Текст книги "На восходе луны"

Автор книги: Татьяна Туринская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Бабушкина с готовностью подхватила:

– Ну конечно, тебе, как человеку, измученному нарзаном, то есть Каламухиным, воздержаться будет очень нелегко!

Помяни черта – тут же явится на порог. Не успели еще женщины вволю насмеяться, как на пороге корректорской возникла внушительная фигура Каламухина. Надо же, все Маринкины совместные с Бабушкиной выводы полетели в тартарары – даже принтеру не пришлось ломаться, Каламухин пришел сам, и вызывать не потребовалось. Решительно шагнул к Марининому столу, заявил тоном, не терпящим возражений:

– Марииина, мне надо с тобой поговорииить!

Наталья Александровна быстренько подхватилась, собрала со стола какие-то бумаги:

– Если будут звонить – я у главного, – и почти бесшумно покинула корректорскую.

Марина с тяжелым вздохом приготовилась к нотации. И конечно же в очередной раз оказалась права.

– Марииина, – обиженно заявил Каламухин, без приглашения присаживаясь рядом с ее столом. – В чем дееело? Что за детские каприиизы?! Мало того что ты глубоко оскорбила маааму, мало того что ты нахамила мнеее, так ты еще и домой не являешься! Ну ладно, я допускаааю, что у тебя было дурное настроение, ты не выыыспалась, но это не является существенным оправданием таким дииииким поступкам. Что ты себе позволяяяешь? Ну ладно, я твой муууж и, к сожалению, обязан выслушивать твои женские каприиизы – нравится мне это или нет. А мне это, кстати, очень не нрааавится, прими к свееедению. Но как ты посмела так по-хааамски разговаривать с моей мааамой?! Я с некоторой натяжкой могууу допустить, что она тебе не очень нравится, хотя абсолююютно не вижу причины такой неприяаазни. И тем не менее ты должнааа, буквально обяаазана как минимум быть благодарна ей за тооо, что она родила и воспитала твоего мууужа! За одно это ты должна до последнего ее вздоооха носить ее на рукаах! А тыыы? Что сделала тыы? Ты обхамииила, грязно оскорбииила женщину, воспитавшую твоего мууужа!

Марина не выдержала:

– Ну хватит! Во-первых, я, может, и оскорбила ее материнские чувства, но насчет грязи – это уже неправда. Во-вторых, мне глубоко наплевать на ее оскорбленные чувства, как и на тебя. Я не сожалею ни об одном слове, сказанном в ее адрес, и уж тем более – ни об одном, сказанном о тебе. Ты, Витя, страшный зануда и…

– Прекратиии, – еще спокойно, но уже с некоторым нажимом в голосе, указывающим на его готовность сорваться на крик, перебил ее Каламухин. – Немедленно прекратиии! Иначе, вместо того чтобы помириииться, мы снова поссоримся. Ты думаешь, мне легкооо было переступить через собственную гордость и идти к тебе мириииться? Однако я готооов простить тебя, при условии, что ты больше никогдааа не посмеешь оскорблять ни меняаа, ни мою маааму!

Витольд на секунду остановился, ожидая реплики собеседницы, но та лишь откинулась на спинку стула и смотрела на супруга торжествующе-выжидательно, мол, говорите, вас очень внимательно слушают. Ее взгляд очень не понравился Каламухину – он тут же вспомнил всю безобразную сцену, и ему почему-то стало еще обиднее за себя сейчас, чем в тот ужасный день, когда он еще не знал, чем обернется ссора. А теперь мало того что ему пришлось выслушать в свой адрес немало нелестных отзывов, так он же еще должен просить непослушную жену вернуться домой?! Чтобы потом она вот так же оскорбляла его едва ли не каждый день?! И в пылу обиды Каламухин добавил:

– А также ты должна учееесть, что всегда и везде я буду поступать только тааак, как считаю нууужным, как я привыыык, как мне удоообно. И если я всю жизнь смотрел гонки в шесть утрааа, то я до конца дней своих буду смотреть их именно в шеээсть утра, и изменить этот график может только телевииидение, а уж никак не тыыы! Так что приготовься сменить соообственный график, дорогааая: не будет ничего плохого, если ты проснешься в субботу в шесть часов утрааа, а днем приляжешь отдохнуть на пару чааасиков. Так будет хорошо и тебе, и мнеее, и у нас не будет почвы для конфлиииктов. Вииидишь, я готооов ради примирения идти на некоторые устууупки, но ты обяаазана извиниться за истерику не только передо мнооой, но и в обязательном порядке перед мааамой – это мое непремееенное условие!

Марина выждала некоторое время: может, в гениальную голову Тореадоровича придет еще какая-нибудь светлая идея? Но тот молчал, требовательно глядя в глаза супруги в ожидании немедленного извинения. Марина усмехнулась:

– Да, Каламухин, ты нашел просто шикарную уступку: ты любезно позволяешь мне поспать пару часов в субботу днем. Только ты не учел, дорогой, что в субботу я целый день, как папа Карло, вкалываю у мамы, наверстывая за всю неделю. Знаешь, Витя, что я тебе скажу? Пошел ты далеко-далеко, мое воспитание не позволяет указать точный адрес, но уверена, что ты и сам догадаешься. И знай, я не сожалею ни об одном слове, сказанном ни в твой адрес, ни в адрес твоей маразматической мамаши. Я сожалею лишь о том, что не сделала этого раньше, когда поняла, что ты из себя представляешь. И зря ты наступил на горло собственной гордости и явился сюда, зря. Я не собираюсь к тебе возвращаться. Наш брак был ошибкой, признай это, Каламухин.

Витольд пожевал немножко губами. Все выходило совсем не так, как он себе задумал. Он-то был уверен, что стоит ему появиться на пороге редакции, как Маринка со счастливым воплем бросится в его объятия, сама, без напоминания, попросит прощения и разрешения вернуться к мужу. А она чего-то заартачилась, опять закапризничала. Ох уж эти женщины, никогда не поймешь, чего им нужно!

– Хорошооо, – смиренно произнес он. – Дааа, я, наверное, не подууумал, я забыл про твою маать. Тогда давай сделаем тааак, чтобы никому не было обииидно, я согласен на компромииисс: в субботу я записываю гонку на вииидик и просматриваю, когда вас нееет, а вот в воскресееенье уж ты, дорогая, будь любееезна, потерпи ради супруга некоторые неудобства. А днёоом доспишь необходииимое…

– Каламухин, ты действительно такой тупой или притворяешься? – с неприкрытой злобой ответила Марина. – Ради тебя я пальцем не шевельну, не то, что терпеть дикий рев мотоциклов в шесть утра. Ты что, не понял? Я тебе только что сказала, что все кончено, наш брак – самая большая ошибка в моей жизни, да и в твоей тоже. Я тебя никогда не любила и никогда не смогу полюбить – тебя вообще никогда ни одна нормальная баба не полюбит. И ты никого никогда не полюбишь по той простой причине, что любить умеешь только себя. Скажи спасибо мамочке – это она тебя таким вырастила. Каждый раз, как будешь чувствовать себя несчастным и непонятым, говори ей спасибо – это она постаралась, она тебя таким сделала.

– Да при чем тут моя мама?! – вспылил Каламухин, забыв даже об аристократичной, как он считал, манере разговора. – Она не сделала тебе ничего плохого! Она просто пыталась тебя научить качественно ухаживать за мной!

Марина зло усмехнулась:

– Ну вот за это и скажи ей спасибо. Не за то, что она сделала со мной, сугубо за то, во что она превратила тебя. Мне тебя жалко, Витя, честно, жалко. Но я не собираюсь бросать свою жизнь тебе под ноги сугубо из жалости, а кроме жалости и раздражения я испытываю к тебе разве что презрение. Не знаю, какое из этих чувств тебе кажется более приятным, но лично для меня ни одно из них не является достаточным основанием для того, чтобы похерить собственную жизнь ради твоей весьма заурядной персоны. И все, Витя, давай прекратим этот никому не нужный разговор, если ты не хочешь выслушать в свой адрес еще кучу весьма сомнительных комплиментов.

Каламухин, словно выброшенная на берег рыба, лишь делал непроизвольные движения ртом, пытаясь возразить, да все подходящие слова как-то вмиг разлетались. Если бы только он видел себя в эту минуту со стороны! – Каким жалким он выглядел! Не в силах больше лицезреть столь уничижительное зрелище, Марина добавила:

– И вот еще что, Витя. Я была бы тебе очень благодарна, если бы ты сам занялся разводом – у меня на это катастрофически не хватает времени. Можешь указать любую причину, на твое усмотрение. Можешь выставить меня там кем угодно, мне абсолютно все равно. У меня сейчас одно желание: как можно скорее покончить с нашим браком. Собственно, я уже и так поставила точку, осталось эту точку внести в официальные документы. Если тебе тоже некогда заниматься разводом – что ж, пусть в бумагах мы так и останемся законными супругами, я не против. Только в этом случае, если вдруг я надумаю родить ребенка, его юридическим отцом, со всей моральной и материальной ответственностью, будешь считаться ты.

Марина прекрасно осознавала, что говорит нехорошие вещи, ей и самой при этом было мерзко на душе, однако разумом понимала, что только подобная угроза поможет ей отделаться от занудного супруга раз и навсегда. Она оказалась права – Каламухин молча развернулся и, не попрощавшись даже взглядом, покинул корректорскую и направился к зданию суда. Лишь заехал по дороге домой за документами.

Глава 35

Первый Маринин рабочий день в роли сиделки не принес удовольствия никому. Оба, казалось, ждали друг от друга если не решительных действий, то, по крайней мере, решительных слов. Однако ни один, ни другой не отклонялись от отношений работодатель – работница, сиделка – инвалид. Приноравливались друг к другу. Марине и в самом деле не довелось ничего 'выгребать' из-под Потураева, с личной гигиеной он прекрасно справлялся самостоятельно. Марина была не столько сиделкой, сколько выполняла функции домработницы: делала все то, что давным-давно привыкла делать, ухаживая за мамой. Впрочем, и за Каламухиным ей приходилось ухаживать точно так же, несмотря на то что Витольд инвалидом не был, разве что моральным, да плюс ко всему, ухаживать за Каламухиным приходилось под невыносим присмотром Ираиды Селиверстовны, здесь же если кто за ней и приглядывал, так только сам Потураев. Ну и, конечно, стоит ли говорить, что обеспечивать домашний уют Андрею было куда как приятнее?

Несмотря на это, Марина всячески демонстрировала ему, что работает сугубо из материальной заинтересованности. И на всякий случай не спешила ставить Потураева в известность о своем разводе с Каламухиным. На данном этапе ему об этом знать не следовало, а то, не ровен час, сделал бы для себя неправильные выводы из Маринкиного согласия работать у него. Впрочем, в этом случае он сделал бы как раз правильные выводы.

Первая неделя оказалась самой напряженной, скорее, даже мучительной. Марина боялась продемонстрировать Андрею свои истинные чувства, а потому общалась с ним намеренно холодно. Потом вдруг пугалась вероятности оскорбить его такой холодностью, лишний раз напомнить, что тот в ее глазах и не мужчина, а несчастный инвалид. И она тут же пыталась загладить мнимую свою перед ним провинность, начинала вести себя с ним, как с малым ребенком, тем самым лишь еще более концентрируя внимание на его немощи. И она терялась, смущалась, как юная дева на первом свидании, краснела и понимала, что Потураев видит насквозь ее неловкие попытки скрыть истинные чувства, и вновь призывала на помощь холодность и отчужденность.

Андрей вел себя корректно, не приставал с неприличными разговорами, словно и не было между ними никогда чего-то более теплого, нежели нынешние отношения сиделки и инвалида. Большую часть времени он проводил в кабинете, занимаясь делами. Это время Марина любила больше всего – только в отсутствие Потураева она могла наконец расслабиться и заниматься хозяйством, не размышляя, как выглядит она в эту минуту, не слишком ли откровенно наклонилась, не слишком ли неласково посмотрела на подопечного. Ей нравилось возиться на кухне в тишине, нравилось пылесосить и мыть полы, нравилось наводить уют в квартире. В такие минуты она представляла себя не сиделкой, не домработницей, а хозяйкой дома, не чужого, абстрактного, а именно этого, потураевского дома, занимающейся своим обыденным домашним трудом. Но только при условии, что в эту минуту за ней не наблюдает Андрей. Иначе все ее движения становились скованными, она терялась, не знала, куда девать руки и чем себя вообще занять.

Проходили дни, недели. Не происходило ровным счетом ничего: Марина была только сиделкой, вернее, домработницей, Потураев – не столько пациентом, сколько хозяином дома и работодателем. И постепенно Марина расслабилась. Правда, она была сильно огорчена тем, что их отношения ныне никак нельзя было назвать романтическими, ведь, соглашаясь на эту работу, мечтала-то совершенно об ином. Иногда было обидно до слез, и ей хотелось бросить все и уйти от неблагодарного Андрюши, но слишком далеко такие мысли обычно не заходили. Марина тут же вспоминала и о весьма плачевном положении Потураева, вспоминала его слова о том, что никому другому не может доверять так, как ей. Она не понимала причины оказанного ей высокого доверия, но верила на слово – просто никому не доверяет, и все. А стало быть, если она уйдет, Андрей не сможет нанять другую домработницу и будет тихонько зарастать грязью, не имея возможности без чужой помощи обслуживать свои бытовые потребности, даже питаться нормально перестанет. А ему ведь, сердешному, и так несладко. Да и где Марина еще найдет такую работу, чтобы не требовала ни диплома о высшем образовании, ни особых навыков и умений и при этом столь высоко оплачивалась. Нет, никуда она не уйдет. Пусть не ради Потураева, она не бросит эту работу ради Аришки, ради мамы.

Убеждала себя и сама верила этим сказкам. На самом деле она не смогла бы бросить Андрея, даже не плати он ей ни копейки. Днем горбатилась бы на государство, а после официальной работы все равно бежала бы к Потураеву. Что ж, пусть он забыл, как хорошо им было когда-то, пусть она для него теперь не более чем просто надежный человек. Он-то, Андрей Потураев, по-прежнему был все тем же самым Андрюшей, о котором она ни на минуту не забывала со дня их знакомства. Тем самым, который когда-то изнасиловал глупую наивную девчонку. Впрочем, теперь Марина далеко не была уверена в том, что то было изнасилование. Разве сама она в тот момент не хотела близости? Разве он и в самом деле взял ее силой? Может, он и в самом деле уволок ее силой на второй этаж, в спальню, но, положа руку на сердце, она ведь сама этого хотела. Может, и не осмысливала своего желания, но на уровне подсознания явно хотела, даже надеялась на то, что все произойдет именно в этот вечер. И именно с этим парнем.

Марина уже не помнила, как восприняла это событие тогда, десять лет назад. Может, она и ненавидела в ту минуту насильника. Но даже если это и так, то ненавидела она его очень недолго, ровно до того момента, когда Андрей поставил ее в ванну и начал смывать с нее кровь своими руками. Именно в тот момент она поняла, что пропала, что больше не сможет жить без этих рук, без этих нахальных лукавых глаз, без его голоса, такого разного, то хамского, то самоуверенного, в один момент вдруг превращающегося в жаркий хриплый шепот. Что ж, если им никогда не суждено быть вместе, то, по крайней мере, у Марины есть возможность просто быть рядом. Пусть не спутницей жизни, пусть простой помощницей, но она может быть рядом с ним.

И еще неизвестно, кому это нужно больше – Потураеву или самой Марине. Быть рядом с Андрюшей – что может быть прекраснее? Растить его дочь, пусть даже втайне от него, пусть он даже не догадывается о существовании Аришки. Достаточно того, что Марина сама знала, чьего ребенка выносила под сердцем, чьего ребенка спасла от летального исхода, предрекаемого докторами. Нет, даже несмотря на сугубо деловые отношения с Андреем, Марина считала себя абсолютно счастливым человеком. Ровно до тех пор, пока порог дома Потураева не переступила эффектная женщина.

Слишком красивая для того, чтобы быть просто знакомой. Уж Марина-то знала – Потураев такую женщину ни за что не пропустит! Больше того – эта женщина подозрительно напоминала ту, с которой Марина видела его в ресторане 'Колкин дуб' невыносимо долгих шесть лет назад. И ее подозрения в характере взаимоотношений Потураева с гостьей подтвердились – Виктория, именно так отрекомендовалась ей дама, от двери направилась прямиком в кабинет Андрея и плотно закрыла за собою дверь.

Глава 36

– Ну привет, Андрюша! Как самочувствие? – спросила Виктория, плотно закрыв за собою дверь и ставя на стул объемную сумку.

– Здравствуй, Викуля, – отозвался Потураев. – Спасибо, потихоньку.

Вика присела в кресло, эффектно закинув ногу на ногу:

– Это что же, и есть твоя фея?

Потураев скривился:

– Перестань, Вика, тебе это не идет. И вообще успокойся – ты замечательно выглядишь, и никто в этом доме не собирается оспаривать твою красоту. Ну а что ты вся из себя одета в эксклюзив, а она в базарное тряпье – так на то ты и главный дизайнер швейной фабрики, а она обыкновенная домработница.

Пилюлю Виктория проглотила, но промолчать все-таки не смогла:

– У, какие мы нынче сердитые! Ладно, Потураев, я молчу. Впрочем, мордашка вполне симпатичная – ее бы приодеть да в порядок привести…

– Кто-то собирался помолчать! – довольно грубо оборвал ее Андрей. – Давай выкладывай образцы.

Вика обиженно покинула уютное кресло и вернулась к сумке. Вытащила несколько образцов, разложила перед Потураевым на диване, при этом демонстративно не раскрывая рта.

– Ты же знаешь, я так не люблю. Мне так все модели на одно лицо. Накинь на себя, если хочешь, чтобы я утвердил хоть один образец, иначе утверждать будешь самолично и все возможные риски примешь на себя.

Виктория недовольно сняла блузку, нимало не смущаясь присутствия Потураева, надела один из принесенных образцов, покрутилась на месте, расставив руки в стороны.

– Не пойдет, – недовольно констатировал Потураев. – Это вообще не блузка, а одно сплошное безобразие. Если ты сама рискнешь на себя это надеть – забирай в собственную коллекцию, а я этой порнографии в ассортименте своей фабрике видеть не желаю. Давай следующий образец.

Вика недовольно скинула так не понравившуюся Потураеву блузку и надела другую. Взгляд хозяина дома смягчился:

– Ну вот, это уже похоже на блузку. Не шедевр, конечно, но, думаю, пойдет. И знаешь, мне кажется, в пестром варианте она будет смотреться гораздо симпатичнее. Попробуй по этим же лекалам соорудить из набивной ткани – я думаю, выйдет совершенно иной вариант. Потом сравним оба и лучший отправим в работу. Давай дальше.

Виктория послушно поменяла наряд и в очередной раз покрутилась перед Потураевым.

– Ну а тут и переделывать нечего – самое то, что доктор прописал, отлично. Однако с партией нельзя перебарщивать – не будем увеличивать, даже несмотря на явную удачу. Ты же знаешь наш девиз. В общем, молодец, Вика, хорошо поработала. Ну что там новенького?

Виктория, не переодевшись, вернулась в кресло, устроилась в нем, привычно закинув ногу на ногу, и только после этого ответила:

– Ой, Андрюша, ну что там может быть нового? Да и уж ты-то наверняка получаешь известия раньше меня. Мне-то никто отчеты домой не приносит, не присылает, всё ждут, когда я найду возможность оторваться от ребенка и заявиться на фабрику. Так что это мне впору у тебя спрашивать о новостях производства.

– Ну ладно, тогда еще чего-нибудь расскажи, – равнодушно сказал Андрей, привычно массируя ноги.

– Что мне тебе рассказывать? Можно подумать, тебе интересно слушать про мое житье-бытье с Чернышевым. Как будто я не замечаю, что во время таких рассказов ты практически засыпаешь. Нет, Андрюша, это ты рассказывай, что тебя гложет. Я ж тебя знаю. Ты можешь говорить только о том, что тебе самому интересно. А с кем еще, кроме меня, ты можешь поговорить на эту тему?

– Поговорить, поговорить, – недовольно пробурчал Потураев. – Можно подумать, мне от тебя нужны разговоры. Прекрасно знаешь, что мне от тебя нужно совершенно другое. Ну и работа, разумеется.

Опус про работу Виктория пропустила мимо ушей, а вот 'другое' ее очень заинтересовало:

– Не поняла. Андрюша, о каком другом ты можешь говорить со мной, когда у тебя под боком находится любимая женщина? Ты что, все ещё?.. – Вика деликатно не стала уточнять, что же именно 'еще', надеясь на понятливость собеседника.

И не ошиблась в своих надеждах. Потураев усмехнулся криво, как-то печально, что так плохо сочеталось с его привычным наглым образом, ответил:

– Ну ты же знаешь, она замужем…

Вика, совершенно возмущенная подобным напоминанием, аж подскочила в кресле:

– Ах она у тебя замужем!!! А я? Что-то, как я погляжу, мое замужество тебе совершенно не мешает приставать ко мне с грязными намеками! Получается, она у тебя – порядочная женщина, а я – шлюха высшей категории?!!

– При чем тут 'шлюха'? – устало возразил Потураев. – Ты – ближайший друг, только с тобой я могу говорить откровенно буквально на любые темы, ведь даже Клименторович не в курсе моих личных проблем. И я не понимаю, как ты можешь так спокойно относиться к тому, что я погибаю? Сама небось на голодном пайке и недели не сидела со своим Чернышевым, а то, что я уже забыл, как женщина пахнет, тебя совершенно не колышет! Мы с тобой столько раз занимались этим раньше, а теперь ты вдруг начинаешь кочевряжиться.

Виктория удивленно захлопала глазами:

– Да, Потураев, умеешь ты вешать свои проблемы на других. Особенно хорошо у тебя получается виноватить невиновных. Вот теперь я чувствую себя неловко за то, что остаюсь верной мужу, несмотря на твои постоянные притязания. Андрюша, я сочувствую твоему положению, но это не дает тебе права требовать от меня подобного! И то, что мы раньше были близки, тоже не дает тебе на это права! Раньше было раньше, а теперь я замужняя женщина. И признайся, Потураев, ведь ты никогда меня не любил, ведь так? Скажи, ведь так?

Андрей пожал плечом, возразил крайне неуверенно:

– Ну почему же 'не любил'? Я тебя и сейчас люблю…

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! – вскинулась Виктория. – Я говорю не о дружеской симпатии, которую ты, возможно, и испытываешь ко мне. Я говорю именно о любви – уж теперь-то ты знаешь, что это такое! И теперь, прекрасно понимая, что никогда меня не любил, ты тем не менее находишь возможным требовать от меня близости. Потураев, это подлость! Подлость и неуважение ко мне как к женщине! Да, я много лет любила тебя и сейчас еще не уверена, что рассталась с этим болезненным состоянием. Но не кажется ли тебе, что это кощунство: сначала признаваться мне в своей любви к Маринке, а потом от меня же требовать секса, причем в тот момент, когда она находится в твоей квартире! Ты вообще соображаешь или как?!!

После недолгого раздумья Потураев ответил:

– Прости, я, кажется, был неправ. Я действительно последнее время хреново соображаю в присутствии женщин. А с тех пор как Маринка появилась в моем доме, стало только еще хуже. Я теперь ни на минуту не могу забыть о… Ну ты сама понимаешь. Мне страшно подсчитать срок собственного воздержания. А если еще учесть, что с Любкой я не получал ровным счетом никакого удовольствия… А тут целый день: Маринка, Маринка, Маринка…

– Так, ну ёлки-палки, Андрюша! Я тебе поражаюсь! Почему бы с подобными намеками тебе не обратиться к ней? Почему бы тебе не форсировать события? Ведь именно для этого ты ее и пригласил. Потураев, блин, я совершенно разучилась тебя понимать! Что с тобой происходит?!

– Что, что?! – возмутился Андрей. – Ты же сама поставила диагноз! Я ее люблю, вот что! И боюсь оттолкнуть от себя неловким словом. Я боюсь обидеть ее, оскорбить ее чувства, понимаешь?! Она ведь замужняя женщина, а я вот так, с бухты-барахты, начну к ней приставать. Она возьмет и бросит меня к чертовой матери, и я больше никогда в жизни ее не увижу! Потому и делаю вид, что она для меня – всего лишь домработница. И не могу этого вынести, понимаешь?! Хочу ее до потери сознания, хочу усадить ее на колени и… До умопомрачения хочу!!! Но боюсь потерять… Она ведь замужем…

Из всей его тирады Виктория опять услышала только фразу о Маринкином замужестве.

– А я, я, по-твоему, не замужем? Маринка у тебя – святая, к ней приставать с непристойными просьбами – кощунство. А ко мне, значит, приставать можно?!!

– Господи, Вика, – устало отмахнулся Потураев. – Я тебе только что объяснил…

– Что, ну что ты мне объяснил?! Что она замужем?! Можно подумать, ты раньше этого не предполагал! И я тоже замужем!

Потураев твердо взглянул ей в глаза:

– Да, Вика, ты тоже замужем. Но тебя я не люблю, потому и могу говорить с тобой откровенно на любые темы. Вернее, люблю, но люблю только как друга, и ты сама это прекрасно знаешь. А ее я люблю по-другому. По-настоящему. Ты же сама мне это объяснила, чего же ты теперь устраиваешь истерику?

Неожиданно для самой себя Виктория расплакалась. Глупо, совершенно бессмысленно, даже позорно вот так плакать при нем, ведь он не достоин ни единой ее слезинки! Умом понимала, а успокоиться не могла. Слезы текли беспрерывно, Вика уже начала всхлипывать вслух, подозревая, что у нее начинается самая настоящая истерика. Кажется, это понял даже бесчувственный Потураев. Подъехал к ней вплотную, взял ее лицо в свои ладони, поднял до уровня собственных глаз:

– Не смей. Слышишь, не смей! Ты же меня потом возненавидишь за эти слезы. Прости меня, я виноват. Я полный идиот, я понимаю, как тебе больно. Я не имел права пользоваться твоей любовью, я не имел права требовать от тебя чего-то. Я эгоист и полный идиот. Но и ты ведь знала, что я люблю ее, а не тебя. Почему это именно сегодня стало для тебя откровением? Ты всегда будешь моим самым близким другом, но только другом. Обещаю – я никогда больше не допущу в твой адрес грязных намеков, никогда! Но и ты обещай мне, что забудешь о том, что когда-то любила меня. И не любовь то была, не любовь. Ты просто вбила в свою хорошенькую головку кучу глупостей, как и я, – вот и вся разгадка. Я бежал от своей любви, а ты бежала к своей. Ты просто искала свою любовь и ошибочно приняла за нее меня, потому что твой Чернышев в то время был занят бизнесом. Тебе с ним безумно повезло, ты ведь и сама это прекрасно понимаешь. Я никогда не стал бы тебе таким замечательным мужем, как он, я бы только всю жизнь мотал тебе нервы. Прекрати, слышишь, прекрати! Ты самая счастливая женщина на свете, только по собственной дурости категорически отказываешься это понять. А ты представь, что в один ужасный день твой Чернышев вдруг исчезнет. Не дай бог, конечно, но ты только представь. И что тогда? Подумай и ответь мне: что ты почувствуешь? Только честно, и не надо отвечать с ходу, сначала хорошенько подумай. Станешь ли ты счастливее, если Чернышев вдруг исчезнет из твоей жизни?

Викины слезы высохли в одно мгновение, лишь истерические всхлипывания еще напоминали о них. Вика испуганно посмотрела на Потураева, сначала медленно, потом энергичнее закачала головой из стороны в сторону:

– Нет… Нет… Господи, что ты такое говоришь?!! Нет! Нет! Нет!!!

Потураев удовлетворенно кивнул:

– Ну вот, я именно это и хотел от тебя услышать. Теперь-то ты поняла, как он тебе дорог? Викуля, милая, ты считала себя мудрой женщиной, а на самом деле оказалась такой же дурочкой, как и я. Только я много лет пытался убедить себя, что не люблю Маринку, а ты с легкостью убедила себя когда-то, что именно я и есть твоя вторая половинка. Мне ты очень легко доказала, как я был неправ, а свою неправоту видеть категорически отказывалась. Теперь-то со мной согласишься? Ты была одинока, мы сблизились с тобой на почве бизнеса, сдружились, и ты вбила в свою очаровательную головку всякие глупости. А на самом деле мы пользовались друг другом сугубо в эгоистических целях. На том этапе они себя замечательно оправдывали, но тот этап давным-давно закончился, а ты до сих пор боишься посмотреть правде в глаза. Вот подумай: если я исчезну из твоей жизни, что ты почувствуешь? Только честно и предельно откровенно, как и я перед тобой.

Вика старательно пыталась представить себе такую ситуацию. А что ее, собственно, представлять? Вот она, эта ситуации, в самом что ни на есть реальном воплощении. Потураев, которого она много лет считала едва ли не своей собственностью, оказывается, на самом деле никогда ей не принадлежал. И теперь он уже фактически не рядом, а вне пределов досягаемости: он уже давно, по крайней мере чувствами, находится в объятиях другой женщины. Обидно? Безусловно! Больно? Да! Только больно, скорее, не сердцу, а собственному эго. А что она почувствует, уйди вдруг от нее Чернышев? Ведь он не чурбан, как Потураев, ведь запросто может почувствовать, что она не слишком им дорожит. И что тогда? Ей станет легче, потому что уже не надо будет отвлекаться от мыслей о любимом Андрюшеньке?!

Глупости какие! Валерка… Вроде и без него прекрасно жила, а окажись вдруг снова без него – пропадет. Сжалось не только сердце, но отчего-то вдруг стало больно внизу горла, как будто кто-то перевязал суровой нитью все сосуды. Валерка… Вот тот обычный парень, за которого она когда-то ухватилась, как за спасательный круг, лишь бы выйти замуж назло подлецу Потураеву, как-то совершенно незаметно занял в ее жизни такую важную позицию, отвоевал для себя такой огромный кусок пространства в ее душе, что вынь его оттуда и душа скукожится, как сдувшийся воздушный шарик, и стенки ее слипнутся, и уже никогда и ничего не сможет их разлепить для того, чтобы вновь заполнить душу. Валерка… А Андрюшенька?! Их с Валеркой Андрюшенька?! Что будет с ним? Господи, да о чем же она думала все эти годы?! Почему же она такая глупая, Господи?! Валерка!!!

И, словно проснувшись после летаргического сна, Виктория увидела все четко и ясно. Улыбнулась безмятежно:

– Если ты исчезнешь из моей жизни? Я почувствую облегчение.

Потураев просиял:

– Ну вот видишь!!! Господи, Викуля, милая моя, родная, самая драгоценная на свете! Теперь-то ты понимаешь, что мы с тобой – только друзья? И что нет в этом абсолютно ничего для тебя оскорбительного?! Просто мы с тобой два дурака, два полных идиота, которые чуть было не разминулись со своим счастьем. Я украл у себя и у Маринки десять лет несказанного счастья, ты у вас с Чернышевым – два с хвостиком или уже три – сколько вы уже вместе? Ты понимаешь, что мы натворили? Нам нужно срочно все исправлять! Кто знает, сколько лет нам отпущено в этой жизни? Я уже едва не отправился на тот свет однажды, может, Бог просто сжалился надо мною и дал мне вторую попытку? А мы воруем у самих себя счастье…

Вика вновь расплакалась, только на сей раз не истерически, не горестно, она плакала и улыбалась, встала на колени, обхватила ноги Потураева, прижалась мокрым лицом к клетчатому пледу:

– Андрюшка, милый, я так тебя люблю! Ты самый замечательный на свете друг! Обещай мне, что никуда не исчезнешь, ладно? Больше того: давай дружить семьями: ты со своей Маринкой, я с Чернышевым? Я так тебе благодарна! И какие мы и вправду дураки! Прости меня, ладно?..