потратили куда больше, нежели в итоге выиграла Любаша.

Вот таким образом, потеряв здоровье и потратив кучу денег на адвоката, Андрею удалось избавиться от постылой супруги. Все бы ничего – пусть бы он заплатил за развод еще дороже, главное – он наконец свободен от Любаши Литовченко. Еще слава богу, что детей не нажили, все бы ничего, вот только даже после развода к Андрею не вернулось здоровье…

Работать Потураев теперь старался дома. Его интересы на фабрике представлял отец, но вообще присутствие Андрея в директорском кабинете требовалось не так уж и часто: при нынешней-то технике вполне можно было управлять производством и из домашнего кабинета. Телефон, факс, электронная почта – что еще нужно для успешной работы? Из дому же Андрей проводил и селекторные совещания с начальниками служб и цехов, контракты заключались по факсу, – в общем, производство в данной ситуации пострадало куда как меньше, нежели сам Потураев.

Однако амбиции успешного бизнесмена ни в малейшей степени не могли компенсировать физическую ущербность. С приговором докторов мириться категорически не хотелось – Андрей же только-только тридцатилетний юбилей отпраздновал, неужели ему предстоит остаток жизни провести в инвалидной коляске? Потураев снова и снова, с упорством, достойным лучшего применения, насиловал искалеченное свое тело непосильными нагрузками в надежде, что когда-нибудь, пусть не так скоро, как ему хотелось бы, но результат непременно станет заметен, что просто не может быть, чтобы у него ничего не получилось.

Проведывала его только Вика. Впрочем, старалась прикрываться выполнением служебных обязанностей, неизменно прихватывая с собой образцы предлагаемых моделей. Увы, Вика тоже не могла посещать Потураева достаточно часто, ведь, по идее, должна была не работать, а находиться в декретном отпуске по уходу за малышом. Одной ей известно, как умудрялась совмещать материнство с работой, да при этом еще не забывала пару раз в неделю заехать с дружеской поддержкой к Андрею.

Потураев был ей за это благодарен, но благодарность в его душе часто вступала в конфликт со злостью – Викины визиты воспринимал в зависимости от настроения: то как участие и дружескую поддержку, то как жалость покинутой женщины. И иногда вместо улыбки Виктории доводилось видеть на его лице лишь жестокую усмешку и колючий, почти враждебный взгляд. В такие дни обижалась на него, уходила со слезами на глазах, клялась самой себе, что больше не придет, что будет поддерживать сугубо деловые отношения, пользуясь для связи с непосредственным начальником оргтехникой, но каждый раз спустя некоторое время вновь и вновь наносила Потураеву визиты.

Постепенно у Андрея выработался столь плотный график работы и физических тренировок, что времени жалеть себя, несчастного, практически не оставалось. Трудно, содрогаясь от напряжения в мышцах, думать о том, как несправедливо обошлась с тобой судьба, так же как трудно думать об этом во время селекторного производственного совещания. А потому на невеселые мысли у Андрея оставалось лишь немногое время между реальностью и сном. Он и раньше особых проблем со сном не имел, кроме разве что короткого периода сразу после женитьбы на Любаше, пока не заставил себя смириться с неразумным браком. Теперь же, с учетом физических и умственных нагрузок, засыпал почти мгновенно. Таким образом, сожаления о несчастье, можно сказать, остались на больничной подушке, а нынче Потураеву было не до слюнтяйства.

И лишь когда управление производственным процессом удалось полностью наладить из дому, у Андрея появилось немного свободного времени для мыслей о собственной доле. Увы, по всему выходило – несладкой доле. Кому он, инвалид, нужен? Разве что Вика из жалости согласится взвалить на плечи такую ношу. Да ведь Андрей не привык быть обузой, и такие мысли буквально сводили с ума. Нет, он ни за что не позволит кому бы то ни было жалеть себя. И уж тем более строить на чувстве жалости отношения с женщиной. Да, он, Андрей Потураев, такой, он гордый! Пусть он инвалид, но, даже будучи инвалидом, он, прежде всего, остается мужчиной!

Однако гордость гордостью, а светлых перспектив впереди Потураев разглядеть не мог. Да и позади было не слишком-то светло. Женщины… Что за несносные создания? Разве можно им верить, разве можно доверять тайны? Раскрылся перед Викой в минуту слабости, так теперь уж сколько месяцев подряд ловит на себе ее жалостливые взгляды. И об отказе своем уже, поди, позабыла, вон ведь как смотрит каждый раз, практически призывает: 'Ну же, Андрюшик, смелее, смелее, давай, повтори свою просьбу – на сей раз я не откажу!' Еще чего не хватало. Он, Андрей Потураев, никогда не просил милостыни! И пусть в данном случае милостыня имелась в виду не в финансовом понятии, а сугубо в физическом, все равно милостыня всегда остается милостыней, к какому бы понятию ни применялась.

Порой ему казалось, что Викой движет не жалость, казалось, видит в ее глазах искреннюю любовь, и тогда всерьез обдумывал возможность связать горькую свою судьбинушку с нею. Однако долго он такую возможность рассматривать не мог. Нет, Вика, конечно, замечательный человек и красивая женщина, но она для него навсегда останется другом. Теперь он инвалид и всю жизнь будет ловить себя на мысли, что Виктория осталась с ним сугубо из жалости. Даже если отбросить в сторону соображения гордости, даже если забыть на минутку об инвалидности, хотя как о ней, проклятой, забудешь, когда, вместо того чтобы ходить по квартире собственными ногами, хотя бы опираясь для уверенности на тросточку, приходится руками крутить новые свои 'ноги' – колеса инвалидной коляски. Но даже если попытаться на минуточку забыть о своем печальном положении, может ли он воспринимать Викторию не как друга, а как любимую женщину, как спутницу жизни?

И вынужден был Потураев констатировать: нет, не может. Никак не воспринимал он Вику в романтическом смысле. Правда, Андрей вообще вряд ли смог бы причислить себя к романтикам, всю жизнь был уверен в своей жесткой прагматичности, всю жизнь пытался все планировать заранее и методично претворять задуманные планы в реальность. Вот и имеет теперь, что имеет, так сказать, пожинает плоды. Вика, конечно, верный друг и соратник по бизнесу, и он всегда рад ее появлению, ну или почти всегда. И тем не менее каждый раз после недолгого ее пребывания рядом начинал ощущать некоторую усталость от ее участия. Больше того, почему-то воспринимал ее обузой, как будто не он, а Вика была инвалидом, о котором он должен заботиться.

Нет, никогда не сможет Андрей воспринимать Викторию как жену, как женщину. При всем желании не сумеет. Странно, но даже довольно теплые воспоминания о совместных ночах не могли заставить воспринимать ее именно женщиной. В них Вика представала не иначе как очень близким безотказным другом, с которым они обоюдовыгодно утоляли жажду тела, и не более того. Умом понимал, что только Виктории он ныне может доверять, только ее может впустить в свою жизнь, но сердце, душа его почему-то дико протестовали против таких умозаключений. Расчетливый его ум настаивал на надежности Виктории и утверждал, что только она по-настоящему может воспринимать его мужчиной даже в столь плачевном состоянии, а память в это же время предательски подсовывала воспоминания о Любаше. Мол, а ну-ка припомни, как ты был уверен в том, что самая лучшая жена для тебя получится только из Любаши Литовченко. Вспомнил? Ну и как ощущения? Быть может, теперь, потерпев полнейшее фиаско, поймешь наконец, что нельзя подходить к выбору спутницы жизни столь прагматично. Разум и некие материальные выгоды – это еще не все, есть ведь у человека, даже такого прожженного прагматика, и душа, и сердце. Быть может, хотя бы иногда следовало бы прислушиваться к их советам, доверять их интуиции?

Задумавшись о душе, попытался припомнить: а была ли в его несчастной жизни хоть одна женщина, которую бы приняла душа, а не тело, сердце, а не разум? Припомнил… И даже без особого труда… Вот только не уверен был, что именно душою, сердцем принял тогда наивную девчонку. Да полноте, какая там душа? Он ведь не мог забыть ее лишь из угрызений совести – так какая же это душа, какая любовь? Он, Андрюша, вообще любить не умеет. Он запретил себе все эти романтические бредни в ранней юности, он силою воли умертвил в себе любые чувства, кроме желания плотской любви. Вот если принять за любовь плотские отношения, тогда…

О, тогда это другое дело! Вот в плотскую любовь он верил. И тогда, если подходить с этих позиций, выходило… С кем ему было более всего комфортно?.. И-ээх, что-то не выходит, какая-то петрушка получается. Потому как даже с позиции плотского удовольствия на первый план выходила все та же наивная девчонка. Нет, никак не получается. Что-то у него с соображением последнее время туговато стало, видимо, сотрясение мозга не прошло бесследно.

Однако память упорно, снова и снова, из самых потаенных уголков архива вытаскивала на поверхность образ глупой наивной девчонки, восторженно шептавшей когда-то: 'Андрюша!' И от сладкого ее шепота почему-то дрожь пробегала по телу даже теперь, спустя, кажется, миллион лет, и почему-то так щемяще ныло сердце. Сердце? Какое сердце? Сердце, душа и Андрюша Потураев – это же несовместимые понятия! Потураев не может помнить ни душою, ни сердцем. Только плотью, только низменными чувствами, и никак иначе. Однако в данном случае почему-то горячий шар разрывался не в области паха, а в груди…

'Слабак! – корил себя Потураев. – Слабак! Забудь, все давно в прошлом! Да и не было ничего. Она – такая же, как все, одна из миллиона, ничем не лучше, правда, и не хуже, но все равно ничем не лучше других. Нет, ничего не было! И ничего не может быть. Хотя бы на том простом основании, что нельзя строить отношения на соображениях душевной привязанности. Слабак, слабак, забудь!'

Но сердце тут же хваталось за соломинку: 'Ага, стало быть, была душевная привязанность-то? Была, иначе почему ты отказываешься строить отношения на ней?'

'Потому что нельзя строить отношения на душевной привязанности, даже если она и имеется в наличии, – ввязывался в спор разум. – Потому что душа – плохой подсказчик, плохой советчик. Отношения можно строить только на доверии и выгоде, и никак иначе'.

Сердце отказывалось соглашаться: 'Тогда почему же Люба оказалась совсем не столь замечательной женой? Ведь и доверие к ней было, и с выгодой вроде все было нормально. Тогда почему же она воспринималась не женщиной, а кикиморой болотной? А потому что в душе ничего не было, душа молчала! Потому что не любил!'

Не любил? Андрей поразился собственному открытию. Конечно, не любил, ведь потому и женился. И ошибся. А может, потому и ошибся, что не любил? Может, неправ был? Может, все они, пацаны, были тогда неправы? Ведь все, кроме него, давно женаты, и, поди, вовсе не так неудачно, как он. Может, потому, что они выросли и оставили те глупые бредни в детстве, а он, Потураев, все еще хватается за них как за соломинку, лишь бы не признаться в собственной слабости? В том, что таки он, Андрей Потураев, умеет любить? И что сердце его, закаленное волей, все равно осталось живым? И что вовсе не совесть ему все это время покоя не давала, а именно сердце? Что душа страдала именно из-за отсутствия наивной девчонки, а вовсе не из-за осознания собственной подлости?

Маринка… Глупая, наивная Маринка… Выходит, он ее любил? Любил?!! А почему в прошедшем времени? Ведь, если все прошло, почему сейчас так больно сердцу? Почему душа рвется прочь из тела? Нет, не любил! Не любил!!! Любит! Сейчас, сию минуту любит! И готов признать это перед самим собою, заткнув наконец голос разуму. Разум должен молчать, когда речь идет о чувствах. Молчи, разум, молчи! Теперь тебе не удастся перекричать сердце. Маринка!!!

По всему, следовало немедленно разыскать ее и попытаться исправить собственную ошибку. Ведь и Маринка его тоже любила, он это точно знал: именно из-за ее неземной любви и бежал с позором, опасаясь за собственную гордость. Дурак, ах какой редкий дурак!!! Каким же он был глупым, а считал себя самым разумным человеком во вселенной. Разумным и хитрым, пытался перехитрить собственное сердце. А теперь, что теперь? Теперь он, наконец, осознал всю меру собственной глупости, готов признать собственную ошибку.

И что дальше? Прошло столько лет после той их памятной встречи, когда он так жестоко и, оказывается, глупо заявил Маринке, что больше никогда не придет в этот дом. Имеет ли он моральное право ворваться в ее жизнь теперь, спустя столько лет полного забвения? Да еще и требовать от нее искренней любви? Навязывать ей себя, инвалида, страшную обузу? А вдруг она замужем?

Последняя мысль обожгла сердце дикой ревностью. Маринка, его Маринка, его единственная, как оказалось, любовь, его наивная дурочка, ныне может принадлежать другому мужчине?! И выходит, он собственноручно подтолкнул ее в чужие объятия?!!

Глава 32

– Здравствуй, Андрюшенька! Ты сегодня совсем молодцом! Выглядишь просто замечательно!

Виктория искренне улыбнулась и прошла в квартиру:

– Смотри, что я придумала! Как тебе эта моделька?

И вытащила из объемной сумки женское пальто приятного светло-желтого цвета:

– Мне кажется, такая модель будет иметь успех. Тем более цвета нынче в моде пастельные, так что можно использовать ту партию кашемира, что мы закупили еще в прошлом году. Помнишь, там у нас как раз теплые светлые тона: фисташка, крем-брюле, бледно-розовый. Можем даже выпустить в белом цвете, но самую минимальную партию. Что скажешь?

Виктория примерила пальто и, словно профессиональная модель на подиуме, покрутилась перед Потураевым.

– Ну как, Андрюша? Чего ты молчишь? Тебе не нравится, да? – протянула разочарованно.

– Да нет, – отозвался наконец Потураев. – Пальтишко симпатичное, тебе очень идет. Кстати, ты бы оставила его себе, хочешь? В самом деле, тебе действительно очень идет.

Вика радостно улыбнулась:

– Правда? Ну тогда уговорил, оставлю себе. Так ты подпишешь эту модель в работу?

– Да, конечно, – без раздумий согласился Потураев, что случалось с ним крайне редко.

Вика удивленно вскинула брови:

– Что, и на белые согласен?

Андрей пожал плечом:

– А почему бы и нет?

Виктория подозрительно пригляделась, подошла поближе, взглянула пристально в глаза:

– Потураев, с тобой все в порядке? Ты сегодня какой-то не такой.

– Да нет, все нормально, – смутился Андрей и, развернув коляску, отъехал в сторону.

– Ой, Андрюша, не темни. – Вика без приглашения уселась в широкое уютное кресло. – Рассказывай, что стряслось.

Потураев долго молчал, то ли сомневаясь, стоит ли заводить этот разговор, то ли собираясь с мыслями. Наконец решился:

– Знаешь, Вика, я кое-что понял.

– Уже заинтриговал. Ну давай рассказывай, что же такого важного ты понял.

– Мне кажется, я понял, где я допустил ошибку, понял, где прокололся.

Вика улыбнулась радостно:

– У-у-у-у, Потураев, неужели ты готов признать собственные ошибки?! О, Андрюша, да ты явно пошел на поправку!

– Не ехидничай, – не слишком сурово пожурил ее хозяин. – Я понял, почему у меня с Любкой ничего не вышло.

Виктория напряглась, спросила хрипловато:

– И почему же?

– Потому что я не на том строил семейную жизнь. Понимаешь, я когда-то в детстве пришел к выводу, что семью можно строить только на дружбе и доверии, и потому еще тогда решил, что лучшей жены, чем Любаша, мне вовек не сыскать. Я ведь знал ее практически с пеленок и в некотором смысле даже любил, но только как сестру, по-родственному. То есть я всегда видел в ней только сестру, пусть не родную, пусть сводную, но только сестру. А потому впоследствии и не смог разглядеть в ней женщину, понимаешь? Я думаю, именно поэтому у меня с ней ничего не получилось. Видимо, от природы в нас крепко сидит внутреннее табу на сексуальные игрища с родственниками, вот потому-то я каждый раз в постели обнаруживал не женщину, а кикимору болотную – она мне просто была противна в физическом плане, понимаешь, о чем я?

Виктория молча кивнула. Неужели он наконец осознал? Неужели понял, что семью нужно строить на любви? Неужели осознал, что никто другой, кроме нее, ему не нужен? Он что же, собрался сделать ей предложение? О господи, как же ей поступить? Вернее, как же ей объяснить свое решение Чернышеву, ведь отказать Андрею было бы самой большой в ее жизни глупостью. А как же маленький Андрюшка без родного отца? Сможет ли Потураев стать ему хорошим отцом? Все эти мысли пронеслись в голове в одно мгновение, и так сладки они были, что Вика не сразу поняла дальнейшие слова Потураева.

– Я женился не на той женщине, понимаешь? – Вика снова кивнула: конечно, не на той, уж Вика-то это знала с самого начала! – Я всю жизнь гнал от себя любовь, был уверен, что нет на свете никакой любви, что это всего лишь оправдания для слабаков, которые идут на поводу у хитрых баб. И был абсолютно уверен, что семью нельзя строить на привязанности. А саму привязанность считал душевной хворью, признаком слабости, потому и выкорчевывал ее из сознания. А ведь она, привязанность душевная, была…

'Конечно, была!' – едва не воскликнула вслух Виктория, лишь усилием воли заставив себя сдержаться. Нет, не надо ему помогать, он сам должен все сказать! Он сам должен произнести эти заветные слова, которых она ждала столько лет!

– А я, дурак, давил ее, давил… И уверен был, что задавил. А теперь, когда все наконец понял, она наверняка уже замужем…

– Конечно, замужем! – не сдержалась Виктория. – Что значит 'наверное'?

Потураев вскинулся:

– А ты что, точно знаешь? И ты что, все эти годы знала, что я ее люблю, и даже не попыталась мне это объяснить?

Виктория обескуражено молчала. О чем это он? Кого 'ее' он любил все эти годы? Или у него после сотрясения мозга проблемы с грамматикой, и он путает местоимение 'ты' с местоимением 'она'?

– Андрюша, я перестала тебя понимать. Ты это сейчас о чем? Вернее, о ком?

– А ты о ком? – удивился Потураев. – Я – о Маринке. А ты? Вот только никак не могу понять, откуда ты узнала о ее существовании?

Маринка? Еще одна соперница? А эта-то откуда взялась? Да, пожалуй, эта Маринка поопаснее Любаши будет, ведь Андрей ни разу не говорил о любви к Любке. Теперь Маринка… А как же Вика? Когда же он наконец поймет, что она…

– Так ты уверена, что она замужем? Ты это точно знаешь?

Виктория покачала головой:

– Нет, просто мне кажется, что она должна быть замужем. Сколько ей сейчас лет?

Потураев произвел в голове нехитрый подсчет:

– Мне тридцать один, значит, ей лет двадцать шесть…

– Ну вот видишь – к этому возрасту женщины редко остаются незамужними, поэтому я и думаю, что она уже замужем, – неуверенно проблеяла Виктория.

– Умеешь ты успокоить, – усмехнулся Андрей. – И что мне теперь делать?

Виктория совсем растерялась. Странный у них выходит разговор. Андрюша категорически отказывается замечать ее любовь к нему и даже просит ее совета насчет другой женщины. А когда же наконец придет Викина очередь? Когда Андрей поймет, что ему не хватает не Любы, не какой-то неизвестной Маринки, а Вики? Сколько еще лет она должна ждать своего счастья? И дождется ли?

А может, все-таки ее счастье – это Валерик Чернышев и маленький Андрюшка? Может, она такая же глупая, как и Потураев, и категорически отказывается видеть то, что находится прямо перед ее глазами, что лежит прямо на поверхности? А именно то, что лучше Валерки мужа днем с огнем не сыщешь, что ей ведь, в сущности, несказанно с ним повезло, и что растет у них самый замечательный на свете Андрюшка, и ни в коем случае нельзя, не имеет она морального права отрывать сына от родного отца ради отчима, даже если бы этот отчим и согласился гипотетически взять ее в жены. И в чем же тогда она упрекает Потураева, если и сама точно такая же слепая дурочка? Ведь даже чурбан Потураев понял, наконец, что любит какую-то свою Маринку. А когда же она сама, Виктория Чернышева, поймет, что любит вовсе не Потураева, а законного мужа и отца собственного ребенка, Валеру Чернышева? А Потураев – лишь ее блажь, неисполнившаяся девичья мечта. Смирись, Вика, смирись и забудь сладкие ночи в жарких объятиях Андрея – он чужой, она ведь еще тогда знала, чувствовала, что никогда им не быть вместе, быть может, потому и зациклилась на нем? А на самом деле вовсе она его и не любит? Любит, не любит… Какая теперь разница? У нее есть семья, а у Потураева – любимая Маринка. Что ж, пусть так и будет, пусть он будет счастлив с нею, с мифической своей Маринкой. А у Вики есть муж, и главное – у нее есть свой, маленький Андрюшка…

Две слезинки незаметно скатились из Викиных глаз и, плавно обогнув губы, растеклись по подбородку. Вика вытерла их украдкой, чтобы Потураев не заметил, и спокойно, словно не пронеслась сейчас в ее голове целая буря эмоций, сказала:

– Андрюша, я вижу, ты хочешь услышать от меня какой-то совет. Но я же не могу тебе советовать, не разбираясь в предмете. Расскажи мне, что тебя тревожит, может, вместе и разберемся в твоих проблемах? Давай, не стесняйся. Сказал 'а', говори и 'б', иначе получится совсем нелогично и непонятно. Давай с самого начала: что за Марина?

… – И я опять ушел. Только на сей раз предупредил, чтоб не ждала, не хотел причинять ей боль…

– И что, больше вы не виделись? – удивилась Виктория.

– Нет, – без каких-либо эмоций ответил Потураев, словно просто констатировал факт. – Нет, я просто ушел и попытался ее забыть.

– И как, получилось?

Андрей неопределенно пожал плечом:

– Наверное, да. Хотя, скорее всего, я просто убедил себя в том, что забыл ее. Вернее, не забыл, я ее довольно часто вспоминал, но как-то легко, понимаешь? Если раньше у меня разрывалось сердце от осознания того, что я обидел беззащитную наивную девчонку, то теперь я вспоминал ее очень легко. Мне было приятно вспоминать о ней, но совесть больше не мучила.

– А других вспоминал?

– Каких других? – удивился Потураев.

– Ой, Андрюша, только не надо мне сейчас доказывать, что, кроме меня и Маринки у тебя никого не было! Никогда в жизни не поверю!

– Да были, конечно. – Андрей как-то неуверенно пожал плечом, не совсем понимая сути Викиного вопроса. – Да только при чем здесь другие?

– Ну как же ты не понимаешь? – начала злиться Виктория. – Так вспоминал других или нет?

– Нет, конечно! Что за вздор! С какой стати я должен их вспоминать? У меня их был вагон и маленькая тележка. Я имен-то их не помню, не то что…

– Ну вот видишь! Из всего вагона с маленькой тележкой ты вспоминал почему-то только Маринку. И это тебе ни о чем тогда не сказало? И ты даже не догадывался, что тебе неспроста было так приятно вспоминать ее? Неужели не догадывался о том, что ты к ней неравнодушен?

Какое-то мгновение Потураев не отвечал, самому себе боясь признаться в собственных чувствах. Наконец, вздохнув, ответил:

– Догадывался. В том-то и дело, что догадывался! Ну дурак был, понимаешь?! Все боялся даже самому себе продемонстрировать влюбленность, уверен был, что это признак мужской слабости. Да я, если честно, и сейчас еще не уверен, что поступил тогда неправильно. Мне, между прочим, стыдно сейчас признаваться в этой слабости тебе. Я до сих пор убежден, что любовь, если она и существует, если это не обычное слюнтяйство, нужно прятать даже от самого себя хотя бы ради того, чтобы никто другой не принял это за слюнтяйство, чтобы никто не мог меня обвинить в слабости, в зависимости от женщины…

Виктория поразилась:

– Ну дура-а-ак! Нет, честно, Потураев, я таких дураков еще не встречала! Даже не представляла, что такие экземпляры еще существуют. А оказалось, лично знакома с одним из них. Да кто ж тебе, Андрюша, вбил в голову таки глупости?

– Нашлись добрые люди, – недовольно протянул Потураев. Все-таки мало приятного в том, что тебя называют дураком, да еще и редким экземпляром. Пусть даже и очень близкий друг, но все-таки неприятно.

– Да уж, добрые, – отозвалась Виктория. – А скажи мне, Андрюша, ты когда-нибудь представлял себе, что твоей женой может стать Марина? Хотя бы в эротических фантазиях?

– Не-а, – убежденно заявил Андрей. – Любовницей – да, даже постоянно и весьма охотно представлял, но женой… Даже в мечтах не позволял себе так разнюниться.

– И что, – продолжала допрос Вика, – никогда не хотел ее увидеть? Неужели не хотел?

Андрею все еще сложно было признавать собственную слабость, но тем не менее ответил искренне:

– Конечно, хотел! Постоянно.

– Ну так в чем же дело? Андрей, я не понимаю…

– Да все в том же, – нетерпеливо перебил Потураев. – Все в том же: не мог самому себе признаться в зависимости от нее, неужели тебе так сложно это понять?!

– Сложно, – честно призналась Виктория. – Я этого понять не могу. Возможно, потому, что я женщина, а может, имеется в наличии некоторый дефицит серого вещества, но я этого не понимаю. Мне кажется, если любишь человека, непременно нужно быть рядом с ним в любых ситуациях.

Андрей хмыкнул:

– Никогда не считал, что у тебя дефицит серого вещества. Наверное, все дело в том, что ты женщина. Мне, например, мое поведение казалось вполне логичным и оправданным.

Виктория парировала:

– Было бы оно логичным и оправданным, ты бы сейчас не убеждался в собственной глупости!

Потураев был вынужден признать ее правоту.

– Тоже верно. Ну хорошо, мы выяснили, что я дурак. – Что дальше? Всю оставшуюся жизнь сожалеть об ошибках прошлого?

– Нет, ну зачем так пессимистично, – протянула Вика. – Теперь все очень просто: ты осознал ошибку, осталось только ее исправить.