Текст книги "На восходе луны"
Автор книги: Татьяна Туринская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
Антон тяжко вздохнул:
– Да, я не сказал, что она беременна. Потому что знал, что в этом случае ты ответишь: 'Нет'. И оказался прав. А я хотел услышать твой истинный ответ, понимаешь? Да, с моей стороны подло бросать ее сейчас, в таком положении, но это все равно рано или поздно произойдет. Я женился на ней сугубо по нужде, как порядочный человек. Я никогда ее не любил, а потому жить с ней все равно не буду, не смогу. Я женился для того, чтобы она родила законного ребенка, который имел бы отца. Она так плакала, так боялась рожать без мужа… Ну не мог я ей отказать! Думал, стерпится – слюбится, а оно не получается, понимаешь? Может, и получилось бы чего, но вот встретил тебя, и белый свет не мил! Я хочу жить с тобой, а не с ней! Понимаешь? С тобой!
Марина молчала и смотрела не на собеседника, а на Аришку, нетерпеливо подпрыгивающую от возбуждении в медленно продвигающейся очереди. Потом перевела взгляд на Антона:
– Ты ей сейчас нужнее, Антоша. Нельзя бросать женщину в таком уязвимом положении. Понимаешь, просто нельзя, и все, без каких-либо объяснений. Это в сто, в тысячу раз более подло, чем бросить небеременную жену. Она сейчас никак не может быть одна, ей нельзя быть одной, понимаешь? И не только до родов, но и после. Я знаю, как это больно, я прошла этот путь. Этот период и двоим нелегко дается, а одной, да еще и брошенной… Мы с тобой просто не имеем на это морального права, понимаешь? И поэтому я говорю: 'Нет'.
Антон согласно кивнул:
– Да, конечно, ей будет очень тяжело, не собираюсь спорить. Но вряд ли ей будет тяжелее, чем тебе в свое время. И ничего – ты ведь справилась. И она справится. Тем более я не собираюсь оставлять ее без помощи. В материальном плане она не будет иметь проблем. Я, конечно, не Рокфеллер и осыпать ее миллионами не могу, но все необходимое у нее будет. Кроме того, я найму для ребенка сиделку, или няню, как там она называется. Она ни в чем не будет нуждаться, уверяю тебя! И в то же время это совершенно не отразится на тебе, вернее, на вас с Аришкой – вы тоже будете иметь все необходимое, и даже больше!
Марина нахмурилась:
– Вы, мужчины, все такие, да? Ну как же ты не понимаешь – не в деньгах счастье! И не их отсутствие является для женщины самой страшной трагедией! Ты пойми: беременность, первые годы жизни ребенка – это совершенно особенный период, особенный во всех отношениях, и больше всего в эмоциональном. Женщина в это время невероятно уязвима, и предательство на этом этапе для нее становится непосильной ношей. Предательство – это всегда подлость, это всегда больно, но на данном этапе это, можно сказать, подлость непростительная, если хочешь, смертельная…
Антон возразил:
– Но ты же не умерла! И с ума не сошла. Я могу представить, как тебе было несладко, но ведь ты-то выдержала! А ей будет проще – у нее, в отличие от тебя, будут помощники. Я же не собираюсь бросить ее просто так…
– Нет, Антон, – вздохнула Марина. – Ты ничего не понял. Ей ведь не помощь твоя нужна. Ей ты нужен, ты! Сам, понимаешь? Просто чтобы был рядом, и все, ей сейчас ничего другого не надо. Ни шикарных нарядов, ни бриллиантов, ей сейчас нужно просто быть рядом с тобой, просто иметь возможность в любое мгновение поделиться с тобой своими опасениями. Ты ведь даже не представляешь, как ей сейчас страшно! И это не ее глупые выдумки, эти страхи – результат ее физического состояния. Беременность совершенно меняет женщину, и не столько даже внешне, сколько внутренне, особенно на эмоциональном уровне. Ты же у нее сейчас свет в окошке, забери тебя у нее – и она останется одна в кромешной темноте. Нет, Антон, я просто не имею морального права разбивать вашу семью. Ей ты сейчас нужен больше, чем мне.
– То есть тебе я не слишком-то и нужен. Я правильно понял?
Марина усмехнулась:
– Мужчины! Вы всегда слышите только то, что хотите услышать. Сейчас стоит не вопрос, нужен ты мне или не нужен, сейчас стоит другой вопрос: кому ты нужен больше. И по всему выходит, что она без тебя обойтись не сможет. А я, Антоша, сильная женщина. Не потому, что родилась такой – мне пришлось стать сильной. Не для того, чтобы выжить самой, а для того, чтобы помочь выжить Аришке и маме. И я научилась быть сильной. Только честно тебе скажу, это очень трудно – быть сильной, очень. А еще труднее научиться ею быть. И я не хотела бы, чтобы твоей Наташе пришлось пройти ту же школу жизни. И поэтому я отвечаю тебе: 'Нет'. К тому же я с самого начала беременности знала о том, что мне предстоит рожать и поднимать ребенка в одиночку. Я с самого начала настраивалась на трудности. А она ведь принимала решение о том, оставить ли беременность или прервать ее, уже после того, как ты изъявил желание стать ее законным мужем, то есть быть с нею рядом в радости и печали, а уж тем более во время беременности и после появления на свет малыша. Твоего малыша, понимаешь, Антон?
После короткой паузы Антон спросил:
– То есть в данной ситуации мои пожелания не учитываются? Я бесправен, я раб своей беременной жены?
Марина, вновь переведя взгляд на Аришку, уже почти подобравшуюся к заветному окошечку, ответила:
– Ну, Антоша, раб беременной жены – это очень грубо, даже принимая во внимание всю сложность ситуации. Естественно, ты имеешь право на желания, но, как человек женатый, то есть принявший на себя определенные обязательства, в данный момент просто обязан согласовывать свои желания с желаниями и потребностями законной супруги. И вообще, Антон, давай закончим этот бессмысленный разговор. О чем вообще можно спорить, когда ты вот-вот станешь отцом? Ты пойми – у тебя скоро будет свой ребенок. Плоть и кровь, твое, родное, понимаешь? Ну как же я могу забрать тебя у твоего сына?!! Господи, Антошик, ну как же ты сам не понимаешь, что я при всем желании не могу ответить тебе согласием!
Антон двумя пальцами аккуратно повернул к себе Маринино лицо, вгляделся в ее глаза серьезно, даже пытливо, и не столько спросил, сколько сказал утвердительно:
– Но ведь остается целый процент на то, что Аришка моя дочь! Ты ведь уверена лишь на девяносто девять процентов, что ее отец тот, другой. И целый процент – что она моя дочь! И тогда она имеет на меня не меньшее право, чем еще не родившийся ребенок. Чем Аришка хуже, чем ребенок Натальи?
– Она не хуже, – устало ответила Марина. – Она ничуть не хуже, она, напротив, самый замечательный ребенок в мире. Но она от Наташиного весьма существенно отличается: аж девяносто девятью процентами. Все, Антоша, я устала, давай закончим беспредметный спор.
– Беспредметный?!! – удивленно воскликнул Антон.
– Да, беспредметный, – убежденно ответила Марина. – Абсолютно беспредметный. Потому что нельзя обсуждать то, что обсуждению не подлежит. Нельзя забирать мужа у беременной жены, как нельзя забирать отца у еще не рожденного сына, и нет ни малейшей необходимости объяснять почему. Потому что 'нельзя', и точка! А поэтому, повторяю, я отвечаю 'Нет'! Все, Антоша, прощай. Желаю счастья.
И, словно подводя черту под их разговором, к ним подлетела счастливая Аришка, аккуратно держа за деревянную палочку эскимо в шоколаде.
Но не хотели какие-то высшие силы помочь Марине смириться с неласковою судьбою, устроили вдруг бунт на корабле. Ведь как иначе объяснить, что, не успела еще Марина привыкнуть к жизни в родном доме, не прошло и двух недель после разрыва с Каламухиным, как раздался в телефонной трубке до боли знакомый голос:
– Ну и добрый вечер!
Маринино сердце заколотилось часто-часто, а потом вдруг замерло. Пальцы свело судорогой, и казалось, телефонная трубка теперь навсегда останется в ее руке. Язык не повиновался.
– Алло! Ну же добрый вечер! – возмутилась трубка.
Голос был требователен, нагл и даже чуточку возмущен. О да, он всегда так говорил, он всегда здоровался именно так, уверенный в том, что его звонку непременно обрадуются. Больше того, в его голосе всегда сквозила легкая снисходительность, словно одним только фактом звонка он делал ей немыслимую услугу. Но от этого наглого, даже несколько хамского голоса почему-то так сладко заныло где-то 'под ложечкой'…
Марине хотелось кричать от восторга, обнародовать несусветную свою радость перед всем миром. Душа пела: ах, как же вовремя я ушла от Каламухина! Ведь, останься она с ним, смирись в очередной раз и с его маразматической мамашей, и с самим Витольдом, она бы пропустила этот наисчастливейший миг в ее жизни. Он вспомнил ее, он позвонил!
Однако разум тут же остудил ее восторг. Позвонил. И что? Можно подумать, он изменился за прошедшие шесть лет. Нет, такие, как Андрюша, не меняются, никогда не меняются. Иначе Потураев не был бы Потураевым. Тогда к чему эта радость? Разве для нее есть повод? Ни малейшего. Он просто в очередной раз решил удостовериться в том, что Марина у него в кармане, что никогда никуда от него не денется, что всегда, до последнего вздоха готова будет в любое мгновение мчаться к нему по первому же зову, по едва уловимому движению его пальца. А потом… А потом все будет как всегда – минутная радость и многолетняя боль. Вечная боль…
Нет, хватит! Хватит! Она теперь не одна, она больше не имеет права так бездумно бросаться в его объятия. Нет, нет, нет!!!
– Алло, – не унималась трубка. – Я не понял, со мной будут говорить или никого нет дома?!
– Возможен еще один вариант, – ожила наконец Марина. – Дома кто-то есть, но с вами упорно не желают говорить.
Ответила максимально сухо, даже холодно, а сама боялась, как бы он ни услышал, как сильно-сильно бьется ее сердце. Даже воочию представила себе, как километры телефонных проводов колышутся в унисон ее сердцу, словно дышат 'уу-у, уу-у, уу-у'…
– Ладно, перестань, – отозвался собеседник, и Марина представила, как он скривился в эту минуту. – Позвонил же, как и обещал.
– И правда, – саркастически произнесла Марина. – Ведь позвонил же! Подумаешь, через каких-то шесть лет, но ведь все-таки позвонил!
– Ой, ну ладно, чего ты придираешься! Ну занят был, ты же знаешь, я человек занятой.
– Вот и иди занимайся делами, – сухо парировала Марина. – А у меня свои дела имеются, свои планы. И для тебя в них место не предусмотрено. Всего хорошего.
Трубка легла на рычаг телефона, а Марина никак не могла успокоиться. Привалилась к стене, сердце стучало так, что казалось, грудь не удержит его внутри и оно вот-вот пойдет на взлет. Ноги почему-то дрожали от слабости, а к глазам немедленно подобрались предательские слезы.
Что она наделала?! Всего-навсего – собственноручно отказалась от счастья. И пусть это был бы всего лишь еще один миг, краткое мгновение в бесконечности жизни, но это было бы еще одно мгновение выпавшего на ее долю счастья. А она сама от него отказалась!
Телефон вновь запиликал. Марина пыталась игнорировать его назойливую мелодию, не уверенная в том, что ей хватит сил доиграть роль холодной недоступной женщины до конца. А телефон все звонил и звонил…
– Маринка, ты где? Возьми же наконец трубку, ты же знаешь, мне тяжело вставать, – донесся недовольный материн голос из спальни.
Ну вот и решилась Маринкина судьба. Даже если бы она и не хотела, а трубку ей взять придется хотя бы ради того, чтобы не беспокоить маму. Значит… От надежды сердце забилось еще чаще. Подождав еще несколько невыносимо долгих секунд, Марина все-таки сняла трубку.
– Ты же знаешь, как я ненавижу, когда ты бросаешь трубку! Что за нахальство? Ты где воспитывалась?!
– Что надо? – Марина не хотела грубить, все ее естество в эту минуту хотело петь и шептать в трубку 'Андрюшенька', но то ли разум опять вмешался, то ли противоречивость характера, настрадавшегося от мужчин, но голос ее прозвучал нарочито грубо. – Если бросила трубку, значит, не имею ни малейшего желания с тобой говорить. И нечего трезвонить. Гуляй, Вася.
И трубка вновь легла на свое место. Но проклятый телефон звонил снова и снова, терзая тишину и Маринкино сердце. Хотелось треснуть его об пол, но рядом вопросительно заглядывали серые глазки-озерца. И от них, от этих сдержанно-любопытных глаз, хотелось спрятаться, убежать, только бы они, эти глазоньки, ничего не спросили, не задали тот самый страшный вопрос, которого Марина ждала ежедневно на протяжении пяти лет.
Когда телефон пропиликал уже раз семь, когда мать в очередной раз пригрозила подняться с постели, Аришка таки не выдержала:
– Мам, а почему ты трубку не берешь? Там что, плохой дядя?
Господи, ну почему она такая разумная? Кто ей говорил про плохого дядю? Может, Ираида Селиверстовна успела наговорить ребенку гадостей? А может, Тореадорович постарался, пока Марина в очередной раз готовила ужин? Почему Аришка смотрит на нее, словно просвечивая душу рентгеновскими лучами?! О нет, Марина может выдержать все, что угодно, только не этот взгляд, требующий немедленного ответа!
– Алло! Что тебе еще непонятно? Каким языком тебе еще сказать, что твоим звонкам здесь не рады?! Что еще ты хочешь от меня услышать?! – На сей раз Марина не притворялась, она действительно ненавидела Потураева в эту минуту, ведь своими звонками он разбередил не только ее душу, но и – самое страшное – Аришкину. А Аришку Марина никогда и никому не даст в обиду. Никому, даже родному отцу.
Его голос, поначалу требовательный и нахальный, вдруг изменился, превратившись в просительно-ожидающий:
– Мариша, я все понимаю – я дрянь, я мерзавец, я последняя сволочь, раз тебе так хочется. Но мне нужна твоя помощь. Очень нужна.
Марина опешила. Что это с ним? Он никогда не позволял себе такой тон с кем бы то ни было. Больше того, он никогда и никому не позволял говорить с собой так, как сейчас говорила с ним Марина. И вместо того чтобы отчитать ее за пренебрежение, с каким она посмела отвечать ему, он просит ее о помощи? О, как все непостоянно в этом мире, если уж он, наглый и самоуверенный до противного, вдруг просит о чем-то ее, простую смертную, недостойную его драгоценного внимания!
Всю ее кратковременную ненависть как волной смыло. Душа кричала: 'Андрюшка, милый, родной, что с тобой? Что случилось?!' – но разум не оставлял ни на минуту, взяв ее голос под жесточайший контроль, а потому Марина вновь ответила сухо и враждебно:
– Твои проблемы. Все эти годы тебя совершенно не волновало, нужна ли мне твоя помощь. Возвращайся туда, где пропадал шесть лет. Здесь тебе больше ничего не светит. Прощай, дружок.
– Марина, подожди, не клади трубку. Мне действительно нужна твоя помощь. Со мной случилось несчастье…
Глава 25
В последний раз Потураев расстался с Маринкой легко. Не было уже тех угрызений совести, терзавших его четыре предыдущих года. Теперь уже он не чувствовал себя подлецом и мерзавцем. Он ведь ее честно предупредил, что больше не придет. Правда, он так и не осмелился добавить слово 'никогда', но оно, это слово, слишком жестоко по сути своей, особенно для романтически настроенных юных дам. Поэтому Андрей с легкостью нашел себе оправдание: на сей раз он вовсе не обманывал Марину, он просто оберегал ее ранимые сердце и чувства от чрезмерной боли. Да, на сей раз он поступил, как порядочный мужчина, ему не в чем себя упрекнуть.
На удивление, жить стало легче. В том смысле, что теперь Андрей уже не так часто вспоминал Маринку. Нет, Андрей, конечно, не мог бы, не покривив душой, утверждать, что вообще перестал вспоминать Марину. Вспоминал, еще как вспоминал! Но теперь эти воспоминания стали легкими и приятными, не заставляющими каждый раз содрогаться от осознания собственной подлости.
Ныне он вспоминал Марину как самое свое восхитительное романтическое приключение. Да, в его жизни было много женщин, даже, пожалуй, очень много, но ни одна из них не удостаивалась чести быть хоть сколько-нибудь часто вспоминаемой. Большую часть из них он при всем желании не смог бы вспомнить – вся эта вереница разовых подружек всплывала в его памяти лишь образом одной безликой дамы, без имени и каких-либо конкретных черт и характеристик. Некоторые запомнились чуточку лучше в силу того, что за ними Андрею довелось поохотиться, за некоторыми даже весьма основательно. Но и их имен он в большинстве своем тоже не помнил. Вспоминались какие-то мелкие внешние детальки: одна была ярко-рыжая, другая запомнилась слишком пышным бюстом, третья родинкой на левой ягодице – так, не воспоминания даже, скорее, смутные обрывки прошлого.
И лишь Маринка королевой выделялась на фоне безликой женской массы. Да, Маринка Шелковская действительно была королевой его мечты. Но мечта – она и есть мечта, на мечте невозможно жениться, а потому Андрей с удовольствием позволял себе вспоминать свою королеву, при этом не испытывая ни малейшего сожаления, что мечту невозможно воплотить в жизнь. Да, что поделаешь, таковы реалии сегодняшнего дня – мечта должна оставаться мечтой, а для реальной жизни нужно подобрать что-то более материальное. Например, Любу. Увы, времена верных рыцарей миновали, и кто теперь посмеет упрекнуть Андрея за его прагматичный подход к жизни?
Потураев вновь с головой окунулся в работу: мотался по командировкам, при помощи личного обаяния налаживая деловые контакты с нужными людьми, благодаря чему удавалось закупать ткани и фурнитуру пусть с крошечными, но скидками, зато на целой партии товара выгода была уже существенная. Иногда даже за сущий бесценок, практически даром, брал тюки бракованной ткани, из которой потом умелицы-закройщицы умудрялись без особых потерь общего метража выкраивать детали будущих рубашек да сорочек, вооружившись извечным русским девизом 'Голь на выдумку хитра'. Еще как хитра! При помощи перламутрового лака для ногтей, например, бросовые пуговицы из прессованной смеси обрезков кожи и картона превращались в необыкновенное элегантное украшение, а тесьма, завалявшаяся на складе фабрики с немыслимых времен царя Гороха, неиспользованная до сей поры из-за чудовищной серо-черной окраски и скрутившаяся спиралью от старости, чудесным образом превратилась в замечательные усы для потешной кошачьей мордашки, нашитой на спинку детской пижамки.
Фирма 'Ассоль' вставала на ноги едва заметными шажками. Собственно, даже сам Андрей совершенно не замечал позитивных сдвигов в работе вверенного предприятия. Прибыли фактически не было, по той простой причине, что любая прибыль тут же вкладывалась в нужды производства. Ткани и фурнитура для швейного предприятия, естественно, самое основное, без которого конечный результат не может быть достигнут ни при каких обстоятельствах. Но ведь вручную обрабатывать ткани не станешь! А стало быть, нужно еще и швейное оборудование. Того оборудования, что досталось Андрею 'в наследство' от фабрики 'Красный луч', было катастрофически мало для развития производства. Приходилось в срочном порядке изыскивать средства для приобретения японской чудодейственной вышивальной машины, специальной машины для обработки трикотажного полотна, для плетения бахромы, для вышивки бисером… А раскроечное оборудование? А гладильное? Ох, всех потребностей не перечислить… Но работа двигалась, предприятие развивалось. И уже довольно скоро под руководство Потураева-младшего перешел не участок, а весь цех. Только раньше цех изготавливал сплошь байковые рубашки, ныне же ассортимент продукции стал значительно шире.
В личной жизни у Андрея все по-прежнему катилось по накатанной дороженьке. Иногда, когда позволяло время, встречался все с той же Викой, главным соратником по бизнесу. С ней, как и прежде, было удобно и спокойно, не надо было отвлекать драгоценное внимание на утомительную охоту за разовой партнершей по постели. И Андрея почему-то совершенно не удивляло, что Вика в свои двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь по-прежнему рядом, по-прежнему свободна, готова в любой момент оказаться под рукою, когда ему потребуется. Нет, он, конечно, ценил это ее качество, как ценил и за профессионализм в разработке моделей, но совершенно не задумывался о природе такой всеготовности. Он по-прежнему считал это дружбой и единомыслием…
Марину Андрей часто вспоминал вечером. От этих воспоминаний теплело на душе и было очень-очень уютно, но… засыпал ныне Андрюша моментально, поэтому и не особо его тревожили такие воспоминания. Вспомнил, улыбнулся и уснул. А днем – другие заботы, другие мысли. И, периодически думая о том, что и ему когда-нибудь придется жениться, все чаще вспоминал про Любу, подругу детства. Вернее, Любу так назвать было никак нельзя, просто они вынужденно проводили вместе некоторое время, когда их родители собирались за дружеским 'чаепитием'. И тем не менее Люба была 'своя', простая и надежная. Верный друг. А какой еще должна быть спутница жизни?
Издалека наблюдая за Любой, Андрей периодически обнаруживал рядом с нею кавалеров. Естественно, ухажеры никак не вписывались в его далеко идущие планы, а потому в угрожающих для себя ситуациях Потураев неожиданно для Любы возникал рядом, начинал навязчивое ухаживание, распугивая кавалеров своею настойчивостью, а, стоило остаться единственным поклонником, исчезал по-английски, не прощаясь. Но однажды Люба собралась замуж…
