Текст книги "Давай заново (СИ)"
Автор книги: Тата Чепурнова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
Глава 13
Таращусь на него и без того огромными глазами, не находя слов, а вернее не имея понятия в каком направлении отвечать, что он имеет в виду? Горячая волна крови от панического страха устремляется по всему телу, обжигая и закладывая уши.
– Кукла, ты оглохла?
Лучше бы так, чем слышать властный тон, от которого вибрирует барабанная перепонка, отбивая Морзянку, универсальный сигнал SOS – призывая на помощь все силы скованного тревогой тела. А то подло молчит, подбирая из бессвязно крутящихся букв на языке доходчивый ответ. Хотя как не старайся вряд ли найду что-то достойное и устраивающее в первую очередь Вадима. Здесь и сейчас мои принципы никого не интересуют. На первом месте инстинкты, которые мне предстоит удовлетворить.
– Что ты хочешь услышать?
– Советую отвечать искренне, как на исповеди, – наконец-то отпускает прядь, но кожа на голове не перестает болеть, а отдаёт пульсирующим подёргиванием. – Я твой «покер фейс» знаю, так что не стоит брехать. Ладно?
Ладонью прижимается к затылку, дёргая на себя, высекая от резкого толчка искры из глаз и заставляя меня съёжиться ещё больше, до крошечного муравья, которого он раздавит как только почует ложь, а с этим Вадим справится даже лучше чем я с приступом паники.
– Потрахушки со своим начальничком давно практикуешь? – повисает ошарашенная тишина и Вадим снова встряхивает меня, пытаясь вернуть дар речи своей безмозглой и неразговорчивой кукле. – Ещё со студенческих времён, наверное?
Постановка крайнего вопроса позволяет немного выдохнуть, от неё веет паранойей, ведь столько лет он не проявляет ревностных замашек. Всегда уверенный в себе и в моей верности, Вадим не устраивает скандалов с выносом мозга. Он даже не замечает никогда вьющихся возле меня мужчин. Для него они не соперники.
Тогда к чему весь этот фарс? Допрос с пристрастием? Не хватает лишь лампы в глаза и плоскогубцев, которыми можно вырывать ногти за неправильные ответы.
– Он мне не начальник, – фыркаю, не находя логичности и совершенно не вру.
– Ах да, я и забыл он же маменькин сынок. Ему двадцать пять кажется, а он всё под юбкой у мамы сидит. Понты только колотит. Ну-у-у…? А ты на понты ведёшься?
– Ты бредишь, Андрей единственный мой друг, в котором я уверена как в себе, – зло выдыхаю, говоря чистую правду.
Андрей, как бы это банально не звучало, луч света в моем гребанном темном царстве. Он бескорыстно помогает на протяжении всей нашей дружбы, всегда идёт навстречу и подставляет крепкое плечо, а не подножку, на которую способен Штрих.
– Не тяни кота за яйца, отвечай. Или думаешь я поверю, что он ни разу за столько лет тебя не ширнул?! – на смену юмора приходит новая интонация, раскрашивая голос злобой. – Он на заднеприводного не тянет, такой себе отличный варик для баб. С квартиркой, при деньгах, статусе, всё как вы любите. Или ко всем очевидным плюсам имеются проблемы со стояком?
– Не знаю, не проверяла, – артистично цокаю языком, застывая в ожидании, что он проглотит мою фальшь.
– Складно поёшь, даже верить хочется, – паскудно улыбается Вадим, переводя взгляд с напряжённого лица на грудь, которая ходит от волнения ходуном.
Я делаю глупость, одергивая свитер и пряча идиотскую дрожь гуляющую по коже целой вереницей мурашек убегающих под пояс юбки. Широкие ладони небрежно врываются под одежду, скользят от застывшего в панике живота вверх. От дразнящих прикосновений не разгорается страсть, а под пальцами нервно сжимающими грудь остаётся немеющее чувство безысходности. Достаточно сильное, почти болезненное, вызывающее отголосок брезгливости.
Омерзение к самой себе клокочет в горле, пузырится неистово, словно желая прорваться наружу истошным криком. Но тот застревает в связках, трусливо дурачится в прятки. Играя на нервах, но прикармливая мучителя могуществом.
Парализовано застываю, принимая грубые поцелуи, слыша хриплое дыхание, но не останавливая Вадима, и даже не запрещая переходить грань. Всё бесполезно, он не отступит, а я приму эту угрюмую тень, дам ей себя поглотить, пережевать и выплюнуть с той самой попёртой гордостью.
– Докажи, как ты любишь только меня, – выдыхает на ухо, сильнее прижимаясь ко мне. – И не трешься своим причинным местом об рычаг власти своего выпускающего редактора. Ну-у…
Воет как бешеный, но и этим леденящим душу возгласом не перебивает лязг бляшки ремня. Соскакивает с места, словно сорвавшийся зверь с цепи, а всего-то ширинку расстегнул. Что же меня ждёт дальше?
Отталкивает к столу и я теряя равновесие, цепко хватаюсь за его край, до ноющей боли под ногтями, глотая собирающиеся в комок слёзы.
Становится муторно, с вязким предчувствием чего-то страшного, сидящего под рёбрами. Там будто раздувают огромный шар из позорной боязни и тот увеличиваясь в размерах с каждым шагом Вадима в мою сторону, сжимает лёгкие, выталкивая воздух из них, и отбирая возможность трезво смотреть на ситуацию. Делать что-то: давать отпор, ну или тупо орать взывая к помощи посторонних людей.
– Ты опоздал с проверками на мою девственную чистоту лет так на десять, а то и больше, – огрызаюсь, стараясь не выдать волнения, но оно против воли выползает, проявляясь еле заметным дрожанием и его улавливает Вадим. Берет на нюх мой страх, упиваясь властью.
Жадно сдавливает ладонью щёки, побуждая меня открыть рот, чтобы потом скользнуть в него горячим языком, несдержанным, дерзким, не терпящим возражений. Выпивая поцелуем всю меня без остатка, жёстко вытесняя и без того помутившийся рассудок за рамки.
Свободной рукой зарывается в волосы, тянет и я подчиняясь дерзости, запрокидываю голову. Освобождаю доступ к шее, покрытой капельками испарины, которые он собирает сухими, обветренными губами, царапая нежную кожу. Посасывая и кусая, расписывает её буйным цветом, который к утру превратится в метки подобные тем, что покрывали тело Андрея.
– Я помню, что ты не девочкой мне досталась, но это никогда не мешало мне, скорее нравилось и заводило, – прищуривается, выжидает чего-то, подогревая на медленном огне собственное эго. – Ты кошкой голодной всегда была подо мной. И я не позволю, чтобы кто-то кормил тебя десертом. Ты моя … была… и будешь…
Кривит губы в самодовольной ухмылке, наглеет, опрокидывая меня на стол. Больно ударяюсь лопатками, но сдерживаюсь, монотонно выдыхаю, почти неслышно цежу сквозь стиснутые зубы рваный выдох, лишенный жизненной силы. Отобранный поток воздуха тонет в пропахшей потом и табаком футболке, въедливо заполняя мужским запахом мои лёгкие.
Ещё чуть-чуть и меня не будет, останется безвольная игрушка, которую он любит больше других. К которой возвращается раз за разом после быдлячих загулов, пьянок, игр в покер до утра. А я заталкивая гордость подальше, начхав на уважение к себе, принимаю обратно без особых церемонии. Потому что не знаю другой любви, с годами обрастая привычкой быть с тем, кто разрушает меня, наполняя до краёв злобным пламенем, выжигающим изнутри пустошь, на которой вырастить что-то прекрасное не суждено.
Я испорченная, сломанная жизненными передрягами, но не нашедшая правильного человека для исцеления своей продажной душонки. Я всегда так рвалась заполучить хоть толику настоящих чувств, что незаметно разменялась, схватив первый попавшийся вариант, не разглядев других, достойных людей.
Дашь, на дашь. Вадим припудривает мою жизнь приторным суррогатом привязанности, я же плачу ему телом. Так себе сделка! Но кто я такая чтобы просить большего?!
Вжимается, вдавливая меня в деревянную поверхность, до хруста костей, до судорог в мышцах. Жадно целует, наивно надеясь заполучить мой сладострастный стон.
Сначала сбрасывает вещи с себя, потом рывком задирает юбку. Гладит кромку кружевной резинки на чулках, пробираясь к внутренней поверхности бёдер, разводя их в сторону, ломая последнюю волю к сопротивлению.
Задыхаюсь от неожиданности, зажмуриваясь с такой силой чтобы насильно выдавить из себя образ Вадима, закрыться, исчезнуть, лишь бы поскорее избавиться от тяжести тела, от ласк превратившихся в пытку. Заглушить презрение ко всей ситуации в целом, такой скользкой, назойливо склеившей ресницы, что и во век их не разлепить.
– Глаза открой, и смотри на меня. Я хочу чтобы ты всегда смотрела только на меня. Ясно?!
Подчиняюсь, с трудом раскрыв зажмуренные веки, встречаюсь с плотоядным оскалом предупреждающим меня, что сейчас не время чудить. Поэтому решаюсь расслабиться, поплыть по течению, перетерпеть, ведь Вадим не груб, но при этом далеко не нежен. Он берёт своё, пользуются на правах хищника своей добычей.
Я должна быть хорошей девочкой, чтобы всем было приятно.
С большим трудом сдерживаюсь, давлю в душе вой, попирая сволочную натуру Штриха. Не смею смотреть в захмелевшие глаза, наполненные истомой, спускаю взгляд к груди, на которой цветут чернильные розы, вытатуированные несколько лет назад. Бутоны словно колышутся в такт толчкам совершаемым Вадимом и для меня эти неживые цветы последние проводники к разуму, еле маячившему на горизонте.
Я цепляюсь за их красоту, наслаждаюсь работой мастера и абстрагируясь от ненужного секса. Вадим ускоряется, чтобы спустя секунду дернуться и обмякнуть. Грузно наваливаясь сверху и сбивчиво пыхтя куда-то в шею, прислоняется мокрым лбом к моей щеке.
– Не хочешь проблем, тогда ищи новую работу.
Бросает холодную фразу, как собаке кость и ждёт, когда та завиляет от радости или в порыве благодарности к хозяину. Но мне не хочется даже скулить, внутри всё мучительно жжёт. Нет… не там, куда он вколачивался, судорожно растягивая меня, сатанея от моего молчания, стремясь то ли наказать, то ли доказать что лучше его нет никого. Болит в груди, зудит под кожей между истертых от немых криков рёбер, в том месте где должно быть сердце, а не раздавленная жестокостью мышца, хлюпающая густой кровью. Плюющая ею, словно ядом, отравляющим весь организм брезгливостью: к себе, к слабоволию, к собственному поведению «тряпки», которой утёрлись для поднятия собственной самооценки.
Я соскальзываю со стола, вляпываясь ладонью в липкий сгусток семенной жидкости, размазанной по деревянной столешнице между моих ног. Вадим, как животное пометил «своё» обозначив триумф на чужой территории, а именно на рабочем столе Андрея, доказывая в первую очередь превосходство, право обладать мной безраздельно, непримиримость делиться. Ну и во вторую, что я должна понимать всю серьезность, и запомнить на будущее чья я женщина. Меченная сильным самцом, с внушительной зарубкой не только на теле, но и на душе.
Мерзко от самой себя, грязной, запятнанной чьим-то семенем. Я словно заполучила клеймо, знак качества, принадлежать тому, кто хочет меня лишь физически, не заморачиваясь на чувствах и желаниях.
Вытираюсь салфеткой отрытой из шкафчика стола, поправляю одежду, дрожащими руками приводя себя в порядок. Внешне естественно, ведь внутри всё разгромлено, истоптано и измазано грязью.
– Проси что хочешь, но с работы я не уволюсь, – наконец-то осмелела, вырывая из его лап последнюю радость.
– Ладно. Я пошутил, работай, мне не жалко. Я хороший игрок, и у меня на руках хорошие карты и ты знаешь о чём речь. Молчание всегда можно купить, – глухим шепотом хрипит на ухо. – Тебе известна эта непреложная истина. Однажды за молчание ты уже башляла, а мне много не надо, мне хватит твоего тела и покорности. Одевайся, я жду тебя в машине, – бросает уже через плечо, выходя из кабинета.
Глава 14
Последующий месяц я нахожусь под бдительным присмотром Вадима, хоть это и безумно раздражает. Он как помешанный везде таскается за мной, отвозит и забирает с работы, не даёт и шага ступить без разрешения. Его воля – облачил бы в паранджу, приставив церберов обученных на нюх брать гормон прелюбодеяния, которым по его мнению я занимаюсь в свободное от работы время, а скорее всего и вместо неё.
А мне бы выть в коконе, где нахожусь не по своему усмотрению, страдая от нехватки общения, от скуки и спертого воздуха, отравленного едким всевластием Вадима, моего бессменного хозяина.
В редакции многие откровенно посмеиваются, а девичья половина коллектива томно вздыхает, придавая этой ситуации романтичный флёр, восхищаясь привязанностью любовника ко мне.
Но тотальный контроль обусловлен желанием Вадима сильнее прибрать меня к своим рукам, потуже натянуть поводок, чтобы перекрыть кислород и в воспалённом весенней погодкой мозге пресечь идеи побежать налево.
Радует одно, с Андреем виток дружеских отношений возвращается на былой уровень. Мы ладим, работа спорится и я перестаю замечать, как тонкая ниточка некогда связывающая перетирается о моё добровольное решение сохранить секрет, запятнавший меня много лет назад.
– В «Мёд» сегодня пойдем? Ну же, хочется морально отдохнуть, – продолжает уговаривать Андрей, подтолкнув меня в плечо.
– Я пас мальчики, – старательно прячу нервозность, с которой проклинаю своё вынужденное затворничество и желая хорошенько оторваться с друзьями.
– Почему? Сто лет уже вместе нигде не были. У тебя что семеро по лавкам?
– Нет, у неё в трусах GPRS маячок, – издевательски смеётся над собственной шуткой Славик. – Штрих весь клубешник разнесёт если обнаружит пропажу своей личной наложницы.
Андрей нервно прищуривается, продолжая наблюдать за моей реакцией на юмористический монолог товарища, а я поджимая губы молчу.
– Этот придурок сейчас серьезно говорит? У тебя комендантский час?
Вопрос актуальный, но не своевременный. На него совершенно не хочется отвечать, да и слов для разъяснений логичных не найти.
Как объяснить, что в неполные тридцать меня неволит мужчина не являющийся мне мужем? Да собственно никак. Да и некому. Что сейчас не ответь, эти двое расценят со своей колокольни. Им невдомёк чем может быть обусловлено моё подчинение, а выворачивать душу наизнанку не намерена, не при Славяне по крайней мере. По хорошему, Славика давно пора вычеркнуть из списка близких, потому как несёт каждый раз полнейший бред, а злит то, что в шутках его есть доля правды, если не стопроцентная истина.
– Вот, в какой подворотне ты собираешь все эти сплетни? – с виду непринужденно спрашиваю, еле слышно скрипя зубами, давясь желанием придушить местного балабола. – Ты штатный фотограф, а инфы знаешь больше всех. Тебе в журналисты пора податься.
– У меня с русским языком плохо, – кривит курносый нос, превращаясь в раздосадованного ребёнка.
– Зато с тем что во рту, у тебя очень хорошо. Он на редкость длинный.
– Ещё и умелый.
Славик приложив к губам указательный и средний палец, образуя букву «V», интенсивно мельтешит языком между ними, изображая данной жестикуляцией намёк на оральные ласки. Закатив глаза, я поспешно отворачиваюсь. Идиотским замашкам Славяна никогда нет предела, но это явный перебор.
– Славик, бесишь уже. Озабоченный.
Хочу сбежать от них, но слышу за спиной, как Андрей просит закрыть кабинет вместо него, выбегая в коридор.
– Пойдём с нами, – заводит прежнюю пластинку.
– Я же сказала, не хочу.
– Не хочешь? Или поводок короткий? Как ты это всё терпишь? Он же тебя…
– Он меня не тиранит, если ты про это, – договариваю за него, начиная злиться на твердолобость, с которой Андрей следует со мной из лифта к выходу.
Мое упрямство в этот момент молниеносно просыпается, как и интуиция. Выставив в самый последний момент ногу и придержав ею дверь, разглядываю сквозь стекло фигуру, стоящую на неизменном посту. Вадим явно нервничает, его выдают суетливые движения рук. Он то и дело касается лица, потирая ладонью подбородок и заросшие щетиной щеки. Потом подкуривает сигарету, делая единственную затяжку, чтобы раскурить её. Касается большим пальцем сжатых губ, разглядывая яркий тлеющий огонёк, следя за ним как за маячком, указывающим ориентир известный ему одному.
– Андрей, только не надо. Давай без скандала, – оттеснив его в сторонку за рекламный стенд, цепляюсь за запястья, ощущая под пальцами напряжение от сжатых Андреем в кулаки рук. – Вы в клуб, я домой.
Молчит, уставившись как баран на новые ворота. Я первая не выдерживаю и отвожу виноватый взгляд, под ледяным взором холодеет всё тело, но если мы выйдем сейчас вместе, охладеет даже душа запертая в ящик Пандоры. Вадим не станет церемониться, а Андрей просто так не отступит. Даже сейчас по нему видно как он заведен с полуоборота, играет желваками, дышит рвано, порывисто, натягивая на вздымающейся груди белую майку, так выгодно оттеняющую слегка смуглую кожу.
Нежно касаюсь горячего тела дёрнувшегося навстречу ладони, скольжу к вороту, проводя ноготками над вырезом, улавливаю некий ступор, затишье перед бурей. Надо же, помню что ему нравится и внутренне ликую, находя отклик Андрея на прикосновения.
– Пожалуйста, не лезь на рожон, – с преисполненным чувством беспокойства, выдыхаю в ямочку на шее, где встречаются ключицы. Где пахнет чем-то знакомым, родным, сладковатым, заполняя рот слюнками, будто я облизываюсь на самый вкусный десерт.
– Ты что Петрушка? Кукла тряпичная, которой этот мудак развлекает себя?
Бьёт по больному, попадая каждым словом в цель, тут и парировать нечем. А вот переубедить заступника стоит.
– Всё нормально Андрей! Правда. Это мой выбор и как друг ты должен его принять. Меня не от чего спасать. Отдыхайте без меня.
Выскочив на улицу, срываюсь на быстрый шаг, мечтая добраться до машины раньше чем Андрей развернёт заступническую миссию.
– Почему так долго?
Не успеваю ответить, замечая как лицо Вадима чуть вытягивается от удивления, а спустя секунду замирает в сердитой гримасе. Оборачиваться не зачем и так понятно чем вызвано недовольство. Инстинктивно втягиваю шею, понимая что Андрей не внял моей просьбе и я между двух огней.
– Потому что иногда всем приходится задерживаться, особенно в конце месяца, – перебивает меня мрачный голос Крутилина.
– Ты страх потеряла?
Выжидающе вскидывает бровь, небрежно сплевывая слюну, едва не себе на мысок ботинка, шагает ко мне, намереваясь перетянуть на свою сторону. Словно я канат, и это состязание решит кто будет обладать правом, забрать трофей в своё личное пользование. Рыцарский турнир, но ни у кого не возникает желания спросить моего мнения. Чего на самом деле хочу я?!
– А ты по другому не умеешь? Только в страхе держать?
Андрей резко хватает меня за руку, сжимая сильно, но всё же бережно, не с целью причинить боль, а скорее оградить от наступающей злости. Такой поворот лишь сильнее злит Вадима, который стиснув зубы агрессивно смотрит на нас исподлобья.
– Не перегибаешь? – пока ещё не громко спрашивает у него Вадим, не успевая притянуть меня к себе. – Сюда иди.
Обращается теперь уже ко мне, хриплым, угрожающим тоном затягиваясь удавкой на горле не смеющему и звука издать, не то что членораздельную речь. Молча, смотрю куда-то мимо него, отыскивая в себе силы шагнуть.
Осознавая все последствия данной ревностной мизансцены, дергаюсь в сторону, но запястье в плотном кольце руки болезненно щелкает в суставе и я отпружинив, возвращаюсь как бумеранг в заботливый захват. Кровь молотом стучит в висках, разбивая на осколки спокойствие, а те надоедливо впиваются в кожу, дискомфортом отзываясь во всем теле.
Видимо Вадим решает, что шоу должно продолжаться. Он бьёт правой. Резко, без замаха, точно в челюсть. Мой вскрик тонет среди круговорота каких-то ругательств и мерзкого хруста, похожего на звук ломающейся кости.
Андрей горбится, опуская голову и я на мгновение сжимаюсь от страха за него, завидев кровь густой нитью свисающей с разбитых губ, повисая в воздухе, пока Андрей не стирает её ладонью. Ему хватает пары секунд, чтобы прийти в себя и ударить навстречу. Расчётливо и опытно попадая сопернику под дых, выбивая кулаком из груди сдавленный выдох. И пользуясь тем, что Вадим не в состоянии сделать вдох или дать отпор, хватает за ворот куртки, вдалбливая в лицо удар за ударом.
– Я охрану вызову, Андрей, прекрати!
И он прекращает, прислоняя практически обмякшее тело Вадима к машине и уходя с поля боя истинным победителем, усаживается на поребрик чуть поодаль от нас.
Жалко смотреть на кровавое месиво вместо лица, но в животе еле заметно теплится гордость и радость, что я могу рассчитывать на покровительство, а Вадим в будущем сможет думать над своими действиями в отношении меня.
Помогаю сесть ему на пассажирское сидение и достав из кармана двери бутылку, предлагаю умыться.
– Лей на голову. Чего зависла?
Беспрекословно выполняю указание, пока Вадим постанывая смывает подсыхающие следы потасовки, разливая на асфальте лужицу сотканную из крови и пыли.
– Давай в больницу, – тревожно шепчу, переминаясь с ноги на ногу.
– Да пошла ты.
Вырастает передо мной в полный рост, зло прищурившись, мешкает, видимо размышляя стоит ли мне съездить по лицу или приберечь наказание до лучших времён. Мы оба замечаем боковым зрением, как Андрей привстает, кидая предупреждение, что готов ко второму раунду, если вдруг Штрих решится на глупость.
Застегивает ветровку и накидывая капюшон на мокрую голову, срывается с места, оставляя меня в покое. Но чувствую своей пятой точкой, что это до поры до времени.
– Какой же ты, всё-таки дурила, – усаживаюсь на корточки между колен Андрея. – Я же просила не устраивать «Ледовое побоище».
– Почему это я дурак? Я потерпевшая сторона, ты же видела, он первый ударил.
Он почти успевает справиться со своими эмоциями, только хищно раздувающиеся ноздри, да горящие глаза, выдают не утихомиренный гнев.
– Я тебя дураком не обзывала. Просто намекнула, что ты поступаешь не мудро связываясь со мной. Этот цирк был ни к чему.
Перевожу взгляд на сбитые костяшки рук, покрытые красной палитрой крови: его и Вадима, содранная кожа наверняка саднит и ноет до одури. Остатками воды обмываю его кисти, слегка дую на распухшие пальцы, а затем касаюсь тёплыми губами пульсирующей от боли кожи.
– Ксюх, тебе нравится так жить?
– Я уже так живу и меня всё устраивает.
Взъевшись на меня из-за ответа, Андрей вскидывая руки, сгребает щёки в охапку и припадает разбитыми губами к моим, вольно врываясь языком в рот, жёстко наказывая и кусая до истомы, до потери пульса от грубости на грани с чем-то дурманящим, забирающим последние остатки разума.
– Не надо, Андрей, – нехотя отстраняюсь, но цепляясь ногтями за ноги Андрея, дабы не рухнуть на землю, потеряв чувствительность в ногах от поцелуя. – Я не такая хорошая и положительная, как кажусь на первый взгляд. И не хочу больше переходить чёрту. Я люблю тебя, как друга.
– Ну-у-у… извини … бля мою вольность.
Впечатывает кулаки в асфальт, вновь разбивая их в кровь, неистово рыча, прожигая во мне дыру. Морщится, пока выуживает из узкого переднего кармана брюк зажигалку. Подкурить получается не сразу, но зажжённая сигарета вдруг начинает потрескивать и дымить от того, что табак сыреет, промокая кровью стекающей с пальцев, зловонно воняя, палёной плотью. Я чувствую подступающую тошноту, сдерживая рвущийся поток брезгливости, проступающий на языке горьковатой влагой отдалённо напоминая о недавно съеденном апельсине.
